Супран ответил как всегда спокойно, с холодком:
— Я бы назвал это слабостью. Государство не лечит души. Оно оперирует числами, логистикой, доходами и расходами. Ты слишком мягкий, Исаран. Ты даже предателей прощаешь.
Исаран смотрит прямо в глаза:
— Да, это правда. Но я не хочу, чтобы Сарнаваром управляли люди, умеющие только карать. Мы уже не племя. Мы не воюем за территорию. Мы — страна. И нам пора учиться жить без крови. Иначе зачем всё это?
Мевран покачал головой:
— Ты не производишь впечатления доброго. Ты производишь впечатление рационального. А это не одно и то же.
Знаешь, с кем тебя чаще всего сравнивают? Я даже заскринил. Том Риддл. После хорошего курса психотерапии.
Тахо, сказала резко, слишком правдиво, слишком долго смотрела на Исарана и попала под влияние его дара:
— Не знаю… Только если внешне. Красавчик — и тот, и другой.
Оскар засмеялся.
— Ладно, — Мевран продолжид. — Второй вариант: Спок из «Стар Трека», ударившийся в христианство. Ты, Исар, уверен, что ты сарнаварец, а не вулканец?
— Всё вы на меня какие-то ярлыки клеите… — устало бросил Исаран.
— А с кем сравнивают меня? — спросил Оскар. — Спорим, с Мэттом Мердоком?
— Слишком банально, — отмахнулся Исаран, рассматривая десерт.
— И всё же — правда, — сказал Мевран.
— А ты, Супран?
— Я ничего не понимаю из ваших аллюзий, — вздохнул тот.
— Вот именно поэтому ты — Атос, — сказал Мевран. — А я — Локи.
— Из марвеловских фильмов? — показала язык Тахо. — До сериального ты не дотягиваешь.
Мевран обернулся к Исарану:
— Ты точно умеешь не только говорить про доброту, Исаран? Ты умеешь жить с тьмой, которую носишь в себе?
Исаран не ответ взгляда.
— Я живу с ней. Каждый день.
И пока жив — держу её на цепи. Ты спросил, умею ли я прощать. Да. Но не забываю. Никогда.
Оскар, сказал, разряжая атмосферу:
— Хоть кто-то из нас честно признал, что умеет "Carpe Jugulum".А я просто хочу выиграть. Без философии. Лучший маркетинг, лучшие речи, сильные союзники. Кто со мной — тот со мной.
Тахо кивнула:
— Если мы ещё можем вот так говорить друг с другом — может, у этой страны правда есть шанс. А я, между прочим, — готическая версия Гермионы Грейнджер. Только харизматичная и опасная.
— А может, ты Беллатрикс Блэк, тоже после хорошей терапии? — усмехнулся Мевран.
— Я с внучкой только первую часть читал! — взмолился Супран. — Объясняйте свои метафоры как нормальные люди!
— Тяжело тебе с нами, старик, — неискренне посочувствовал Мевран. — Ужасные времена настают, когда власть будет у миллениалов.
Оскар, откинувшись на спинку стула задумчиво сказал:
—Кстати о фентези. Не знаю, как вы, а я уже третью ночь брожу по каким-то подземельям во сне. Похоже на дворец. Но не дворец. Иду, всё ниже, и в конце — дверь. Деревянная. Не могу открыть.
Тахо резко спросила:
— Дубовая? С железными накладками? Потолок низкий, как подвал? Три ступеньки вниз перед дверью?
Оскар пожал плечами:
— Да. Примерно так. В этом сне я вижу плохо — как и в жизни. Но похоже.
Мевран, почти шёпотом:
— А справа на стене символ.
Круг, из которого расходятся нити.Одна горит. Каждый раз — другая.
Супран вскинул глаза:
— Прекратите. Что вы делаете? Это розыгрыш?
Исаран добвил, едва слышно:
— Вы тоже там были? А голова? Будто в тисках?
Тахо закрыла лицо руками:
— С самого начала гонки. Один и тот же сон.Я спускаюсь по каменной лестнице. Иногда одна. Иногда с кем-то рядом — но не вижу лиц. Дверь не открывается. Я толкаю её. Я зову. А за ней… что-то важное.
Что-то, что не даёт покоя.
Супран напряжённо вскинулся.
— Совпадение. Просто стресс. Архетипы. Коллективное бессознательное. Всё объяснимо. О Всевышний! Ну будьте же вы взрослыми людьми!
Мевран:
— Но почему мы все видим одно и то же?
Оскар, нервно:
— Может, кто-то внушает это нам? Коллективный гипноз? Или… чей-то дар?
Исаран, по-человечески, без политики:
— А может, мы уже связаны.
Пять человек, прошедших один путь — путь наверх. И теперь…Судьба требует, чтобы мы открыли эту дверь. На самом деле.
Тахо, ровно:
— Ты серьёзно думаешь, что она существует?
Исаран:
— Думаю, если пятерым снится одно и то же — либо нас кто-то ведёт…
Либо мы дошли до точки, где сон и явь перестают быть противоположностями.
Супран ответил напряженно:
— Это уже мистика. Остыньте. Я был в подвалах дворца не раз.Там ничего нет.
Шоланна Кашвад не терпела ни праздности рук, ни праздности ума, ни праздности сердца.
И когда Эко Дзмарива вошёл в приёмную главы Великого семейного плетения Кашвад — при Управлении Плетениями, где воздух пах не бумагой, а тонким жасминовым укором — она вышивала.
Белыми нитями по серому. Почти незаметно, как будто только для себя. Возможно, так и было.
Шоланне было восемьдесят три. И она была… красива. Всё ещё красива — не вопреки возрасту, а внутри него. Кожа — как рисовая бумага, с тонкой паутиной морщин. Волосы — белые, ниспадающие, собранные в сложную причёску. Пальцы — быстрые и точные. Лицо — как икона: неподвижное, строгое, но в глазах жила внимательная, болезненная жизнь.
— Эко Дзмарива, — сказала она, не поднимая взгляда. — У тебя ровная походка. Это хорошо. Пошатывающихся здесь не любят.
— Нтавар Кашвад, — он поклонился, чётко, по протоколу. Не стал приближаться без приглашения.
— Сядь, — кивнула она, откладывая пяльцы. — Я наблюдаю за тобой. Давно. Ты смотришь, как человек, которому всегда немного не по себе от чужой яркости. От тех, кто светит. Кто не стесняется быть в центре. Ты хочешь быть одним из них. И это не стыдно.
Эко замер. Он ничего не успел сказать — она уже шла впереди него. По его же дороге. Будто читала не мысли, а саму суть.
— Ты умен. У тебя хороший дар, полезный. . Ты — не герой. Но ты хочешь быть им. Или хотя бы оказаться рядом, когда будут писать летописи. Я права?
— Возможно, — медленно ответил Эко. Он говорил с ней не как с женщиной, даже не как с главой великого плетения, а как с ветром, к которому нельзя спиной. — Я хочу… значить. Что-то.
— Все хотят, — сказала она. Встала. Медленно, но легко. Подошла ближе. Он почувствовал её запах — травяной, горьковатый. Не духи. Отвар. — И я тебе помогу.
Эко вскинул брови.
— Потому что я вижу: ты не предашь. Пока не предадут тебя. А это значит — ты опасен. Но управляем. Пока ты молод. И ещё — потому что Исаран не станет жскани.
— Почему?
— Потому что он не ваш. Ни твой, ни мой, ни Плетения. Он не нить. Он — проволока, которую вставили в иглу и сказали, что она стала нитью. Да только проволока не вплетает, она рвёт ткань. А ты — тот, кто умеет зашивать.
— Мне нужны такие, — добавила она тише.
Она снова села. Снова взяла пяльцы. И добавила уже почти беззвучно:
— Если не сломаешься. Если сумеешь преступить через свою любовь. Если не решишь, что всё это — про справедливость. Справедливости нет, мальчик мой. Есть великая ткань бытия. И есть те, кто следит, чтобы она не рвалась.
Она не смотрела на него. Просто ткала. Молча. И только потом, как будто между стежками, спросила:
— Ты хочешь быть эскани?
Эко приоткрыл рот, но слова не сразу сложились в смысл.
— Я должен… обсудить это…
Он осёкся.
— Обсудить с Исараном, — рассмеялась Шоланна. Тихо. Без веселья. — Привести его, чтобы он говорил со мной. Чтобы выяснил, где я лгу. О, ты держишься за его дар, как испуганный ребёнок — за материнскую юбку?
Эко вспыхнул. Он чувствовал, как щёки горят. И одновременно — что она спокойна. Эмоциональный фон ровный. Его дар не лгал. Она не переживала. Вообще.
— Он не должен быть эскани, — повторила Шоланна. Спокойно. Как если бы говорила: не оставляй свечу на сквозняке. — Это опасно. Для него. Для Плетения. Для всех.
Эко молчал. В груди было тяжело. Как будто он вдохнул слишком глубоко и не мог выдохнуть.
— Ты ведь понимаешь это, — продолжала она, не глядя на него. — Он может видеть ложь. Но не умеет жить в её присутствии. А власть — это не битва с ложью. Это жизнь в ней. День за днём. Ты знаешь, как он замыкается после каждого предательства?
Эко кивнул. Неуверенно.
— Он хороший, — пробормотал он. — Он хочет делать правильно.
— И это страшно, — отозвалась Шоланна. — Страшнее, чем если бы он был честолюбцем. Пусть бы был следователем. Исповедником в храме. Советником. Кем угодно. Но не светом на вершине башни. Там нужен тот, кто выдержит слепоту толпы. Кто выстоит, когда на тебя льют и восхищение, и яд. Мевран — харизматичен, не опасен в глубине. Тахо — слишком остра, но её можно направлять. Оскар — честен, и люди ему верят. Ты — тонок, умеешь слушать. И умеешь ждать.
Эко вздрогнул.
— Я?..
— Как политический наследник, — просто сказала она. — Если с новым эскани что-то случится.
Она сказала это почти буднично, как будто озвучивала возможный прогноз погоды.
— Я… — он сглотнул. — Я не могу допустить, чтобы он погиб.
— Я тоже, — сказала Шоланна. Глядя прямо в него. И Эко почувствовал резкий всплеск. Дар его рванулся, словно натянутая струна — да, она говорила правду. Шоланна не хочет смерти Исарана. Это было слишком остро, чтобы сомневаться.
— Мы не убиваем, — сказала она тихо. — Мы всего лишь… нарушаем его путь. Так, чтобы он сам захотел сойти с него.
Тишина повисла. Почти святая. Почти мерзкая.
Эко встал. Не знал, почему. Руки дрожали.
— Вы... всё уже решили?
— Нет, — сказала она. — Ещё нет. Мы наблюдаем. Слушаем. И ждём, когда ткань сама подскажет, куда должна лечь нить.
Он вышел. Не поклонившись. Не оглянувшись. И только когда двери закрылись за ним, Шоланна снова взяла в руки пяльцы. И сделала один единственный стежок, почти белым по белому. Почти невидимым. Он шёл медленно. По коридору, выложенному серым камнем. Башмаки не стучали — но в голове звенело. "Ты — не герой. Но ты хочешь быть им." Слова Шоланны не звучали, они жили теперь в нём, как застрявшая заноза. Не больно, но не давая забыться.
Политический наследник. Если с новым эскани что-то случится…
Он не хотел этой мысли. Он не приглашал её. Но она уже сидела — прямо, спокойно, с чашкой настоя в руке — в кресле его сознания.
"Я не тот человек", — подумал он. И тут же услышал: "А кто тогда?"
Мевран? — слишком шумный. Он всё обращает в игру. Народ смеётся — и забывает. Тахо? — сильная, но слишком личная. Её чувства острее разума. Оскар? — да, возможно. Устойчивый. Но слеп. Иногда буквально, иногда — политически. А он, Эко… он всегда смотрел. С детства был тем, кто видел, когда воспитатель устал, а когда — готов помочь. Кто понимал, когда отец сердился, а когда просто боялся за семью. Кто угадывал, кто в классе влюблён, а кто — сломан.
И кто всегда думал, что этого мало.
Он был чувствительным. И считал это слабостью. А теперь… теперь кто-то сказал, что это может быть силой. Что это — достаточно, чтобы стать тем, кто ведёт за собой.
Он остановился у окна. Внизу шумел сад. Где-то далеко — звучала чья-то репетиция: флейта и барабан, нестройно. Сарнавар жил.
А он стоял и думал: Если не я — то кто? Если я — то какой?
Он не хотел предавать Исарана. Но, может быть, спасти его — это и значит отойти от него в сторону? Пусть он останется тем, кто говорит правду. А кто-то другой — будет говорить то, что нужно.
Из блога Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя, Джона Блэкторна из сериала "Сёгун" сарнаварского разлива.
Когда бабушка жены — огонь. В прямом и переносном смысле
Я знал, что женюсь на девушке из сильного семейного плетения. Я знал, что Кашвад — один из столпов государства, что они владеют двадцатой частью земель Сарнавара. Это примерно треть Германии. Я даже знал, что у Лиары есть бабушка. Но я не знал, что её бабушка — Шоланна Кашвад. И, честно, я до сих пор не уверен, что готов к этому знанию. Сорок лет назад Шоланна была совсем другой. Молодая, неудержимая, резкая, как раскалённое лезвие.
Тогда убили её мужа — официально несчастный случай, неофициально — всё указывает на старых врагов плетения: Ленгари.
Что делает женщина в такой ситуации? Пишет заявление? Горюет в уединении? Шоланна? Подожгла их главный дом. Не фигурально. Настоящий, огромный, исторический дом великого плетения Ленгари. А потом — прошла босиком через всю столицу с факелом в руке и сама сдалась властям. Пять лет тюрьмы. После чего вышла… и стала главой плетения Кашвад. Вы не ослышались. Вышла из тюрьмы — и возглавила весь клан. Тот самый клан, который сегодня называют «самым собранным и холодно-расчётливым».
Наверное, в них просто течёт правильная лава. Когда я впервые увидел Шоланну, она смотрела на меня так, будто сканировала мою «нить» — а если не нравлюсь, переплетёт. Она не повышала голос. Не двигалась резко. Но я понял, почему люди, входя в комнату, всегда знают, где она. И да — даже Ленгари больше не пытаются играть с огнём. Иногда мне говорят: «Везёт тебе, Джоэл. Такая семья». Да. Особенно если не забывать мыть за собой чашку и без вопросов чинить бабушкин телефон в котором "все вдруг отключилось".
Запись в блоге Джоэла Хартмана. Апрель, 2025 год
Моя тёща — местный Сириус Блэк. Только её не выжгли с гобелена, а спороли. А потом — вернули. Нет, серьёзно. Если бы семейные плетения Сарнавара вели летописи в стиле «Гарри Поттера», рядом с именем Алайны Кашвад стояла бы чёрная дыра, а потом — золотая нить, вплетённая заново. Потому что её история — это не просто «драма». Это как если бы один сезон сериала «Корона» написал Толкин.
Давайте по порядку. Пока её мать, Шоланна Кашвад, сидела в тюрьме за поджог (да, тот самый поджог дома Ленгари — см. предыдущий пост), 19-летняя Алайна… ушла. Из дома, из плетения, из статуса. И ушла не куда-нибудь, а с представителем того самого вражеского плетения — Ленгари.
Имени его мне так никто и не сказал. О нём не говорят. Даже шёпотом. Даже вино не развязывает язык. (Я пробовал спрашивать. Лиара просто сказала: «Это не имя. Это прошлое».) Они ушли из своих кланов и стали бесплетельными. Жили на границе. Алайна работала медсестрой.
У них был ребёнок. Мальчик. Маарив. Он умер от тяжёлой детской болезни. И вместе с ним, видимо, умерло всё, что держало их вместе. Они расстались.
Каждый вернулся в своё плетение. Прошли ритуал очищения. Начали тянуть свои нити заново.
Алайна Кашвад…
Вот тут становится совсем невероятно. Она вышла замуж за умирающего юношу из союзного плетения. По просьбе его родителей. Чтобы родить ему ребёнка — продолжить его нить. Это звучит почти как обряд, но это было реальное, глубокое, тяжёлое человеческое решение. И — да. Она забеременела. Родила девочку. Лиару. Мою жену. А вот дальше — бонусный уровень: Алайна оказалась настолько сильным врачом (и человеком), что её муж прожил в три раза дольше, чем ему отвели врачи. Он умер, когда Лиаре было 12. Я не знаю, как описать всё это. Моя тёща — женщина, в имени которой боль, подвиг и очень сложные швы. И если кто-то думает, что сарнаварская культура — это просто «кланы и ритуалы», то попробуйте прожить хотя бы один эпизод из этой нити. А я пока пойду, обниму Лиару и помою посуду. Потому что, честно, такие женщины, как она, и её мама, и её бабушка — пугают меня и восхищают одновременно.
#Сарнавар #СемейныеПлетения #Кашвад
10 интересных фактов о сарнаварской монархии — глазами зятя с Запада
Начну с самого растиражированного (и, пожалуй, самого крутого): в Сарнаваре монархия выборная.
— Я бы назвал это слабостью. Государство не лечит души. Оно оперирует числами, логистикой, доходами и расходами. Ты слишком мягкий, Исаран. Ты даже предателей прощаешь.
Исаран смотрит прямо в глаза:
— Да, это правда. Но я не хочу, чтобы Сарнаваром управляли люди, умеющие только карать. Мы уже не племя. Мы не воюем за территорию. Мы — страна. И нам пора учиться жить без крови. Иначе зачем всё это?
Мевран покачал головой:
— Ты не производишь впечатления доброго. Ты производишь впечатление рационального. А это не одно и то же.
Знаешь, с кем тебя чаще всего сравнивают? Я даже заскринил. Том Риддл. После хорошего курса психотерапии.
Тахо, сказала резко, слишком правдиво, слишком долго смотрела на Исарана и попала под влияние его дара:
— Не знаю… Только если внешне. Красавчик — и тот, и другой.
Оскар засмеялся.
— Ладно, — Мевран продолжид. — Второй вариант: Спок из «Стар Трека», ударившийся в христианство. Ты, Исар, уверен, что ты сарнаварец, а не вулканец?
— Всё вы на меня какие-то ярлыки клеите… — устало бросил Исаран.
— А с кем сравнивают меня? — спросил Оскар. — Спорим, с Мэттом Мердоком?
— Слишком банально, — отмахнулся Исаран, рассматривая десерт.
— И всё же — правда, — сказал Мевран.
— А ты, Супран?
— Я ничего не понимаю из ваших аллюзий, — вздохнул тот.
— Вот именно поэтому ты — Атос, — сказал Мевран. — А я — Локи.
— Из марвеловских фильмов? — показала язык Тахо. — До сериального ты не дотягиваешь.
Мевран обернулся к Исарану:
— Ты точно умеешь не только говорить про доброту, Исаран? Ты умеешь жить с тьмой, которую носишь в себе?
Исаран не ответ взгляда.
— Я живу с ней. Каждый день.
И пока жив — держу её на цепи. Ты спросил, умею ли я прощать. Да. Но не забываю. Никогда.
Оскар, сказал, разряжая атмосферу:
— Хоть кто-то из нас честно признал, что умеет "Carpe Jugulum".А я просто хочу выиграть. Без философии. Лучший маркетинг, лучшие речи, сильные союзники. Кто со мной — тот со мной.
Тахо кивнула:
— Если мы ещё можем вот так говорить друг с другом — может, у этой страны правда есть шанс. А я, между прочим, — готическая версия Гермионы Грейнджер. Только харизматичная и опасная.
— А может, ты Беллатрикс Блэк, тоже после хорошей терапии? — усмехнулся Мевран.
— Я с внучкой только первую часть читал! — взмолился Супран. — Объясняйте свои метафоры как нормальные люди!
— Тяжело тебе с нами, старик, — неискренне посочувствовал Мевран. — Ужасные времена настают, когда власть будет у миллениалов.
Оскар, откинувшись на спинку стула задумчиво сказал:
—Кстати о фентези. Не знаю, как вы, а я уже третью ночь брожу по каким-то подземельям во сне. Похоже на дворец. Но не дворец. Иду, всё ниже, и в конце — дверь. Деревянная. Не могу открыть.
Тахо резко спросила:
— Дубовая? С железными накладками? Потолок низкий, как подвал? Три ступеньки вниз перед дверью?
Оскар пожал плечами:
— Да. Примерно так. В этом сне я вижу плохо — как и в жизни. Но похоже.
Мевран, почти шёпотом:
— А справа на стене символ.
Круг, из которого расходятся нити.Одна горит. Каждый раз — другая.
Супран вскинул глаза:
— Прекратите. Что вы делаете? Это розыгрыш?
Исаран добвил, едва слышно:
— Вы тоже там были? А голова? Будто в тисках?
Тахо закрыла лицо руками:
— С самого начала гонки. Один и тот же сон.Я спускаюсь по каменной лестнице. Иногда одна. Иногда с кем-то рядом — но не вижу лиц. Дверь не открывается. Я толкаю её. Я зову. А за ней… что-то важное.
Что-то, что не даёт покоя.
Супран напряжённо вскинулся.
— Совпадение. Просто стресс. Архетипы. Коллективное бессознательное. Всё объяснимо. О Всевышний! Ну будьте же вы взрослыми людьми!
Мевран:
— Но почему мы все видим одно и то же?
Оскар, нервно:
— Может, кто-то внушает это нам? Коллективный гипноз? Или… чей-то дар?
Исаран, по-человечески, без политики:
— А может, мы уже связаны.
Пять человек, прошедших один путь — путь наверх. И теперь…Судьба требует, чтобы мы открыли эту дверь. На самом деле.
Тахо, ровно:
— Ты серьёзно думаешь, что она существует?
Исаран:
— Думаю, если пятерым снится одно и то же — либо нас кто-то ведёт…
Либо мы дошли до точки, где сон и явь перестают быть противоположностями.
Супран ответил напряженно:
— Это уже мистика. Остыньте. Я был в подвалах дворца не раз.Там ничего нет.
Глава 5
Шоланна Кашвад не терпела ни праздности рук, ни праздности ума, ни праздности сердца.
И когда Эко Дзмарива вошёл в приёмную главы Великого семейного плетения Кашвад — при Управлении Плетениями, где воздух пах не бумагой, а тонким жасминовым укором — она вышивала.
Белыми нитями по серому. Почти незаметно, как будто только для себя. Возможно, так и было.
Шоланне было восемьдесят три. И она была… красива. Всё ещё красива — не вопреки возрасту, а внутри него. Кожа — как рисовая бумага, с тонкой паутиной морщин. Волосы — белые, ниспадающие, собранные в сложную причёску. Пальцы — быстрые и точные. Лицо — как икона: неподвижное, строгое, но в глазах жила внимательная, болезненная жизнь.
— Эко Дзмарива, — сказала она, не поднимая взгляда. — У тебя ровная походка. Это хорошо. Пошатывающихся здесь не любят.
— Нтавар Кашвад, — он поклонился, чётко, по протоколу. Не стал приближаться без приглашения.
— Сядь, — кивнула она, откладывая пяльцы. — Я наблюдаю за тобой. Давно. Ты смотришь, как человек, которому всегда немного не по себе от чужой яркости. От тех, кто светит. Кто не стесняется быть в центре. Ты хочешь быть одним из них. И это не стыдно.
Эко замер. Он ничего не успел сказать — она уже шла впереди него. По его же дороге. Будто читала не мысли, а саму суть.
— Ты умен. У тебя хороший дар, полезный. . Ты — не герой. Но ты хочешь быть им. Или хотя бы оказаться рядом, когда будут писать летописи. Я права?
— Возможно, — медленно ответил Эко. Он говорил с ней не как с женщиной, даже не как с главой великого плетения, а как с ветром, к которому нельзя спиной. — Я хочу… значить. Что-то.
— Все хотят, — сказала она. Встала. Медленно, но легко. Подошла ближе. Он почувствовал её запах — травяной, горьковатый. Не духи. Отвар. — И я тебе помогу.
Эко вскинул брови.
— Потому что я вижу: ты не предашь. Пока не предадут тебя. А это значит — ты опасен. Но управляем. Пока ты молод. И ещё — потому что Исаран не станет жскани.
— Почему?
— Потому что он не ваш. Ни твой, ни мой, ни Плетения. Он не нить. Он — проволока, которую вставили в иглу и сказали, что она стала нитью. Да только проволока не вплетает, она рвёт ткань. А ты — тот, кто умеет зашивать.
— Мне нужны такие, — добавила она тише.
Она снова села. Снова взяла пяльцы. И добавила уже почти беззвучно:
— Если не сломаешься. Если сумеешь преступить через свою любовь. Если не решишь, что всё это — про справедливость. Справедливости нет, мальчик мой. Есть великая ткань бытия. И есть те, кто следит, чтобы она не рвалась.
Она не смотрела на него. Просто ткала. Молча. И только потом, как будто между стежками, спросила:
— Ты хочешь быть эскани?
Эко приоткрыл рот, но слова не сразу сложились в смысл.
— Я должен… обсудить это…
Он осёкся.
— Обсудить с Исараном, — рассмеялась Шоланна. Тихо. Без веселья. — Привести его, чтобы он говорил со мной. Чтобы выяснил, где я лгу. О, ты держишься за его дар, как испуганный ребёнок — за материнскую юбку?
Эко вспыхнул. Он чувствовал, как щёки горят. И одновременно — что она спокойна. Эмоциональный фон ровный. Его дар не лгал. Она не переживала. Вообще.
— Он не должен быть эскани, — повторила Шоланна. Спокойно. Как если бы говорила: не оставляй свечу на сквозняке. — Это опасно. Для него. Для Плетения. Для всех.
Эко молчал. В груди было тяжело. Как будто он вдохнул слишком глубоко и не мог выдохнуть.
— Ты ведь понимаешь это, — продолжала она, не глядя на него. — Он может видеть ложь. Но не умеет жить в её присутствии. А власть — это не битва с ложью. Это жизнь в ней. День за днём. Ты знаешь, как он замыкается после каждого предательства?
Эко кивнул. Неуверенно.
— Он хороший, — пробормотал он. — Он хочет делать правильно.
— И это страшно, — отозвалась Шоланна. — Страшнее, чем если бы он был честолюбцем. Пусть бы был следователем. Исповедником в храме. Советником. Кем угодно. Но не светом на вершине башни. Там нужен тот, кто выдержит слепоту толпы. Кто выстоит, когда на тебя льют и восхищение, и яд. Мевран — харизматичен, не опасен в глубине. Тахо — слишком остра, но её можно направлять. Оскар — честен, и люди ему верят. Ты — тонок, умеешь слушать. И умеешь ждать.
Эко вздрогнул.
— Я?..
— Как политический наследник, — просто сказала она. — Если с новым эскани что-то случится.
Она сказала это почти буднично, как будто озвучивала возможный прогноз погоды.
— Я… — он сглотнул. — Я не могу допустить, чтобы он погиб.
— Я тоже, — сказала Шоланна. Глядя прямо в него. И Эко почувствовал резкий всплеск. Дар его рванулся, словно натянутая струна — да, она говорила правду. Шоланна не хочет смерти Исарана. Это было слишком остро, чтобы сомневаться.
— Мы не убиваем, — сказала она тихо. — Мы всего лишь… нарушаем его путь. Так, чтобы он сам захотел сойти с него.
Тишина повисла. Почти святая. Почти мерзкая.
Эко встал. Не знал, почему. Руки дрожали.
— Вы... всё уже решили?
— Нет, — сказала она. — Ещё нет. Мы наблюдаем. Слушаем. И ждём, когда ткань сама подскажет, куда должна лечь нить.
Он вышел. Не поклонившись. Не оглянувшись. И только когда двери закрылись за ним, Шоланна снова взяла в руки пяльцы. И сделала один единственный стежок, почти белым по белому. Почти невидимым. Он шёл медленно. По коридору, выложенному серым камнем. Башмаки не стучали — но в голове звенело. "Ты — не герой. Но ты хочешь быть им." Слова Шоланны не звучали, они жили теперь в нём, как застрявшая заноза. Не больно, но не давая забыться.
Политический наследник. Если с новым эскани что-то случится…
Он не хотел этой мысли. Он не приглашал её. Но она уже сидела — прямо, спокойно, с чашкой настоя в руке — в кресле его сознания.
"Я не тот человек", — подумал он. И тут же услышал: "А кто тогда?"
Мевран? — слишком шумный. Он всё обращает в игру. Народ смеётся — и забывает. Тахо? — сильная, но слишком личная. Её чувства острее разума. Оскар? — да, возможно. Устойчивый. Но слеп. Иногда буквально, иногда — политически. А он, Эко… он всегда смотрел. С детства был тем, кто видел, когда воспитатель устал, а когда — готов помочь. Кто понимал, когда отец сердился, а когда просто боялся за семью. Кто угадывал, кто в классе влюблён, а кто — сломан.
И кто всегда думал, что этого мало.
Он был чувствительным. И считал это слабостью. А теперь… теперь кто-то сказал, что это может быть силой. Что это — достаточно, чтобы стать тем, кто ведёт за собой.
Он остановился у окна. Внизу шумел сад. Где-то далеко — звучала чья-то репетиция: флейта и барабан, нестройно. Сарнавар жил.
А он стоял и думал: Если не я — то кто? Если я — то какой?
Он не хотел предавать Исарана. Но, может быть, спасти его — это и значит отойти от него в сторону? Пусть он останется тем, кто говорит правду. А кто-то другой — будет говорить то, что нужно.
***
Из блога Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя, Джона Блэкторна из сериала "Сёгун" сарнаварского разлива.
Когда бабушка жены — огонь. В прямом и переносном смысле
Я знал, что женюсь на девушке из сильного семейного плетения. Я знал, что Кашвад — один из столпов государства, что они владеют двадцатой частью земель Сарнавара. Это примерно треть Германии. Я даже знал, что у Лиары есть бабушка. Но я не знал, что её бабушка — Шоланна Кашвад. И, честно, я до сих пор не уверен, что готов к этому знанию. Сорок лет назад Шоланна была совсем другой. Молодая, неудержимая, резкая, как раскалённое лезвие.
Тогда убили её мужа — официально несчастный случай, неофициально — всё указывает на старых врагов плетения: Ленгари.
Что делает женщина в такой ситуации? Пишет заявление? Горюет в уединении? Шоланна? Подожгла их главный дом. Не фигурально. Настоящий, огромный, исторический дом великого плетения Ленгари. А потом — прошла босиком через всю столицу с факелом в руке и сама сдалась властям. Пять лет тюрьмы. После чего вышла… и стала главой плетения Кашвад. Вы не ослышались. Вышла из тюрьмы — и возглавила весь клан. Тот самый клан, который сегодня называют «самым собранным и холодно-расчётливым».
Наверное, в них просто течёт правильная лава. Когда я впервые увидел Шоланну, она смотрела на меня так, будто сканировала мою «нить» — а если не нравлюсь, переплетёт. Она не повышала голос. Не двигалась резко. Но я понял, почему люди, входя в комнату, всегда знают, где она. И да — даже Ленгари больше не пытаются играть с огнём. Иногда мне говорят: «Везёт тебе, Джоэл. Такая семья». Да. Особенно если не забывать мыть за собой чашку и без вопросов чинить бабушкин телефон в котором "все вдруг отключилось".
Запись в блоге Джоэла Хартмана. Апрель, 2025 год
Моя тёща — местный Сириус Блэк. Только её не выжгли с гобелена, а спороли. А потом — вернули. Нет, серьёзно. Если бы семейные плетения Сарнавара вели летописи в стиле «Гарри Поттера», рядом с именем Алайны Кашвад стояла бы чёрная дыра, а потом — золотая нить, вплетённая заново. Потому что её история — это не просто «драма». Это как если бы один сезон сериала «Корона» написал Толкин.
Давайте по порядку. Пока её мать, Шоланна Кашвад, сидела в тюрьме за поджог (да, тот самый поджог дома Ленгари — см. предыдущий пост), 19-летняя Алайна… ушла. Из дома, из плетения, из статуса. И ушла не куда-нибудь, а с представителем того самого вражеского плетения — Ленгари.
Имени его мне так никто и не сказал. О нём не говорят. Даже шёпотом. Даже вино не развязывает язык. (Я пробовал спрашивать. Лиара просто сказала: «Это не имя. Это прошлое».) Они ушли из своих кланов и стали бесплетельными. Жили на границе. Алайна работала медсестрой.
У них был ребёнок. Мальчик. Маарив. Он умер от тяжёлой детской болезни. И вместе с ним, видимо, умерло всё, что держало их вместе. Они расстались.
Каждый вернулся в своё плетение. Прошли ритуал очищения. Начали тянуть свои нити заново.
Алайна Кашвад…
Вот тут становится совсем невероятно. Она вышла замуж за умирающего юношу из союзного плетения. По просьбе его родителей. Чтобы родить ему ребёнка — продолжить его нить. Это звучит почти как обряд, но это было реальное, глубокое, тяжёлое человеческое решение. И — да. Она забеременела. Родила девочку. Лиару. Мою жену. А вот дальше — бонусный уровень: Алайна оказалась настолько сильным врачом (и человеком), что её муж прожил в три раза дольше, чем ему отвели врачи. Он умер, когда Лиаре было 12. Я не знаю, как описать всё это. Моя тёща — женщина, в имени которой боль, подвиг и очень сложные швы. И если кто-то думает, что сарнаварская культура — это просто «кланы и ритуалы», то попробуйте прожить хотя бы один эпизод из этой нити. А я пока пойду, обниму Лиару и помою посуду. Потому что, честно, такие женщины, как она, и её мама, и её бабушка — пугают меня и восхищают одновременно.
#Сарнавар #СемейныеПлетения #Кашвад
***
10 интересных фактов о сарнаварской монархии — глазами зятя с Запада
Начну с самого растиражированного (и, пожалуй, самого крутого): в Сарнаваре монархия выборная.
