Да-да, правителя или правительницу (пол — вообще не вопрос, никто не парится) выбирают. Предпочтительный возраст — от 35 до 55, формально эскани избирается пожизненно. Хотя, как показывает практика, многие отрекаются к 75 годам. Учитывая, что средняя продолжительность жизни сарнаварцев куда выше, чем, скажем, в Штатах, — в 75 ты здесь ещё бодрый, гибкий и с даром. Вот бабушка моей жены, Шоланна Кашвад, например — ей 83, и она ещё ого-го! Погуглите, серьёзно. Найдёте десяток фото с приёмов и заседаний. И да, это та самая Шоланна — легенда.
Супруг или супруга эскани — никто. Ну, в смысле, не имеет отношения к управлению страной. Более того — чтобы жить с эскани под одной крышей, нужно… устроиться работать во дворец! Вот вам факт: жена предыдущего эскани, профессор филологии, официально числилась «смотрительницей завтраков». То есть буквально готовила мужу омлет, целовала в щёку и убегала преподавать классику сарнаварской поэзии.
Дети эскани тоже не халявят. С шестнадцати лет — только с трудовой. Обычно начинают как вестники (по сути, молодые дворцовые курьеры) или помощники уборщиков, или на кухне, или в саду, или ещё что.
Обязанность эскани — слушать. Буквально. В расписании каждой недели — открытые приёмы, где любой житель может прийти и высказать претензию, жалобу, идею. Эскани должен слушать лично. Хоть фермер, хоть композитор, хоть подросток с эссе. Отказаться — потеря лица. Повысить голос — почти преступление.
Эскани — формально бесплетельный. Он или она выходит из своего семейного плетения, когда принимает титул. Символически — вплетается в страну целиком. То есть да, у него есть семья, возможно даже клан, но юридически он — «бесплетельный». Самый главный.
Во дворце нет охраны в привычном смысле. Нет телохранителей с серьёзными лицами. Есть охпанас — они вооружены, каждый из них имеет дар. Но формально они охраняют не эскани и его семью, а... государственное имущество. Вроде вазочек, статуэток, картин, наборных полов, которым двести лет. Ну и эскани — типа заодно.
У эскани нет короны. И вообще — никаких украшений. Не потому что скромничают. Это принцип. Эскани — «нить, вплетённая в общее», а не отдельная от него драгоценность. Ни перстней, ни брошей, ни даже именной булавки. Да, даже если бабушка подарила. Всё, что носит эскани — часть функционального наряда. Даже символ власти — не украшение, а тканый ремешок на лоб. И тот надевается только на инаугурации и снимается в момент отречения. Остальное время — хранится в ящике под охраной. Символ власти не должен блистать — он должен напоминать.
Эскани обязан жить во дворце. Каждый эскани живёт в Доме Народа (так они называют дворец) и не может переехать «в своё» или «на дачу». Здание открыто для экскурсий, у него есть публичная библиотека, залы дебатов, музыкальный салон. Но личные покои — отделены.
Эскани не имеет личных доходов. Даже если до избрания был миллионером — всё переводится в траст. Во время срока он или она получает фиксированную «зарплату служения», довольно скромную. Хотите роскоши? Это не та работа. Это не про «жить красиво», а про «жить на виду».
Каждый эскани обязан быть мастером трёх дел. Это не формальность. Согласно философии Сарнавара, счастлив и целен тот, кто умеет делать три дела: для тела, для души и для пользы. Собственно, дело для пользы в случае эскани — управление государством. И ещё два хобби. Одно для развития разума, другое — для развития тела. Вот такая она, сарнаварская монархия: странная, красивая, немного театральная — но удивительно живая. Пишите, если хотите разбор инаугурационного обряда — он вообще как опера. Жду не дождусь посмотреть. Те кто видел предыдущую, говорят: просто бомба!
@joel_sarnavarblog
Пост для тех, кто не боится длинных абзацев и сарнаварской специфики.
Итак, дамы и господа. Или как говорят Сарнаварцы: нтавары... Пользуясь тем, что я всё ещё глупый варвар — сарнаварский Джон Блэкторн, я продолжаю своё хобби: иногда хожу хвостом за уважаемыми людьми семейного плетения Кашвад и задаю им дурацкие вопросы. (Уточню для новеньких: здесь уважаемым считается любой человек, приносящий пользу. Старший по уборке в семейном плетении имеет столько же веса, как старейшина или главный юрист. Если вы смотрели «Аббатство Даунтон», забудьте всё, что вы там видели.)
Так вот, сегодня я пошёл к главному психологу плетения Кашвад — невероятно деликатной и вежливой женщине с даром видеть глубинные поведенческие паттерны. И я принёс ей вопрос, который мне задавали в комментариях уже двадцать шесть раз (да, я считал):
— Какова вероятность, что у моего фаворита на пост эскани действительно расстройство аутистического спектра?
Я передал вопрос максимально корректно, как мог. В ответ она посмотрела на меня, кивнула, и сказала примерно следующее:
«Мы не ставим диагнозы по публичным выступлениям. Но многие из нас замечают, что его поведенческие особенности — сосредоточенность, избегание зрительного контакта, реакция на неожиданное прикосновение, абсолютная приверженность правде — укладываются в спектр. Однако это не “недостаток”, а, возможно, часть структуры его дара. У нас вообще нет привычки отделять личность от дара или от способа, которым она вплетена в общественную ткань. Здесь не важно, как ты “не такой”. Важно, какой нитью ты себя вплетаешь».
Я уточнил, значит ли это, что если бы у кандидата действительно был РАС — это не стало бы проблемой. Она улыбнулась: «Проблемой это может стать только в культуре, где нормы важнее смысла. Если человек справляется со своими обязанностями, ничто не может быть преградой».
Потом она ушла на собрание по профилактике эмоционального выгорания у наставников-кураторов. (Да, у них такое тоже бывает). Так что вот вам ответ. А теперь, по старой традиции: Жду ваших версий, предположений, мемов, и, разумеется, новых глупых вопросов. (Желательно не про магнетизм скрипки Исарана. Об этом у меня будет отдельный пост. И, возможно, подкаст. И, возможно, художественный фильм.)
@joel_sarnavarblog.
"Не упоминай Бруно-но-но..." (с сарнаварским уклоном)
Друзья. Читатели. Соотечественники по чаю и хронике. Пожалуйста, сделайте мне одолжение и напомните никогда не упоминать Исарана при бабуле Кашвад. Никогда.
Мы как-то заговорили о дебатах, и я, как вежливый идиот, решил вставить:
— А вы знаете, что, по последним опросам, Исаран...
И тут она выпрямилась. Молча. Молча, как финальный босс в игре, которую ты не сохранял последние два часа. Глянула так, что я ощутил себя не мужем её внучки, а ошибкой на генетическом уровне.
Сказала:
— Прошу не упоминать этого кандидата при мне. Этого рыжего выскочки слишком много в медийном пространстве.
Рыжего выскочки! Это учитывая что две трети семейного плетения Кашвад рыжие, ха!
И ушла. Молча. Шаль развевается. Кадр из исторической драмы. Слышалось эхо: "Не вспоминай Иса-ра-на на на на..." Учитывая, что я обычно просто: а) ем её булочки б) чиню ей планшет в) и таскаю что-нибудь тяжёлое, если ей надо перенести что то тяжёлое, и обычно она ко мне благосклонна...
Ауч, это было жёстко.
Лайна Вертхайа познакомилась с Исараном, когда только вернулась из-за границы. Они не разу не пересеклись во Внешнем Мире, что забавно, особенно учитывая домоседство сарнаварцев и страсть ее редко путешествующих соотечественников ко встречам за границей. Ее встречали молча. Никто не обнимал, никто не упрекал. Она знала, что ходят разговоры. Что в плетении за неё вступился только один человек — Эко Дзмарива, младший сын главы из средних плетений, юноша с хорошими перспективами и тонкой душой. Он, говорят, даже уговаривал мать Лайны. Мол, не рубите, дайте шанс. Она — не испорченная, а растерянная.
Лайна попала в аварию за границей, будучи пьяной. Сбила пешехода, пожилого мужчину.
Она не скрылась с места. Даже осталась до приезда полиции. Но когда поняла, какие последствия ей грозят, предложила деньгами "уладить" дело — через знакомых, через адвоката.
Именно попытка дать взятку, а не сама авария, оставила пятно.
Однажды на вечеринке — в состоянии полуопьянения и с саркастичной бравадой — Лайна публично высмеяла другую девушку из Сарнавара. Прямо на людях, перед иностранцами.
Эта девушка была из малого плетения, робкая, с акцентом. Лайна пошутила про "деревню и нити, сплетённые из навоза". Ей тогда казалось, что это остроумно.
Позже она извинялась. Позже — много раз вспоминала со стыдом. Но в хрониках плетений это остались как "слова, произнесённые в слабый час", за которые плетения не вступаются.
У Лайны — не очень сильный дар, но он есть. Когда-то она использовала его, чтобы влиять на решения экзаменатора, преподавателя в одном из университетов в Италии.
Дар позволял ей вызывать кратковременную эмпатию, почти внушение симпатии.
Когда это раскрылось — она не была наказана законом, ведь нигде кроме Сарнавара не живут одеренныемлюди, и законом одаренность не регулируется. Но использовать дар на не одаренного это...бесчестье.
На одном международном фестивале в Вене она закрутила бурный роман с мужчиной — канадцем, женатым. Он ушёл из семьи, бросил работу, последовал за ней.
Через полгода она ушла от него. Он попытался покончить с собой. Остался жив, но в психиатрии. Именно это оставило пятно на не репутации. Не сам роман, а равнодушие к последствиям.
Лайну не изгнали. Но с ней перестали считаться, как с равной. Молодёжь плетений сторонится. Старшие считают её "горячей головушкой, которую слишком много раз прощали".
А она, наигравшись во внешнемирную вольницу захотела домой. Где ее не ждали..
Она танцевала до рассвета в дешёвых клубах, писала странные эссе на курсах культурной теории, спала с теми, кто был рядом, смеялась громче, чем следовало, и уходила, когда начинало болеть. Всё это — не преступление. Но в Сарнаваре даже свобода имела свой ритм, свою нить.
Эко встретился с ней в чайной. Говорил осторожно, как с раненой.
— Есть один человек, — сказал он. — Не из плетения. То есть формально — бесплетельный. Но тебе он может подойти. Он не задаёт лишних вопросов.
Лайна хотела отмахнуться. Кто он ей, этот политик-недоросль, чтобы сватать ей друзей? Но согласилась. От скуки, из вежливости, а может — из отчаяния.
Они встретились на набережной, у старого моста. Исаран пришёл раньше. Сидел, опершись спиной о камень, и кормил лебедей.
Он не встал, когда она подошла. Только взглянул — и тихо кивнул.
— Ты Лайна, — сказал.
— А ты — не любишь формальности, — усмехнулась она.
Он пожал плечами.
— Они всё равно не работают, если человек неискренен.
Никакой растерянности. Никакой оценки. Ни взгляда на ноги, ни скольжения по телу. Просто ровный, открытый взгляд — в глаза. Это было неожиданно. Не потому что она не привыкла, а потому что в ней самой всё было сжато: то ли ожиданием осуждения, то ли жаждой быть понятой. Или хотя бы не отторгнутой сразу.
Они начали говорить — ни о чём. О погоде. О хлебе, которым он кормил лебедей. О шуме трамваев. Она вставляла колкости. Её любимый стиль. Немного уколоть — чтобы никто не подошёл слишком близко.
— Тебя не смущает, что я... ну, не самая приличная репутация у меня?
Он пожал плечами:
— Репутация — это то, что говорят, когда не могут спросить напрямую. А ты здесь. Я могу спросить, если нужно.
Лайна усмехнулась.
— Ну спроси.
— Хочешь быть честной?
Она замолчала. Потом сказала:
— Очень. Но не всегда получается.
— У всех не получается. Ну, кроме меня и ещё семнадцати человек в Сарнаваре, кому "посчастливилось" родиться с даром "разрешения лжи".
Он говорил это без укоров. Без тона старшего. Без этой сарнаварской снисходительности, которой она так боялась. Как будто знал. Как будто прошёл через своё. Только ничего не объяснял.
— А тебе неинтересно, что я делала там, во Внешнем Мире?
— Нет, я и так все знаю, — ответил он. — Интересно, зачем ты это делала. Но это ты сама решишь — рассказывать или нет.
Она почувствовала, как будто из неё вынули крюк, на котором он полжизни висела. Не разоблачили. Не простили. Просто отпустили.
Потом они говорили ещё. Долго. Уже неважно о чём. Важно было, как он слушал. Не как мужчина женщину, от которой он чего-то ждёт, неважно даже чего, просто необременительного романа или чего-то большего. А как человек — человека. Уставшего, но всё ещё живого.
И Лайна вдруг подумала, что не знает — влюбляется ли. Но точно знает, что здесь можно молчать, и тебя не испугаются.
Впрочем увы, надолго ее не хватило. Ей тяжело было рядом с ним, таким правильным и цельным.
Она не может. Просто не может.
Политика — это красиво на расстоянии. В газетах, в хрониках, в фильмах с крупными планами и торжественной музыкой. Но в реальности — это мясорубка. Давление. Бесконечная открытость. Жизнь, в которой твой голос и взгляд, и даже то, как ты держишь чашку — всё может быть истолковано. Ошибочно. Навсегда.
А Исаран. Он идёт туда, как рыба из аквариума океан. Без страха. Как будто не может иначе. Как будто в нём встроено это стремление служить. Не ради власти. А потому что, если не он, то кто?
А она — она не готова стать чьим-то отражением. Не готова стоять рядом, когда рядом — значит под лупой. Её не учили этому. У неё нет этой сдержанности, этой политической тактичности, этой вечной собранности.
Она же пыталась! Да, она отталкивала его. Да, обижалась. Придиралась. Молчала, когда надо было говорить, и говорила, когда лучше было молчать.
Она хотела, чтобы он ушёл сам. Чтобы это было его решением. Чтобы можно было сказать: "Ну вот, видишь? Ты сам всё понял. Я тебе не подхожу."
Но он не ушёл.
Он всё принимает. Терпит. Спокойно, как будто её срывы — это просто ветер. Как будто её страх — не смертельно важен. Как будто она имеет право на всё это — и всё равно остаётся рядом.
А она — не выдерживает этого милосердия. Её подтачивает не критика, а доброта. Он не борется, не спорит, не обвиняет. Он просто остаётся.
И от этого ей ещё хуже.
Она не может уйти — потому что любит.
Она не может остаться — потому что не верит, что сможет быть рядом и не сломаться.
А он... Он смотрит на неё, как будто всё ещё верит. В неё.
И она — почти — его за это ненавидит.
Галерея на Каса-Авинида пахла лаком, кофе и тонкими духами.
Когда Лайна вошла, менеджер поспешил навстречу, торжествующе улыбаясь.
— Покупатель ждёт вас в зале с серией "Обречённая симметрия", — шепнул он. — Сказал, имя не имеет значения. Но... вы поймёте.
Она поняла, как только вошла. Спина, выпрямленная под плащом цвета чёрного янтаря. Жемчуг, вплетённый в серебро волос. И взгляд — когда Шоланна Кашвад обернулась, время внутри галереи будто бы слегка дрогнуло.
— Девушка из плетения Вертхайа... или всё же Лайна, — произнесла та с вежливым холодом. — Ваши работы изумительно тревожны. И — удивительно честные. Вы действительно талантливая художница. Настоящая. Живая.
Лайна кивнула, сухо поблагодарив. Горло перехватило — не от страха, а от напряжения, как при первых мазках по идеально чистому холсту.
— Я вижу в них борьбу. Страх и притяжение. Удержание и бегство. Всё это — о нём, верно?
Молчание повисло между ними, как занавес.
— Я не обсуждаю личное... — начала Лайна.
— А я и не прошу, — перебила Шоланна, подойдя ближе. Голос её стал мягче. — Я лишь констатирую. Тебе ведь нужен был только толчок, чтобы уйти, не так ли?
Супруг или супруга эскани — никто. Ну, в смысле, не имеет отношения к управлению страной. Более того — чтобы жить с эскани под одной крышей, нужно… устроиться работать во дворец! Вот вам факт: жена предыдущего эскани, профессор филологии, официально числилась «смотрительницей завтраков». То есть буквально готовила мужу омлет, целовала в щёку и убегала преподавать классику сарнаварской поэзии.
Дети эскани тоже не халявят. С шестнадцати лет — только с трудовой. Обычно начинают как вестники (по сути, молодые дворцовые курьеры) или помощники уборщиков, или на кухне, или в саду, или ещё что.
Обязанность эскани — слушать. Буквально. В расписании каждой недели — открытые приёмы, где любой житель может прийти и высказать претензию, жалобу, идею. Эскани должен слушать лично. Хоть фермер, хоть композитор, хоть подросток с эссе. Отказаться — потеря лица. Повысить голос — почти преступление.
Эскани — формально бесплетельный. Он или она выходит из своего семейного плетения, когда принимает титул. Символически — вплетается в страну целиком. То есть да, у него есть семья, возможно даже клан, но юридически он — «бесплетельный». Самый главный.
Во дворце нет охраны в привычном смысле. Нет телохранителей с серьёзными лицами. Есть охпанас — они вооружены, каждый из них имеет дар. Но формально они охраняют не эскани и его семью, а... государственное имущество. Вроде вазочек, статуэток, картин, наборных полов, которым двести лет. Ну и эскани — типа заодно.
У эскани нет короны. И вообще — никаких украшений. Не потому что скромничают. Это принцип. Эскани — «нить, вплетённая в общее», а не отдельная от него драгоценность. Ни перстней, ни брошей, ни даже именной булавки. Да, даже если бабушка подарила. Всё, что носит эскани — часть функционального наряда. Даже символ власти — не украшение, а тканый ремешок на лоб. И тот надевается только на инаугурации и снимается в момент отречения. Остальное время — хранится в ящике под охраной. Символ власти не должен блистать — он должен напоминать.
Эскани обязан жить во дворце. Каждый эскани живёт в Доме Народа (так они называют дворец) и не может переехать «в своё» или «на дачу». Здание открыто для экскурсий, у него есть публичная библиотека, залы дебатов, музыкальный салон. Но личные покои — отделены.
Эскани не имеет личных доходов. Даже если до избрания был миллионером — всё переводится в траст. Во время срока он или она получает фиксированную «зарплату служения», довольно скромную. Хотите роскоши? Это не та работа. Это не про «жить красиво», а про «жить на виду».
Каждый эскани обязан быть мастером трёх дел. Это не формальность. Согласно философии Сарнавара, счастлив и целен тот, кто умеет делать три дела: для тела, для души и для пользы. Собственно, дело для пользы в случае эскани — управление государством. И ещё два хобби. Одно для развития разума, другое — для развития тела. Вот такая она, сарнаварская монархия: странная, красивая, немного театральная — но удивительно живая. Пишите, если хотите разбор инаугурационного обряда — он вообще как опера. Жду не дождусь посмотреть. Те кто видел предыдущую, говорят: просто бомба!
****
@joel_sarnavarblog
Пост для тех, кто не боится длинных абзацев и сарнаварской специфики.
Итак, дамы и господа. Или как говорят Сарнаварцы: нтавары... Пользуясь тем, что я всё ещё глупый варвар — сарнаварский Джон Блэкторн, я продолжаю своё хобби: иногда хожу хвостом за уважаемыми людьми семейного плетения Кашвад и задаю им дурацкие вопросы. (Уточню для новеньких: здесь уважаемым считается любой человек, приносящий пользу. Старший по уборке в семейном плетении имеет столько же веса, как старейшина или главный юрист. Если вы смотрели «Аббатство Даунтон», забудьте всё, что вы там видели.)
Так вот, сегодня я пошёл к главному психологу плетения Кашвад — невероятно деликатной и вежливой женщине с даром видеть глубинные поведенческие паттерны. И я принёс ей вопрос, который мне задавали в комментариях уже двадцать шесть раз (да, я считал):
— Какова вероятность, что у моего фаворита на пост эскани действительно расстройство аутистического спектра?
Я передал вопрос максимально корректно, как мог. В ответ она посмотрела на меня, кивнула, и сказала примерно следующее:
«Мы не ставим диагнозы по публичным выступлениям. Но многие из нас замечают, что его поведенческие особенности — сосредоточенность, избегание зрительного контакта, реакция на неожиданное прикосновение, абсолютная приверженность правде — укладываются в спектр. Однако это не “недостаток”, а, возможно, часть структуры его дара. У нас вообще нет привычки отделять личность от дара или от способа, которым она вплетена в общественную ткань. Здесь не важно, как ты “не такой”. Важно, какой нитью ты себя вплетаешь».
Я уточнил, значит ли это, что если бы у кандидата действительно был РАС — это не стало бы проблемой. Она улыбнулась: «Проблемой это может стать только в культуре, где нормы важнее смысла. Если человек справляется со своими обязанностями, ничто не может быть преградой».
Потом она ушла на собрание по профилактике эмоционального выгорания у наставников-кураторов. (Да, у них такое тоже бывает). Так что вот вам ответ. А теперь, по старой традиции: Жду ваших версий, предположений, мемов, и, разумеется, новых глупых вопросов. (Желательно не про магнетизм скрипки Исарана. Об этом у меня будет отдельный пост. И, возможно, подкаст. И, возможно, художественный фильм.)
***
@joel_sarnavarblog.
"Не упоминай Бруно-но-но..." (с сарнаварским уклоном)
Друзья. Читатели. Соотечественники по чаю и хронике. Пожалуйста, сделайте мне одолжение и напомните никогда не упоминать Исарана при бабуле Кашвад. Никогда.
Мы как-то заговорили о дебатах, и я, как вежливый идиот, решил вставить:
— А вы знаете, что, по последним опросам, Исаран...
И тут она выпрямилась. Молча. Молча, как финальный босс в игре, которую ты не сохранял последние два часа. Глянула так, что я ощутил себя не мужем её внучки, а ошибкой на генетическом уровне.
Сказала:
— Прошу не упоминать этого кандидата при мне. Этого рыжего выскочки слишком много в медийном пространстве.
Рыжего выскочки! Это учитывая что две трети семейного плетения Кашвад рыжие, ха!
И ушла. Молча. Шаль развевается. Кадр из исторической драмы. Слышалось эхо: "Не вспоминай Иса-ра-на на на на..." Учитывая, что я обычно просто: а) ем её булочки б) чиню ей планшет в) и таскаю что-нибудь тяжёлое, если ей надо перенести что то тяжёлое, и обычно она ко мне благосклонна...
Ауч, это было жёстко.
Лайна Вертхайа познакомилась с Исараном, когда только вернулась из-за границы. Они не разу не пересеклись во Внешнем Мире, что забавно, особенно учитывая домоседство сарнаварцев и страсть ее редко путешествующих соотечественников ко встречам за границей. Ее встречали молча. Никто не обнимал, никто не упрекал. Она знала, что ходят разговоры. Что в плетении за неё вступился только один человек — Эко Дзмарива, младший сын главы из средних плетений, юноша с хорошими перспективами и тонкой душой. Он, говорят, даже уговаривал мать Лайны. Мол, не рубите, дайте шанс. Она — не испорченная, а растерянная.
Лайна попала в аварию за границей, будучи пьяной. Сбила пешехода, пожилого мужчину.
Она не скрылась с места. Даже осталась до приезда полиции. Но когда поняла, какие последствия ей грозят, предложила деньгами "уладить" дело — через знакомых, через адвоката.
Именно попытка дать взятку, а не сама авария, оставила пятно.
***
Однажды на вечеринке — в состоянии полуопьянения и с саркастичной бравадой — Лайна публично высмеяла другую девушку из Сарнавара. Прямо на людях, перед иностранцами.
Эта девушка была из малого плетения, робкая, с акцентом. Лайна пошутила про "деревню и нити, сплетённые из навоза". Ей тогда казалось, что это остроумно.
Позже она извинялась. Позже — много раз вспоминала со стыдом. Но в хрониках плетений это остались как "слова, произнесённые в слабый час", за которые плетения не вступаются.
У Лайны — не очень сильный дар, но он есть. Когда-то она использовала его, чтобы влиять на решения экзаменатора, преподавателя в одном из университетов в Италии.
Дар позволял ей вызывать кратковременную эмпатию, почти внушение симпатии.
Когда это раскрылось — она не была наказана законом, ведь нигде кроме Сарнавара не живут одеренныемлюди, и законом одаренность не регулируется. Но использовать дар на не одаренного это...бесчестье.
***
На одном международном фестивале в Вене она закрутила бурный роман с мужчиной — канадцем, женатым. Он ушёл из семьи, бросил работу, последовал за ней.
Через полгода она ушла от него. Он попытался покончить с собой. Остался жив, но в психиатрии. Именно это оставило пятно на не репутации. Не сам роман, а равнодушие к последствиям.
Лайну не изгнали. Но с ней перестали считаться, как с равной. Молодёжь плетений сторонится. Старшие считают её "горячей головушкой, которую слишком много раз прощали".
А она, наигравшись во внешнемирную вольницу захотела домой. Где ее не ждали..
Она танцевала до рассвета в дешёвых клубах, писала странные эссе на курсах культурной теории, спала с теми, кто был рядом, смеялась громче, чем следовало, и уходила, когда начинало болеть. Всё это — не преступление. Но в Сарнаваре даже свобода имела свой ритм, свою нить.
Эко встретился с ней в чайной. Говорил осторожно, как с раненой.
— Есть один человек, — сказал он. — Не из плетения. То есть формально — бесплетельный. Но тебе он может подойти. Он не задаёт лишних вопросов.
Лайна хотела отмахнуться. Кто он ей, этот политик-недоросль, чтобы сватать ей друзей? Но согласилась. От скуки, из вежливости, а может — из отчаяния.
Они встретились на набережной, у старого моста. Исаран пришёл раньше. Сидел, опершись спиной о камень, и кормил лебедей.
Он не встал, когда она подошла. Только взглянул — и тихо кивнул.
— Ты Лайна, — сказал.
— А ты — не любишь формальности, — усмехнулась она.
Он пожал плечами.
— Они всё равно не работают, если человек неискренен.
Никакой растерянности. Никакой оценки. Ни взгляда на ноги, ни скольжения по телу. Просто ровный, открытый взгляд — в глаза. Это было неожиданно. Не потому что она не привыкла, а потому что в ней самой всё было сжато: то ли ожиданием осуждения, то ли жаждой быть понятой. Или хотя бы не отторгнутой сразу.
Они начали говорить — ни о чём. О погоде. О хлебе, которым он кормил лебедей. О шуме трамваев. Она вставляла колкости. Её любимый стиль. Немного уколоть — чтобы никто не подошёл слишком близко.
— Тебя не смущает, что я... ну, не самая приличная репутация у меня?
Он пожал плечами:
— Репутация — это то, что говорят, когда не могут спросить напрямую. А ты здесь. Я могу спросить, если нужно.
Лайна усмехнулась.
— Ну спроси.
— Хочешь быть честной?
Она замолчала. Потом сказала:
— Очень. Но не всегда получается.
— У всех не получается. Ну, кроме меня и ещё семнадцати человек в Сарнаваре, кому "посчастливилось" родиться с даром "разрешения лжи".
Он говорил это без укоров. Без тона старшего. Без этой сарнаварской снисходительности, которой она так боялась. Как будто знал. Как будто прошёл через своё. Только ничего не объяснял.
— А тебе неинтересно, что я делала там, во Внешнем Мире?
— Нет, я и так все знаю, — ответил он. — Интересно, зачем ты это делала. Но это ты сама решишь — рассказывать или нет.
Она почувствовала, как будто из неё вынули крюк, на котором он полжизни висела. Не разоблачили. Не простили. Просто отпустили.
Потом они говорили ещё. Долго. Уже неважно о чём. Важно было, как он слушал. Не как мужчина женщину, от которой он чего-то ждёт, неважно даже чего, просто необременительного романа или чего-то большего. А как человек — человека. Уставшего, но всё ещё живого.
И Лайна вдруг подумала, что не знает — влюбляется ли. Но точно знает, что здесь можно молчать, и тебя не испугаются.
Впрочем увы, надолго ее не хватило. Ей тяжело было рядом с ним, таким правильным и цельным.
Она не может. Просто не может.
Политика — это красиво на расстоянии. В газетах, в хрониках, в фильмах с крупными планами и торжественной музыкой. Но в реальности — это мясорубка. Давление. Бесконечная открытость. Жизнь, в которой твой голос и взгляд, и даже то, как ты держишь чашку — всё может быть истолковано. Ошибочно. Навсегда.
А Исаран. Он идёт туда, как рыба из аквариума океан. Без страха. Как будто не может иначе. Как будто в нём встроено это стремление служить. Не ради власти. А потому что, если не он, то кто?
А она — она не готова стать чьим-то отражением. Не готова стоять рядом, когда рядом — значит под лупой. Её не учили этому. У неё нет этой сдержанности, этой политической тактичности, этой вечной собранности.
Она же пыталась! Да, она отталкивала его. Да, обижалась. Придиралась. Молчала, когда надо было говорить, и говорила, когда лучше было молчать.
Она хотела, чтобы он ушёл сам. Чтобы это было его решением. Чтобы можно было сказать: "Ну вот, видишь? Ты сам всё понял. Я тебе не подхожу."
Но он не ушёл.
Он всё принимает. Терпит. Спокойно, как будто её срывы — это просто ветер. Как будто её страх — не смертельно важен. Как будто она имеет право на всё это — и всё равно остаётся рядом.
А она — не выдерживает этого милосердия. Её подтачивает не критика, а доброта. Он не борется, не спорит, не обвиняет. Он просто остаётся.
И от этого ей ещё хуже.
Она не может уйти — потому что любит.
Она не может остаться — потому что не верит, что сможет быть рядом и не сломаться.
А он... Он смотрит на неё, как будто всё ещё верит. В неё.
И она — почти — его за это ненавидит.
Галерея на Каса-Авинида пахла лаком, кофе и тонкими духами.
Когда Лайна вошла, менеджер поспешил навстречу, торжествующе улыбаясь.
— Покупатель ждёт вас в зале с серией "Обречённая симметрия", — шепнул он. — Сказал, имя не имеет значения. Но... вы поймёте.
Она поняла, как только вошла. Спина, выпрямленная под плащом цвета чёрного янтаря. Жемчуг, вплетённый в серебро волос. И взгляд — когда Шоланна Кашвад обернулась, время внутри галереи будто бы слегка дрогнуло.
— Девушка из плетения Вертхайа... или всё же Лайна, — произнесла та с вежливым холодом. — Ваши работы изумительно тревожны. И — удивительно честные. Вы действительно талантливая художница. Настоящая. Живая.
Лайна кивнула, сухо поблагодарив. Горло перехватило — не от страха, а от напряжения, как при первых мазках по идеально чистому холсту.
— Я вижу в них борьбу. Страх и притяжение. Удержание и бегство. Всё это — о нём, верно?
Молчание повисло между ними, как занавес.
— Я не обсуждаю личное... — начала Лайна.
— А я и не прошу, — перебила Шоланна, подойдя ближе. Голос её стал мягче. — Я лишь констатирую. Тебе ведь нужен был только толчок, чтобы уйти, не так ли?
