— Я услышал слова "украла", "пожалела" и "идиот", — сказал Оскар. — И решил, что либо обсуждают мою биографию, либо здесь происходит нечто интересное.
Тахо, к своему ужасу, снова рассмеялась.
— Это я исповедуюсь. Добровольно. Не повторяйте моих ошибок.
Оскар повернул голову в сторону Исарана:
— А это, значит, ты. Бесплетельный с даром правды. Приятно наконец услышать тебя вблизи. Говорят, при взгляде в глаза начинаешь выговариваться, как подросток на допросе.
Он усмехнулся:
— Мне, может, повезло. Почти ничего не вижу. Может, защита это сработает как защита?
— Попробуйте, — сказал Исаран спокойно.
— Хорошо, — сказал Оскар. — Мне шестнадцать. Я влюбился в учительницу географии. Прятал её фото в книге по истории. Однажды заснул с ней в библиотеке. Проснулся — фото исчезло. До сих пор не знаю, кто его взял. Или зачем. И это была первая из многих странных влюблённостей. Но, кажется, самая безобидная.
Он замолчал.
— И ты ведь даже не смотрел на меня в упор. Проклятие это, а не дар.
Мевран фыркнул:
— Проклятие — когда заставляют держать лицо, а оно само разваливается от одного вопроса. Я за старую школу: спорим до хрипоты, а потом идём пить и никого не слушаем.
Оскар усмехнулся:
— Ты просто боишься, что тоже что-нибудь брякнешь про племянницу предыдущего Эскани и ночной катамаран.
Мевран развёл руками:
— Официально — не припоминаю такого события. Всё остальное — на уровне слухов.
Исаран молча смотрел на них. Ни улыбки, ни напряжения — просто присутствие. Как будто он слушал не только слова, но и тишину между ними.
Тахо вдруг почувствовала, что втроём они говорят громче. Шутят чаще. Чтобы вернуть себе контроль. Чтобы не утонуть в его молчании.
Он не доказывал правду. Он просто был — и этого было достаточно, чтобы правда начинала просачиваться сквозь шёлк внешнего.
И кто-то из них в глубине уже знал — им всем придётся выбрать: или принять это присутствие, или сломаться рядом с ним.
Мевран сделал глоток, прищурился и сказал вдруг громко, явно не только для своих собеседников:
— Это похоже на опьянение. Правда жжёт язык. Ты меня раздражаешь, Исаран. Ты знаешь, что выглядишь так, будто у тебя РАС? Это обсуждают в сети. Не слышал?
Молчание.
Даже Тахо резко повернулась к нему. Оскар чуть вздёрнул подбородок.
Исаран смотрел на Меврана спокойно. Слишком спокойно.
— Если ты думаешь, что этим сравнением можно меня оскорбить, — начал он ровно, — то тебе стоит вернуться в девятый класс и переслушать курс по этике саморефлексии при ментальных дарах.
Он сделал паузу. Голос его не дрожал.
— Я достаточно долго работал во Внешнем Мире, чтобы быть знакомым с терминологией и внешними признаками. И чтобы знать: сходство — не диагноз. Диагноз — не оскорбление. А попытка использовать это как укол — показатель только твоего уровня, не моего.
Тишина.
Мевран прищурился.
— Ты часто прячешься за фразами, как за щитом.
— Ты часто бросаешься словами, как камнями. Разница в том, что я не ломаю себе челюсть собственнысм срикошетившим кулаком.
Оскар усмехнулся — коротко, сухо.
Тахо молчала, но в груди у неё жгло. Что-то между злостью и восхищением.
Исаран продолжил. Уже мягче, примирительно:
— Если кто-то во мне узнаёт близкого, брата, сына — и это даёт им чувство сопричастности, силы или уважения — я не буду это оспаривать. Я не обязан быть удобным. Но я не позволю превращать особенности в оружие. Ни против себя, ни против других.
Мевран отвернулся.
— Да ты просто ходячая цитата. Посмотрим, насколько тебе помогут фразы, когда начнётся настоящее месиво.
— Они помогают уже сейчас, — сказал Исаран.
И больше ничего не добавил.
В Сарнаваре любят холодное оружие — это почти искусство, почти молитва, почти спорт.
Исаран поправляет защиту на руке.
— Всё честно? — уточняет он у Оскара Ради.
— Всё отлично. Я тебя слышу лучше, чем ты думаешь, — усмехается Ради и достаёт из кармана браслет с колокольчиками. — Кто со мной спаррингуется, пусть наденет это на руку. Будете звенеть, как ловчие соколы или священные коровы — кому что ближе. Тогда уж точно не пропущу.
Его глаза едва различают лица, но движения он улавливает по звуку.
— Только не вздумай ходить на цыпочках, как кот вокруг миски со сметаной. Обмануть не выйдет.
— Я надену повязку, — вмешивается Мевран. — Чтобы уравнять шансы.
— Ох, Мевран, — Ради откидывает голову и смеётся. — Только вылез из одного эйблистского скандала — и уже мчишься в следующий! Напоминаю: у меня, на секундочку, две золотые медали. Если ты вдруг забыл.
— Золотые медали по галболу, — сказал Исаран. — А не по фехтованию. Фехтование для слепых и слабовидящих не включено в....
Оскар фыркнул.
— Это ты моим наставникам объясни. Моему деду, включающему мне фильмы про Затоичи по поводу и без повода.
Тахо подходит к Меврану и молча протягивает ему пирожок.
— Просто возьми. И жуй. И молчи.
Мевран с подозрением берёт, откусывает.
— Я, между прочим, тогда лишнего сказал только потому, что на меня смотрел наш правдоруб.
— Сейчас я на тебя не смотрю, — спокойно говорит Исаран и надевает кольчужную перчатку.
Мевран бормочет, жуя:
— Ничего-ничего… Отольются кошке мышкины слёзки! Стану эскани — так загружу тебя докладами, Исар, что и выдохнуть некогда будет.
Ради кивает. Смех. Мечи звенят. Камеры уже снимают, но пока об этом все забыли.
Журналисты комментируют в прямом эфире:
— Многие иностранные наблюдатели удивлены, насколько уважительно и даже тепло общаются кандидаты в эскани — особенно после выхода во второй тур. Они шутят, спорят, дуэлируют, пекут друг другу пирожки — и всё это не выглядит фарсом. На самом деле это типично сарнаварская норма. Речь не о показной вежливости, а о политической культуре, в которой соперничество не отменяет сотрудничества. Слово политологу Леру Шарану.
— Благодарю. Мы должны помнить: эскани — это не монарх и не диктатор. Это координатор страны. Он не правит в одиночку, а работает внутри структуры Совета, опираясь на консенсус между плетениями.
А если во второй тур выходят три-пять сильных кандидатов — почти гарантировано, что все они получат посты в будущем правительстве.
— Слово аналитику Салацу Навроду, кафедра политологии Университета Дзмарети:
— Сарнаварская политическая традиция строится на идее «сопряжения нитей»: даже если одна нить становится ведущей, остальные продолжают быть частью узора. И если ты не уважаешь своих соперников — ты подрываешь собственное плетение. Это восприятие политики как совместного дела, не боя против всех, а спора между равными.
— Поэтому между ними и существует эта особая динамика: дуэль как обмен доверием, язвительность как форма признания, дружеская провокация как способ выстроить устойчивую связь.
Это не театр. Это проверка на уважение — как к будущим коллегам.
— Кандидаты понимают: скорее всего, они будут работать вместе ближайшие 20–30 лет. Кто-то станет эскани, кто-то — министром, кто-то — советником.
Сарнавар не терпит разрушителей. Поэтому побеждает не тот, кто подавил остальных, а тот, кто сумел вовлечь их в общее дело
Спарринговали по жребию.
Для Тахо сражение с Исараном — как разговор без слов.
Она нападает агрессивно, точно, будто колет не человека, а его убеждения, в которые не верит.
Исаран — мягкий, почти вальяжный, ускользает от ударов, словно играет. Он не атакует первым, но в нужный момент делает короткое, точное движение — и её защита рассыпается.
Она злится. Потом смеётся. Он кланяется.
Судьи объявляют ничью.
---
Карен Люксембург (Германия), политолог, автор книги «Этика власти»:
> «Сарнавар — уникальный случай: страна с развитой клановой структурой, где кланы — не олигархия, а ткань социума. Парадоксально, но именно это и позволило им избежать авторитаризма. Когда плетения контролируют друг друга — рождается равновесие. А эскани, будучи бесплетельным, стоит над этим, как моральный балансир».
Мевран чуть рассеян, чересчур артистичен, делает показные выпады. Тахо — сурова, собрана.
Он ошибается — она достаёт его.
— Спасибо за пирожок, — бурчит он, потирая ребро.
Она улыбается. На миг. А потом снова становится собой — холодной и правильной.
Сатоши Кояма (Япония), эксперт по консенсусным моделям власти:
> «Система напоминает айновское собрание старейшин, только перенесённое в XXI век и усиленное технологиями. Их Совет Плетений работает скорее как ритуальный инструмент общественного давления, чем парламент. Но это работает. Возможно, именно потому, что власть — это обязанность, а не трофей»
Ради почти слеп. Тахо — почти безжалостна.
Но как только клинки скрещиваются — что-то меняется. Он предугадывает её шаг, уходит вниз, разворачивается — и внезапно оказывается у неё за спиной.
Она едва успевает парировать.
Поединок заканчивается ничьей, по решению наблюдателей.
Оскар снимает маску. Лицо в каплях пота.
— У тебя лёгкая рука.
Мария Эспиноса (Чили), специалист по конституционному праву:
> «Сарнавар создал то, о чём многие мечтали: управленческую модель, в которой институционализированы не только права, но и добродетели. Система построена так, чтобы отбирать не просто лидеров, а лучших из лучших — этически, интеллектуально и эмоционально. Проблема в том, что она почти не масштабируема»
Мевран и Исаран. Подколки, спешка, легкомысленные замечания — в основном от Меврана.
— Я не в форме, — говорит он.
— Пирожок от Тахо сделал тебя тяжёлым и неповоротливым, — отвечает Исаран.
Они фехтуют быстро, слаженно, словно заранее знают движения друг друга.
Но в финале Исаран резко меняется. Становится серьёзным. Один удар — и Мевран на земле.
— Ладно, — говорит он, лёжа. — Ты злишься. А я объелся и хочу спать. Это нечестно.
Джеймс О’Коннел (США), обозреватель журнала Global Structures:
> «Это не демократия в западном смысле. Это не теократия и не аристократия, хотя похоже на обе. Это дарократия, где важнейшим является Дар — личное качество, усиливающее влияние индивида. Можно не иметь формальной власти, но стать двигателем решений, если твой Дар востребован».
Исаран и Ради. Двое, чьи дары не помогают в поединке, но оба — хищники.
Оскар — осторожен. Исаран — плотный, тяжёлый.
Они изучают друг друга. Лёгкий наклон головы, поворот стопы — и взрыв.
Звон мечей. Один парирует, другой уходит в сторону.
Потом Исаран делает финт, выходит из линии атаки и…
— Точка, — говорит Оскар, признавая поражение.
Он не выглядит расстроенным. Скорее — будто понял что-то важное.
Анаври Тене (профессор философии, Университет Лайдара):
> «Власть в Сарнаваре — это плетение ответственности. Эскани не приказывает — он взывает к совести. Поэтому его могут слушать. Поэтому могут и не слушать. Он — зеркало, а не скипетр».
Мевран пытается шутить.
Оскар не слушает. Он слышит, как тот дышит.
Мевран мечется, делает красивый выпад. Оскар просто отступает вбок — и приставляет острие к его горлу.
— Тихо, — говорит он. — Иногда молчание — лучшее оружие.
— Ну хоть не пирожок, — вздыхает Мевран. — Уважение, капитан.
Таро Дзмарива (молодой политик, блогер):
> «Проблема не в структуре. Проблема — в людях. Можно быть бесплетельным — и остаться пленником амбиций. Можно быть главой великого плетения — и служить с достоинством. Всё зависит от того, какую нить ты вплетаешь в общее полотно».
Ламира Хоран (психолог, публицист):
> «Мы создали систему, в которой важно не что ты делаешь, а кем ты становишься. Политика в Сарнаваре — это путь трансформации. Те, кто не хотят меняться, здесь долго не задерживаются».
Дебаты. Встречи. Ещё дебаты. Ещё встречи. Темы выбирает комиссия, впервые не только из сарнаварцев, иностраные наблюдатели тоже участвуют.
В глазах камер — отражения чужих ожиданий . В глазах соперников — всё остальное.
Тахо Нордели — в чёрном и красном, как всегда. Шпилька за шпилькой, и горькие пилюли — особенно горькие для того, кто не способен на самообман.
— «А вы уверены, что знаете, чего хотите? И то что нужно Сарнаварк. Н уметь лгать это добродетель. Но правда это нечто большее чем отсутствие лжи».
Оскар Ради — с мягкой иронией:
— «Мы все любим правду. Особенно, когда она на нашей стороне.»
Мевран Садаир — прожигает взглядом, почти не говорит.
Каждое его слово словно выстрадано заранее.
— «Нам не нужен ангел. Нам нужен тот, кто сможет заставить и бесов работать на благо государства», — скажет он однажды. И все замолкнут.
Супран Иловар — индифферентен. Смотрит, будто всё это спектакль, и ему всё равно, кто погибнет в последнем акте.
— «Я участвую, потому что могу. А вы — потому что не можете не участвовать?»
В какой-то момент Исаран перестаёт считать дни. Он считает паузы между вопросом и ответом. Секунды, в которые можно вдохнуть.
Он больше не перечитывает пост Джоэла.
Но помнит его. И это становится якорем:
«Я ему верю. И это пугает.»
А верит ли себе сам Исаран?
Иногда он думает, что работать следователем было бы проще. Чище. А ещё чудесно как было бы уйти в монастырь, в горах и не видеть людей месяцами.
Старинная традиция: обедают кандидаты все вместе. Они садятся за один стол — чтобы напомнить всем и самим себе: они не враги.
Один победит. Четверо поклонятся. И станут частью его Совета. Потому что нужны все голоса. И все взгляды — тоже.
Они расселись.
Тахо — в бордовом, как кровь, с прямой спиной. Мевран — в сложном, не сарнаварском, не то во внешнемирную одеянии, как будто творении безумного, но гениального дизайнера. Супран — в сдержанно-сером. Оскар — безупречно выглаженный, как будто только что вышел из гардеробной. Исаран — в простой тёмной рубашке без узоров.
Первым заговорил Оскар, с улыбкой:
— Ну что, пятеро за столом. Почти как в старой сказке.
Супран, не отрываясь от бокала воды:
— Только в сказках никто не уходит из-за стола с ножом в спине.
— Мы ведь не в сказке, — заметил Мевран. — У нас — традиции.
Тахо посмотрела на Исарана. Говорила чуть напряжённо, сдерживая колкость:
— Всё это звучит красиво. «Не враги», «станем частью правительства».
Но вы же знаете — каждый из нас мечтает о венце. Не просто так.Каждый уверен, что именно он нужен Сарнавару.
— И в этом мы уже одинаковы, — тихо сказал Исаран. — А это неплохое начало.
Молчание.
Мевран, поднимая бокал:
— За то, чтобы после выборов мы могли смотреть друг другу в глаза. Без стыда. Без жажды мести.
Они выпили. Даже Супран. Обед начался. Без свидетелей. Без прессы. Только еда, вино и слова. Они говорили о будущем. О дорогах, которые не достроили. О реках, что пересохли.
О детях, которых ещё нет, но которые уже зависят от решений, которые примет кто-то из них. .
Никто не повышал голос.
Но под каждым словом — сила.
Они не были врагами. Но были совершенно разными судьбами, вплетёнными в одну ткань.
Мевран, сказал, покачивая бокалом:
— Мы говорим, что не враги. Но именно за этим столом — те, кто мешает каждому из нас сделать Сарнавар «как надо».
Он посмотрел на Исарана.
— Например, ты. Ты слишком веришь людям. А я знаю: народ — не ангелы. Народ — уязвим. Им легко управлять. А ты хочешь им доверять.
Исаран усмехнклся:
— Я не доверяю всем. Но могу себе позволить роскошь доверия. О лжи я всё равно узнаю. Я доверяю тем, кто встаёт — и несёт. Даже боль. Даже вину. Ты назвал бы это наивностью. А я называю — мерой веры в человека. Без неё мы бы с тобой были кандидатами в надзиратели, а не в правители.
Тахо, к своему ужасу, снова рассмеялась.
— Это я исповедуюсь. Добровольно. Не повторяйте моих ошибок.
Оскар повернул голову в сторону Исарана:
— А это, значит, ты. Бесплетельный с даром правды. Приятно наконец услышать тебя вблизи. Говорят, при взгляде в глаза начинаешь выговариваться, как подросток на допросе.
Он усмехнулся:
— Мне, может, повезло. Почти ничего не вижу. Может, защита это сработает как защита?
— Попробуйте, — сказал Исаран спокойно.
— Хорошо, — сказал Оскар. — Мне шестнадцать. Я влюбился в учительницу географии. Прятал её фото в книге по истории. Однажды заснул с ней в библиотеке. Проснулся — фото исчезло. До сих пор не знаю, кто его взял. Или зачем. И это была первая из многих странных влюблённостей. Но, кажется, самая безобидная.
Он замолчал.
— И ты ведь даже не смотрел на меня в упор. Проклятие это, а не дар.
Мевран фыркнул:
— Проклятие — когда заставляют держать лицо, а оно само разваливается от одного вопроса. Я за старую школу: спорим до хрипоты, а потом идём пить и никого не слушаем.
Оскар усмехнулся:
— Ты просто боишься, что тоже что-нибудь брякнешь про племянницу предыдущего Эскани и ночной катамаран.
Мевран развёл руками:
— Официально — не припоминаю такого события. Всё остальное — на уровне слухов.
Исаран молча смотрел на них. Ни улыбки, ни напряжения — просто присутствие. Как будто он слушал не только слова, но и тишину между ними.
Тахо вдруг почувствовала, что втроём они говорят громче. Шутят чаще. Чтобы вернуть себе контроль. Чтобы не утонуть в его молчании.
Он не доказывал правду. Он просто был — и этого было достаточно, чтобы правда начинала просачиваться сквозь шёлк внешнего.
И кто-то из них в глубине уже знал — им всем придётся выбрать: или принять это присутствие, или сломаться рядом с ним.
Мевран сделал глоток, прищурился и сказал вдруг громко, явно не только для своих собеседников:
— Это похоже на опьянение. Правда жжёт язык. Ты меня раздражаешь, Исаран. Ты знаешь, что выглядишь так, будто у тебя РАС? Это обсуждают в сети. Не слышал?
Молчание.
Даже Тахо резко повернулась к нему. Оскар чуть вздёрнул подбородок.
Исаран смотрел на Меврана спокойно. Слишком спокойно.
— Если ты думаешь, что этим сравнением можно меня оскорбить, — начал он ровно, — то тебе стоит вернуться в девятый класс и переслушать курс по этике саморефлексии при ментальных дарах.
Он сделал паузу. Голос его не дрожал.
— Я достаточно долго работал во Внешнем Мире, чтобы быть знакомым с терминологией и внешними признаками. И чтобы знать: сходство — не диагноз. Диагноз — не оскорбление. А попытка использовать это как укол — показатель только твоего уровня, не моего.
Тишина.
Мевран прищурился.
— Ты часто прячешься за фразами, как за щитом.
— Ты часто бросаешься словами, как камнями. Разница в том, что я не ломаю себе челюсть собственнысм срикошетившим кулаком.
Оскар усмехнулся — коротко, сухо.
Тахо молчала, но в груди у неё жгло. Что-то между злостью и восхищением.
Исаран продолжил. Уже мягче, примирительно:
— Если кто-то во мне узнаёт близкого, брата, сына — и это даёт им чувство сопричастности, силы или уважения — я не буду это оспаривать. Я не обязан быть удобным. Но я не позволю превращать особенности в оружие. Ни против себя, ни против других.
Мевран отвернулся.
— Да ты просто ходячая цитата. Посмотрим, насколько тебе помогут фразы, когда начнётся настоящее месиво.
— Они помогают уже сейчас, — сказал Исаран.
И больше ничего не добавил.
***
В Сарнаваре любят холодное оружие — это почти искусство, почти молитва, почти спорт.
Исаран поправляет защиту на руке.
— Всё честно? — уточняет он у Оскара Ради.
— Всё отлично. Я тебя слышу лучше, чем ты думаешь, — усмехается Ради и достаёт из кармана браслет с колокольчиками. — Кто со мной спаррингуется, пусть наденет это на руку. Будете звенеть, как ловчие соколы или священные коровы — кому что ближе. Тогда уж точно не пропущу.
Его глаза едва различают лица, но движения он улавливает по звуку.
— Только не вздумай ходить на цыпочках, как кот вокруг миски со сметаной. Обмануть не выйдет.
— Я надену повязку, — вмешивается Мевран. — Чтобы уравнять шансы.
— Ох, Мевран, — Ради откидывает голову и смеётся. — Только вылез из одного эйблистского скандала — и уже мчишься в следующий! Напоминаю: у меня, на секундочку, две золотые медали. Если ты вдруг забыл.
— Золотые медали по галболу, — сказал Исаран. — А не по фехтованию. Фехтование для слепых и слабовидящих не включено в....
Оскар фыркнул.
— Это ты моим наставникам объясни. Моему деду, включающему мне фильмы про Затоичи по поводу и без повода.
Тахо подходит к Меврану и молча протягивает ему пирожок.
— Просто возьми. И жуй. И молчи.
Мевран с подозрением берёт, откусывает.
— Я, между прочим, тогда лишнего сказал только потому, что на меня смотрел наш правдоруб.
— Сейчас я на тебя не смотрю, — спокойно говорит Исаран и надевает кольчужную перчатку.
Мевран бормочет, жуя:
— Ничего-ничего… Отольются кошке мышкины слёзки! Стану эскани — так загружу тебя докладами, Исар, что и выдохнуть некогда будет.
Ради кивает. Смех. Мечи звенят. Камеры уже снимают, но пока об этом все забыли.
Журналисты комментируют в прямом эфире:
— Многие иностранные наблюдатели удивлены, насколько уважительно и даже тепло общаются кандидаты в эскани — особенно после выхода во второй тур. Они шутят, спорят, дуэлируют, пекут друг другу пирожки — и всё это не выглядит фарсом. На самом деле это типично сарнаварская норма. Речь не о показной вежливости, а о политической культуре, в которой соперничество не отменяет сотрудничества. Слово политологу Леру Шарану.
— Благодарю. Мы должны помнить: эскани — это не монарх и не диктатор. Это координатор страны. Он не правит в одиночку, а работает внутри структуры Совета, опираясь на консенсус между плетениями.
А если во второй тур выходят три-пять сильных кандидатов — почти гарантировано, что все они получат посты в будущем правительстве.
— Слово аналитику Салацу Навроду, кафедра политологии Университета Дзмарети:
— Сарнаварская политическая традиция строится на идее «сопряжения нитей»: даже если одна нить становится ведущей, остальные продолжают быть частью узора. И если ты не уважаешь своих соперников — ты подрываешь собственное плетение. Это восприятие политики как совместного дела, не боя против всех, а спора между равными.
— Поэтому между ними и существует эта особая динамика: дуэль как обмен доверием, язвительность как форма признания, дружеская провокация как способ выстроить устойчивую связь.
Это не театр. Это проверка на уважение — как к будущим коллегам.
— Кандидаты понимают: скорее всего, они будут работать вместе ближайшие 20–30 лет. Кто-то станет эскани, кто-то — министром, кто-то — советником.
Сарнавар не терпит разрушителей. Поэтому побеждает не тот, кто подавил остальных, а тот, кто сумел вовлечь их в общее дело
***
Спарринговали по жребию.
Для Тахо сражение с Исараном — как разговор без слов.
Она нападает агрессивно, точно, будто колет не человека, а его убеждения, в которые не верит.
Исаран — мягкий, почти вальяжный, ускользает от ударов, словно играет. Он не атакует первым, но в нужный момент делает короткое, точное движение — и её защита рассыпается.
Она злится. Потом смеётся. Он кланяется.
Судьи объявляют ничью.
---
Карен Люксембург (Германия), политолог, автор книги «Этика власти»:
> «Сарнавар — уникальный случай: страна с развитой клановой структурой, где кланы — не олигархия, а ткань социума. Парадоксально, но именно это и позволило им избежать авторитаризма. Когда плетения контролируют друг друга — рождается равновесие. А эскани, будучи бесплетельным, стоит над этим, как моральный балансир».
***
Мевран чуть рассеян, чересчур артистичен, делает показные выпады. Тахо — сурова, собрана.
Он ошибается — она достаёт его.
— Спасибо за пирожок, — бурчит он, потирая ребро.
Она улыбается. На миг. А потом снова становится собой — холодной и правильной.
***
Сатоши Кояма (Япония), эксперт по консенсусным моделям власти:
> «Система напоминает айновское собрание старейшин, только перенесённое в XXI век и усиленное технологиями. Их Совет Плетений работает скорее как ритуальный инструмент общественного давления, чем парламент. Но это работает. Возможно, именно потому, что власть — это обязанность, а не трофей»
***
Ради почти слеп. Тахо — почти безжалостна.
Но как только клинки скрещиваются — что-то меняется. Он предугадывает её шаг, уходит вниз, разворачивается — и внезапно оказывается у неё за спиной.
Она едва успевает парировать.
Поединок заканчивается ничьей, по решению наблюдателей.
Оскар снимает маску. Лицо в каплях пота.
— У тебя лёгкая рука.
***
Мария Эспиноса (Чили), специалист по конституционному праву:
> «Сарнавар создал то, о чём многие мечтали: управленческую модель, в которой институционализированы не только права, но и добродетели. Система построена так, чтобы отбирать не просто лидеров, а лучших из лучших — этически, интеллектуально и эмоционально. Проблема в том, что она почти не масштабируема»
***
Мевран и Исаран. Подколки, спешка, легкомысленные замечания — в основном от Меврана.
— Я не в форме, — говорит он.
— Пирожок от Тахо сделал тебя тяжёлым и неповоротливым, — отвечает Исаран.
Они фехтуют быстро, слаженно, словно заранее знают движения друг друга.
Но в финале Исаран резко меняется. Становится серьёзным. Один удар — и Мевран на земле.
— Ладно, — говорит он, лёжа. — Ты злишься. А я объелся и хочу спать. Это нечестно.
***
Джеймс О’Коннел (США), обозреватель журнала Global Structures:
> «Это не демократия в западном смысле. Это не теократия и не аристократия, хотя похоже на обе. Это дарократия, где важнейшим является Дар — личное качество, усиливающее влияние индивида. Можно не иметь формальной власти, но стать двигателем решений, если твой Дар востребован».
***
Исаран и Ради. Двое, чьи дары не помогают в поединке, но оба — хищники.
Оскар — осторожен. Исаран — плотный, тяжёлый.
Они изучают друг друга. Лёгкий наклон головы, поворот стопы — и взрыв.
Звон мечей. Один парирует, другой уходит в сторону.
Потом Исаран делает финт, выходит из линии атаки и…
— Точка, — говорит Оскар, признавая поражение.
Он не выглядит расстроенным. Скорее — будто понял что-то важное.
***
Анаври Тене (профессор философии, Университет Лайдара):
> «Власть в Сарнаваре — это плетение ответственности. Эскани не приказывает — он взывает к совести. Поэтому его могут слушать. Поэтому могут и не слушать. Он — зеркало, а не скипетр».
***
Мевран пытается шутить.
Оскар не слушает. Он слышит, как тот дышит.
Мевран мечется, делает красивый выпад. Оскар просто отступает вбок — и приставляет острие к его горлу.
— Тихо, — говорит он. — Иногда молчание — лучшее оружие.
— Ну хоть не пирожок, — вздыхает Мевран. — Уважение, капитан.
***
Таро Дзмарива (молодой политик, блогер):
> «Проблема не в структуре. Проблема — в людях. Можно быть бесплетельным — и остаться пленником амбиций. Можно быть главой великого плетения — и служить с достоинством. Всё зависит от того, какую нить ты вплетаешь в общее полотно».
Ламира Хоран (психолог, публицист):
> «Мы создали систему, в которой важно не что ты делаешь, а кем ты становишься. Политика в Сарнаваре — это путь трансформации. Те, кто не хотят меняться, здесь долго не задерживаются».
Дебаты. Встречи. Ещё дебаты. Ещё встречи. Темы выбирает комиссия, впервые не только из сарнаварцев, иностраные наблюдатели тоже участвуют.
В глазах камер — отражения чужих ожиданий . В глазах соперников — всё остальное.
Тахо Нордели — в чёрном и красном, как всегда. Шпилька за шпилькой, и горькие пилюли — особенно горькие для того, кто не способен на самообман.
— «А вы уверены, что знаете, чего хотите? И то что нужно Сарнаварк. Н уметь лгать это добродетель. Но правда это нечто большее чем отсутствие лжи».
Оскар Ради — с мягкой иронией:
— «Мы все любим правду. Особенно, когда она на нашей стороне.»
Мевран Садаир — прожигает взглядом, почти не говорит.
Каждое его слово словно выстрадано заранее.
— «Нам не нужен ангел. Нам нужен тот, кто сможет заставить и бесов работать на благо государства», — скажет он однажды. И все замолкнут.
Супран Иловар — индифферентен. Смотрит, будто всё это спектакль, и ему всё равно, кто погибнет в последнем акте.
— «Я участвую, потому что могу. А вы — потому что не можете не участвовать?»
В какой-то момент Исаран перестаёт считать дни. Он считает паузы между вопросом и ответом. Секунды, в которые можно вдохнуть.
Он больше не перечитывает пост Джоэла.
Но помнит его. И это становится якорем:
«Я ему верю. И это пугает.»
А верит ли себе сам Исаран?
Иногда он думает, что работать следователем было бы проще. Чище. А ещё чудесно как было бы уйти в монастырь, в горах и не видеть людей месяцами.
***
Старинная традиция: обедают кандидаты все вместе. Они садятся за один стол — чтобы напомнить всем и самим себе: они не враги.
Один победит. Четверо поклонятся. И станут частью его Совета. Потому что нужны все голоса. И все взгляды — тоже.
Они расселись.
Тахо — в бордовом, как кровь, с прямой спиной. Мевран — в сложном, не сарнаварском, не то во внешнемирную одеянии, как будто творении безумного, но гениального дизайнера. Супран — в сдержанно-сером. Оскар — безупречно выглаженный, как будто только что вышел из гардеробной. Исаран — в простой тёмной рубашке без узоров.
Первым заговорил Оскар, с улыбкой:
— Ну что, пятеро за столом. Почти как в старой сказке.
Супран, не отрываясь от бокала воды:
— Только в сказках никто не уходит из-за стола с ножом в спине.
— Мы ведь не в сказке, — заметил Мевран. — У нас — традиции.
Тахо посмотрела на Исарана. Говорила чуть напряжённо, сдерживая колкость:
— Всё это звучит красиво. «Не враги», «станем частью правительства».
Но вы же знаете — каждый из нас мечтает о венце. Не просто так.Каждый уверен, что именно он нужен Сарнавару.
— И в этом мы уже одинаковы, — тихо сказал Исаран. — А это неплохое начало.
Молчание.
Мевран, поднимая бокал:
— За то, чтобы после выборов мы могли смотреть друг другу в глаза. Без стыда. Без жажды мести.
Они выпили. Даже Супран. Обед начался. Без свидетелей. Без прессы. Только еда, вино и слова. Они говорили о будущем. О дорогах, которые не достроили. О реках, что пересохли.
О детях, которых ещё нет, но которые уже зависят от решений, которые примет кто-то из них. .
Никто не повышал голос.
Но под каждым словом — сила.
Они не были врагами. Но были совершенно разными судьбами, вплетёнными в одну ткань.
Мевран, сказал, покачивая бокалом:
— Мы говорим, что не враги. Но именно за этим столом — те, кто мешает каждому из нас сделать Сарнавар «как надо».
Он посмотрел на Исарана.
— Например, ты. Ты слишком веришь людям. А я знаю: народ — не ангелы. Народ — уязвим. Им легко управлять. А ты хочешь им доверять.
Исаран усмехнклся:
— Я не доверяю всем. Но могу себе позволить роскошь доверия. О лжи я всё равно узнаю. Я доверяю тем, кто встаёт — и несёт. Даже боль. Даже вину. Ты назвал бы это наивностью. А я называю — мерой веры в человека. Без неё мы бы с тобой были кандидатами в надзиратели, а не в правители.
