В следующее мгновение эта малопонятная кучка каких-то там дурней, которые где-то собрались неясно зачем стала для многих объектом жалости. Общаясь по телефону между собой, женщины держались за подбородки. «–– Ты видела? Ужас!». "Ужас" показывали по всем каналам в течении дня и с разных ракурсов. Второго декабря, бывшая до того момента, по большей части несплоченной страна, начала ощущать объединяющее и сплачивающее негодование. Дальнейшие события развивались еще стремительнее.
В тот же день началось швыряние обвинений. Оппозиция обвиняла во всем президента, стушевавшийся Янукович – своих министров, министры друг друга, иностранные СМИ обвиняли власть в целом, а вся власть разом, заодно с оппозицией начала обвинять озверевший «Беркута». В половину одиннадцатого взволновавшаяся Банковая напоминала тараканий притон, накрытый тряпками. По всем доступным информационным каналам, все, кто имел хоть небольшую долю хоть в чем-то, пытались выяснить, кто или чьих тут мутят воду. В двенадцать часов часть депутатов парламентской фракции вышла из ее списков. Вышла демонстративно, одновременно выйдя к камерам. Их голоса впитывали микрофоны почти десятка независимых СМИ, появившихся меньше недели назад и за пару минут до этого вынутые Дэвисом из общей кучи и им же настроенные. Теперь на каждом была наклейка, отличавшая его от другого. На вопрос одного из державших микрофоны журналистов о том, что происходит, депутат «Батькивщины» ответил: «–– Сатрапия!».
После интервью, тоже самое спрашивал Чарльз Дэвис у Глинки.
–– Так чего происходит-то?
Глинка молчал. Его язык развязался лишь следующим вечером, когда покинувший Киев Кличко кричал во Львове: «–– Львовяне! Смело!, смело принимайте участие в народном вече за европейскую Украину!». В этот момент Игорь, не отрывая взгляда от монитора, отмахнулся от Дэвиса и, тряхнув куда-то рукой, произнес по-английски:
–– История, друг мой! Здесь твориться история!
За двадцать часов до этого Кличко, вместе с Яценюком и Тягнебоком, шевелящимся волосам которого в эти минуты могли завидовать суммарно все черти на всех картинах, выступал с теми же тезисами на Михайловской площади. Помимо жителей Киева на выступлении присутствовали два депутата Евросоюза.
–– Януковича геть! –– Проорал кто-то в толпе, когда Яценюк сменял на сцене Кличко.
–– Да и Азарова тоже!
–– Третьего декабря мы будем Европой!
Третьего декабря десять тысяч львовян приняли приглашение Кличко на народное вече. Они были в Киеве. Наш знакомец Ваджра наблюдал их прибытие со все возрастающей внутри тревогой.
С утра жители Львова, члены «Свободы», простые студенты, в числе которых были снова стекшиеся в центр Максим, Стас, Гена и Оля, «Батькивщина» и партия Кличко «Удар» собрались вместе в парке Шевченко. В двенадцать они начали выдвижение в сторону Верховной Рады. Смешавшейся рекой курток они проходили мимо Красного корпуса киевского вуза, напротив которого, повернувшись на них, идущих на фоне его красных стен, смотрел безмолвный Тарас Шевченко. Во взгляде его... А, впрочем, идущим тогда было вовсе не до того.
Люди встречали их с оптимизмом. Кто-то махал рукой, какой-то пятидесятилетний дедуля крикнул: «–– Задайте им там!». В середине шествия начали появляться украинские флаги. Воздух ранней зимы одаривал бодростью. Постепенно в поток вливались спонтанные пассажиры. Кто-то шел сотню метров и потом отставал, кто-то изначально входил по приколу, кто-то видел знакомых и намеренно шагал к ним. В рядах, идущих шагали как неизвестные никому, кроме читателя, Гена и Оля, так и вполне известные люди. Иностранные газеты первой величины в те дней пестрили подобными заголовками: «Вице-председатель Европарламента Яцек Протасевич возглавил колонну украинских ...»; «В Украине пробуждается демократия. Верная ее принципам Европа не может оставаться стороне. В первых рядах протестующих замечен председатель Европейского парламента, Ежи Бузек!»... На месте совсем недавно разогнанного, возник новый лагерь. Один из выпусков «Еспресо», вышедший в этот день имел такое название: «Воскресший из пепла».
На следующий день Янукович публично осудил «Беркут». В это же время ситуацию в стране вместе с остальными обсуждали Гена, Максим, Стасян и Оля. Чтобы не случилось на этот раз, решено было стоять до победного. Как бы в подтверждение своих слов, Стас вытащил из рюкзака бейсбольную биту.
–– Больше эти пидоры не тронут меня!
–– Останемся здесь! –– Это слова уже Кличко. Для человека, столь грандиозно путающегося в словах, в те дни он вспыхнул поразительным красноречием. –– Мы делаем все, чтобы защитить вас! Но нам нужна ваша помощь! Организуйте дежурства! Тогда они больше не тронут нас! Вы можете переночевать и поесть вон там!
Он указал на здание Дома профсоюзов. Головы слушавших его речь посетила мысль, полная решимости и, казалось, подпитанная прохладным воздухом. «Надо остаться!». Синхронную улыбку тысячи лиц, принявших все разом одно решение, запечатлела камера Глинки. В позапрошлом году автор этих строк в собственных руках держал эту камеру.
Вечером часть молодых лиц, возможно воодушевленные криками сцены, не стихавшей весь день, а возможно подумавших, что не плохо бы покуражиться, направилась к Ленину. На руках некоторых из них были красно-черные повязки и что в те дни встречалось чаще – шевроны. Как красно-черные, с причудливым белым крестом, который читатель, кажется, мог уже где-то видеть, так и с черным шевроном с надписью: «ЧОРНИЙ КОРПУС». Глаза их горели лучами заката, отраженными между Карпатских гор и Ленин пал бы в тот день, если бы не дежуривший «Беркут». Все еще не отпущенные по домам и до этого дня еще гадавшие, где же карпатские, люди Намирина вновь встретились с ними. Мало того, что его бойцы были злыми, они еще были при полной выкладке. По лицам ребяткам досталось не слабо.
Третьего декабря извинения протестующим принес Азаров. В следующую без малого неделю беспорядки практически сошли на нет. Многие, в том числе квартет наших знакомых, думал, что скоро все пойдут по домам, однако одиннадцатого декабря кто-то отдал повторный приказ разогнать палаточный городок. На его улицах, под новость о принятии решения приостановить евроинтеграцию Украины, друг с другом сталкнулись «Беркут», люди с повязками, кричащими иногда: «–– Хуярь систему!» и «–– Завжды перший!», а также студенты и случайные граждане. В ходе потасовки Стас с вожделением пустил в ход биту и испортил каску кому-то из «Беркута». От волнения у Гены стучало сердце. Крики людей. Удары ног о щиты милиции. И все это транслировали телеканалы.
Несмотря на все приложенные усилия, на этот раз "беркутятам" не удалось разогнать лагерь. В кулуарах Банковой многозначительно пришептывались о том, что кто-то шатается. Однако на самом деле шатался не просто кто-то. Шатался Крым. Забурлили Донецк, Харьков, Одесса. Уже через день во всех этих городах силами местных администраций порядок был восстановлен. По крайней мере, с мест так рапортовали наверх. За всем этим со все более нарастающим интересом следили по всей стране, в том числе и в зоне, а также и за ее пределами. Стычкам предстояло происходить еще месяц.
В предновогодние часы на Кордоне снегопад продолжался безостановочно. Он начался еще двадцатого, сменив в небе крупу и снег с дождем и стал методично засыпать тропки. Уже в первый день густые ковры укрыли деревню, толстым слоем покрыв крыши домов. Вместе со снегом в деревню пришли те холода, температура которых ложно оценивается во время движения: человек думает, что стоит ему только остановиться и ветер перестанет морозить лицо. Конечно же это – наивное заблуждение и наши сталкеры на него не повелись. Они были активны – ходили по снегу, по чердакам, разминались и делали зарядку детсада. Тридцать первого ночью резали хлеб, в четыре костра жарили мясо (угли одного горели в деревне, еще один – на блокпосте под мостом, а два других разожги одиночки на заброшенной ферме). Мяса и дров парней было великое множество, майонеза и уксуса – хоть отбавляй и стейки у них выходили отменные. Кабаний жир шкварчал на углях, из раза в раз заставляя светящиеся пеплом паленья вспыхивать алым, а редкие его капли, вылетавшие из костра, отпечатывались на снегу неглубокими точками. Хлеба нарезали много, бутылки водки и пива лежали в снегу прямо возле костра, поблескивая в его свете черным стеклом с намокшими этикетками. В десятом часу поднялся ветер. В обнимку с ним со Свалки приковыляли собачьи песни, а также слипавшиеся в полете снежинки, медленно таящие на нижних губах. Как по команде КПК отрубились. Затем черноту сменила мелкая рябь.
–– Вот срань! –– Зашипел Гугл, глаза которого аж заблестели от неудовольствия. Он поправил шапку и повернулся к охотнику. –– И ведь на самом интересном месте! И вот, и че там теперь у хохлов?
–– А-а, все херня. –– Скучающе отмахнулся Вепрь – тридцатилетний охотник, пред новым годом решивший заглянуть в деревню на огонек. Как и подобает в подобных случаях, он начал праздновать задолго до законного срока. –– Погалдят-погалдят, да и разойдутся... Да и вообще, пес с ними. Передай-ка...
–– Эй, мясо, мясо!
–– Сними его!..
–– Че зеваем?! Вас спрашивается здесь зачем посадили? –– Беззлобно кричал Фанат, являвшийся ключевым звеном готовки – он носил мясо из подвала наверх, а оттуда уже возвращал приготовленное, но что было куда важнее, он был единственным, кто умудрился остаться трезвым.
Курва, Крым и Форсаж сидели здесь же, у пламени. Все трое, естественно, навеселе. Они терли подбородки о вороты курток, кивали костру и шумно шушукались. Сидевший по ту сторону от них Диван снял шампура с кирпичей и отдал их Фанату. Когда тот ушел, Диван вновь наклонился к уху почти дремавшего Омута и продолжил:
–– Ну веришь-нет, вообще о ней не вспоминаю. Ты понимаешь?.. Ни разу! Ва-абще...
Омут кивал, с интересом плавая взглядом по Дивану, поскольку не мог отыскать его лица. Две бутылки, опорожненные, лежали у их ботинок. Перевернутые пробки блестели там же. Шар сидел рядом, пожирая шипящие угли стеклом черных очков, а наклонившийся к нему Лепешка, положил руку ему на плечо и твердил доверительную хмельную мантру:
–– Тише-тише-тише-тише...
Диван настаивал.
–– Я уже даже забыл, как ее звать!..
–– И правильно, брат! Ну ее на хер, твою Милину!
–– Алину.
–– А?.. Ну так тем более!
Забытые Алины случалось с Диваном каждую пьянку и всякий раз до того профессионально оно у него выходило, что и на следующий день, когда другие еще лежали без памяти, его можно было разбудить среди ночи – он и тогда бы без запинки ответил бы, кого он окончательно из жизни изжил.
Внезапно из подвала донесся звук упавшей железки и тотчас за эти послышалось следующее:
–– Еб вашу мать! Вот это вот кто вытирать будет? Чи-и-их?!
–– А че Чих?! Я вообще здесь стою!
–– Хм... И то верно!
Внизу над мясом корпели Кайф, Ель и Литра и Ель. Еж, Чих и Акация возюкали его в майонезе. Предновогоднее настроение царило и здесь – все шестеро приложились в бутылке «Черниговского» и теперь дышали зачатками перегара.
–– Бляха, Литра!
–– Ну что там снова?
–– Да блин опять пропала связь!
–– Че, не работает?
–– Нет!
–– Та-а... Ну и хер с ней! Выруби его, ок?
–– Ща...
–– Куда руки жир... Ты издеваешься?!
–– Ты ж сам сказал...
–– Вы там не знаете, че у хохлов?! –– Заорал сверху шатавшийся Гугл.
–– Минуточку! –– Повернувший в его сторону лицо Литра выпрямился и расправил плечи. –– Я бы попросил.
–– Ну извините... –– Гугл развел руками и вновь схватился за косяк. –– Так че там в Киеве?
–– Да-а фиг его знает! Наверное, разойдутся.
–– А-а?!
–– Разойдутся, наверное, говорю!
–– А-а... А че ж шумят так?!
–– А мы это любим!
–– А-а... –– Произнес Гугл и вернулся к костру.
–– Слушай, Литра. –– Кайф открывал вторую бутылку и видимо запах пробки навел его на философию. –– А вот скажи мне, что Украина такое?
–– А?
–– Ну, Украина.
–– Ну, Украина... Ну... Это Украина... Как я тебе это еще объясню?
–– Да не-ет. Что такое Украина для тебя лично? –– Задавая этот вопрос, Кайф вообще об это думал. Он вспомнил вдруг, вроде как хотел бросить пить и теперь думал о том, какие боли ждут его голову завтра. Литра же, услышав его ответ думал пару секунд, а после глаза его стали добрее обычного.
–– Если серьезно... –– Он стал по милому сентиментален. ––... Когда я учился на втором курсе, я несколько раз ходил на Крещатик. Там аллея каштанов еще такая красивая. И вот как-то раз сижу я на лавке. По-моему, это было в первых числах октября. Деревья стояли еще больше зеленые. Я не помню, чего я тогда читал, вроде Островского. Тут надомной что-то мелькнуло и мне на страницу упал листок. Он был частью зеленый, а по краям – сухой и оранжевый. Тогда я подумал – он и живой, и такой ломкий одновременно... Думаю, мы – как этот лист. Разносторонние очень. Ну, как и все...
В затихшем подвале раздался один тихий смешок, окончанье которого утонуло в локте, которым Еж закрыл себе губы.
–– Эко тебя... Развезло. –– Произнес Кайф, удивленно глядя на сталкера. Глаза Литры на секунду стали как будто немного тусклее, однако в следующую же секунду все лицо его вновь стало веселым.
–– Та а хули с тебя, москаля, вообще взять?
На этот раз смех послышался отовсюду.
Немного позже, в двенадцать, почти все перечисленные были низу. Ярко светила лампочка, матрасы сталкеры отодвинули к стенам и поставили на ребра. Сидорович также спустился к ним. Одетый в толстую черную телогрейку, он приволок ко всеобщим радости и изумлению два мандарина.
–– Ну что, давайте может начнем? –– Спросил Кайф, глядя на сошедших Форсажа и Тихого. –– Остальные, если что, подойдут позже.
–– Давай подождем. Чих отошел же.
–– Да он не обидеться! Как говориться – семеро одного...
Тут вошел Чих. Услышав Кайфа, он неожиданно стал вдруг серьезным и на лице его отпечаталась грусть. Литра отвел глаза в сторону, с недовольным видом потирая пальцами лоб.
–– О, Чих! А мы это... Э-эй!.. Ты... чего?
–– Ничего... –– Сказал Чих и хмыкнул очень, очень тихо. Он вдруг стал еще в два раза печальнее и теперь смотрел на свои ботинки.
–– Эй, брат, ну ты что?.. –– Кайф немного растерянно посмотрел на Чиха. –– Ты как будто на похороны...
Чих поднял глаза и от его взгляда у Кайфа в груди чего-то съежилось. Ему показалось, что он трезвеет.
–– Да я ж не это... Ну прости меня, блядь, сморозил хуйню... Ну ты чего-о-о?.. –– Он сделал шаг ему на встречу. –– Да я не хотел начинать без тебя!
–– Я тоже так начал. –– Сказал ему Чих и Литра посмотрел на Кайфа не добрым взглядом. «–– Ну, ты доволен?» –– Читалось в нем. –– Два года назад я вот так звонил маме... –– Чих стал отрывисто говорить. –– Это было в одиннадцать. Они тогда с города ехали. Она... Она мне тогда сказала – начини без нас. Ну я и начал... Я потом столько плакал! В этом детдоме... Они... Там забор... Они разбились... Звонили мне... А я... Я все пил и скакал, скакал и пил... Че я, хотел что ли?.. А, а-а...
Кайф подошел к Чиху вместе с бутылкой и виновато обнял его. Пиво выплеснулось и тонкой струей стекло по стене.
–– Ты, ты прости меня...
–– А-а...
Литра подошел к ним и обнял обоих. Потом подошел Шар, Крым и Еж. Потом остальные. И все они мычали что-то тихо-невнятное, пока к ним не подошел Сидорович и не начал в тишине делить мандарины. Затем налил всем по кружке пива и произнес первый тост нового года.
В тот же день началось швыряние обвинений. Оппозиция обвиняла во всем президента, стушевавшийся Янукович – своих министров, министры друг друга, иностранные СМИ обвиняли власть в целом, а вся власть разом, заодно с оппозицией начала обвинять озверевший «Беркута». В половину одиннадцатого взволновавшаяся Банковая напоминала тараканий притон, накрытый тряпками. По всем доступным информационным каналам, все, кто имел хоть небольшую долю хоть в чем-то, пытались выяснить, кто или чьих тут мутят воду. В двенадцать часов часть депутатов парламентской фракции вышла из ее списков. Вышла демонстративно, одновременно выйдя к камерам. Их голоса впитывали микрофоны почти десятка независимых СМИ, появившихся меньше недели назад и за пару минут до этого вынутые Дэвисом из общей кучи и им же настроенные. Теперь на каждом была наклейка, отличавшая его от другого. На вопрос одного из державших микрофоны журналистов о том, что происходит, депутат «Батькивщины» ответил: «–– Сатрапия!».
После интервью, тоже самое спрашивал Чарльз Дэвис у Глинки.
–– Так чего происходит-то?
Глинка молчал. Его язык развязался лишь следующим вечером, когда покинувший Киев Кличко кричал во Львове: «–– Львовяне! Смело!, смело принимайте участие в народном вече за европейскую Украину!». В этот момент Игорь, не отрывая взгляда от монитора, отмахнулся от Дэвиса и, тряхнув куда-то рукой, произнес по-английски:
–– История, друг мой! Здесь твориться история!
За двадцать часов до этого Кличко, вместе с Яценюком и Тягнебоком, шевелящимся волосам которого в эти минуты могли завидовать суммарно все черти на всех картинах, выступал с теми же тезисами на Михайловской площади. Помимо жителей Киева на выступлении присутствовали два депутата Евросоюза.
–– Януковича геть! –– Проорал кто-то в толпе, когда Яценюк сменял на сцене Кличко.
–– Да и Азарова тоже!
–– Третьего декабря мы будем Европой!
Третьего декабря десять тысяч львовян приняли приглашение Кличко на народное вече. Они были в Киеве. Наш знакомец Ваджра наблюдал их прибытие со все возрастающей внутри тревогой.
С утра жители Львова, члены «Свободы», простые студенты, в числе которых были снова стекшиеся в центр Максим, Стас, Гена и Оля, «Батькивщина» и партия Кличко «Удар» собрались вместе в парке Шевченко. В двенадцать они начали выдвижение в сторону Верховной Рады. Смешавшейся рекой курток они проходили мимо Красного корпуса киевского вуза, напротив которого, повернувшись на них, идущих на фоне его красных стен, смотрел безмолвный Тарас Шевченко. Во взгляде его... А, впрочем, идущим тогда было вовсе не до того.
Люди встречали их с оптимизмом. Кто-то махал рукой, какой-то пятидесятилетний дедуля крикнул: «–– Задайте им там!». В середине шествия начали появляться украинские флаги. Воздух ранней зимы одаривал бодростью. Постепенно в поток вливались спонтанные пассажиры. Кто-то шел сотню метров и потом отставал, кто-то изначально входил по приколу, кто-то видел знакомых и намеренно шагал к ним. В рядах, идущих шагали как неизвестные никому, кроме читателя, Гена и Оля, так и вполне известные люди. Иностранные газеты первой величины в те дней пестрили подобными заголовками: «Вице-председатель Европарламента Яцек Протасевич возглавил колонну украинских ...»; «В Украине пробуждается демократия. Верная ее принципам Европа не может оставаться стороне. В первых рядах протестующих замечен председатель Европейского парламента, Ежи Бузек!»... На месте совсем недавно разогнанного, возник новый лагерь. Один из выпусков «Еспресо», вышедший в этот день имел такое название: «Воскресший из пепла».
На следующий день Янукович публично осудил «Беркут». В это же время ситуацию в стране вместе с остальными обсуждали Гена, Максим, Стасян и Оля. Чтобы не случилось на этот раз, решено было стоять до победного. Как бы в подтверждение своих слов, Стас вытащил из рюкзака бейсбольную биту.
–– Больше эти пидоры не тронут меня!
–– Останемся здесь! –– Это слова уже Кличко. Для человека, столь грандиозно путающегося в словах, в те дни он вспыхнул поразительным красноречием. –– Мы делаем все, чтобы защитить вас! Но нам нужна ваша помощь! Организуйте дежурства! Тогда они больше не тронут нас! Вы можете переночевать и поесть вон там!
Он указал на здание Дома профсоюзов. Головы слушавших его речь посетила мысль, полная решимости и, казалось, подпитанная прохладным воздухом. «Надо остаться!». Синхронную улыбку тысячи лиц, принявших все разом одно решение, запечатлела камера Глинки. В позапрошлом году автор этих строк в собственных руках держал эту камеру.
Вечером часть молодых лиц, возможно воодушевленные криками сцены, не стихавшей весь день, а возможно подумавших, что не плохо бы покуражиться, направилась к Ленину. На руках некоторых из них были красно-черные повязки и что в те дни встречалось чаще – шевроны. Как красно-черные, с причудливым белым крестом, который читатель, кажется, мог уже где-то видеть, так и с черным шевроном с надписью: «ЧОРНИЙ КОРПУС». Глаза их горели лучами заката, отраженными между Карпатских гор и Ленин пал бы в тот день, если бы не дежуривший «Беркут». Все еще не отпущенные по домам и до этого дня еще гадавшие, где же карпатские, люди Намирина вновь встретились с ними. Мало того, что его бойцы были злыми, они еще были при полной выкладке. По лицам ребяткам досталось не слабо.
Третьего декабря извинения протестующим принес Азаров. В следующую без малого неделю беспорядки практически сошли на нет. Многие, в том числе квартет наших знакомых, думал, что скоро все пойдут по домам, однако одиннадцатого декабря кто-то отдал повторный приказ разогнать палаточный городок. На его улицах, под новость о принятии решения приостановить евроинтеграцию Украины, друг с другом сталкнулись «Беркут», люди с повязками, кричащими иногда: «–– Хуярь систему!» и «–– Завжды перший!», а также студенты и случайные граждане. В ходе потасовки Стас с вожделением пустил в ход биту и испортил каску кому-то из «Беркута». От волнения у Гены стучало сердце. Крики людей. Удары ног о щиты милиции. И все это транслировали телеканалы.
Несмотря на все приложенные усилия, на этот раз "беркутятам" не удалось разогнать лагерь. В кулуарах Банковой многозначительно пришептывались о том, что кто-то шатается. Однако на самом деле шатался не просто кто-то. Шатался Крым. Забурлили Донецк, Харьков, Одесса. Уже через день во всех этих городах силами местных администраций порядок был восстановлен. По крайней мере, с мест так рапортовали наверх. За всем этим со все более нарастающим интересом следили по всей стране, в том числе и в зоне, а также и за ее пределами. Стычкам предстояло происходить еще месяц.
В предновогодние часы на Кордоне снегопад продолжался безостановочно. Он начался еще двадцатого, сменив в небе крупу и снег с дождем и стал методично засыпать тропки. Уже в первый день густые ковры укрыли деревню, толстым слоем покрыв крыши домов. Вместе со снегом в деревню пришли те холода, температура которых ложно оценивается во время движения: человек думает, что стоит ему только остановиться и ветер перестанет морозить лицо. Конечно же это – наивное заблуждение и наши сталкеры на него не повелись. Они были активны – ходили по снегу, по чердакам, разминались и делали зарядку детсада. Тридцать первого ночью резали хлеб, в четыре костра жарили мясо (угли одного горели в деревне, еще один – на блокпосте под мостом, а два других разожги одиночки на заброшенной ферме). Мяса и дров парней было великое множество, майонеза и уксуса – хоть отбавляй и стейки у них выходили отменные. Кабаний жир шкварчал на углях, из раза в раз заставляя светящиеся пеплом паленья вспыхивать алым, а редкие его капли, вылетавшие из костра, отпечатывались на снегу неглубокими точками. Хлеба нарезали много, бутылки водки и пива лежали в снегу прямо возле костра, поблескивая в его свете черным стеклом с намокшими этикетками. В десятом часу поднялся ветер. В обнимку с ним со Свалки приковыляли собачьи песни, а также слипавшиеся в полете снежинки, медленно таящие на нижних губах. Как по команде КПК отрубились. Затем черноту сменила мелкая рябь.
–– Вот срань! –– Зашипел Гугл, глаза которого аж заблестели от неудовольствия. Он поправил шапку и повернулся к охотнику. –– И ведь на самом интересном месте! И вот, и че там теперь у хохлов?
–– А-а, все херня. –– Скучающе отмахнулся Вепрь – тридцатилетний охотник, пред новым годом решивший заглянуть в деревню на огонек. Как и подобает в подобных случаях, он начал праздновать задолго до законного срока. –– Погалдят-погалдят, да и разойдутся... Да и вообще, пес с ними. Передай-ка...
–– Эй, мясо, мясо!
–– Сними его!..
–– Че зеваем?! Вас спрашивается здесь зачем посадили? –– Беззлобно кричал Фанат, являвшийся ключевым звеном готовки – он носил мясо из подвала наверх, а оттуда уже возвращал приготовленное, но что было куда важнее, он был единственным, кто умудрился остаться трезвым.
Курва, Крым и Форсаж сидели здесь же, у пламени. Все трое, естественно, навеселе. Они терли подбородки о вороты курток, кивали костру и шумно шушукались. Сидевший по ту сторону от них Диван снял шампура с кирпичей и отдал их Фанату. Когда тот ушел, Диван вновь наклонился к уху почти дремавшего Омута и продолжил:
–– Ну веришь-нет, вообще о ней не вспоминаю. Ты понимаешь?.. Ни разу! Ва-абще...
Омут кивал, с интересом плавая взглядом по Дивану, поскольку не мог отыскать его лица. Две бутылки, опорожненные, лежали у их ботинок. Перевернутые пробки блестели там же. Шар сидел рядом, пожирая шипящие угли стеклом черных очков, а наклонившийся к нему Лепешка, положил руку ему на плечо и твердил доверительную хмельную мантру:
–– Тише-тише-тише-тише...
Диван настаивал.
–– Я уже даже забыл, как ее звать!..
–– И правильно, брат! Ну ее на хер, твою Милину!
–– Алину.
–– А?.. Ну так тем более!
Забытые Алины случалось с Диваном каждую пьянку и всякий раз до того профессионально оно у него выходило, что и на следующий день, когда другие еще лежали без памяти, его можно было разбудить среди ночи – он и тогда бы без запинки ответил бы, кого он окончательно из жизни изжил.
Внезапно из подвала донесся звук упавшей железки и тотчас за эти послышалось следующее:
–– Еб вашу мать! Вот это вот кто вытирать будет? Чи-и-их?!
–– А че Чих?! Я вообще здесь стою!
–– Хм... И то верно!
Внизу над мясом корпели Кайф, Ель и Литра и Ель. Еж, Чих и Акация возюкали его в майонезе. Предновогоднее настроение царило и здесь – все шестеро приложились в бутылке «Черниговского» и теперь дышали зачатками перегара.
–– Бляха, Литра!
–– Ну что там снова?
–– Да блин опять пропала связь!
–– Че, не работает?
–– Нет!
–– Та-а... Ну и хер с ней! Выруби его, ок?
–– Ща...
–– Куда руки жир... Ты издеваешься?!
–– Ты ж сам сказал...
–– Вы там не знаете, че у хохлов?! –– Заорал сверху шатавшийся Гугл.
–– Минуточку! –– Повернувший в его сторону лицо Литра выпрямился и расправил плечи. –– Я бы попросил.
–– Ну извините... –– Гугл развел руками и вновь схватился за косяк. –– Так че там в Киеве?
–– Да-а фиг его знает! Наверное, разойдутся.
–– А-а?!
–– Разойдутся, наверное, говорю!
–– А-а... А че ж шумят так?!
–– А мы это любим!
–– А-а... –– Произнес Гугл и вернулся к костру.
–– Слушай, Литра. –– Кайф открывал вторую бутылку и видимо запах пробки навел его на философию. –– А вот скажи мне, что Украина такое?
–– А?
–– Ну, Украина.
–– Ну, Украина... Ну... Это Украина... Как я тебе это еще объясню?
–– Да не-ет. Что такое Украина для тебя лично? –– Задавая этот вопрос, Кайф вообще об это думал. Он вспомнил вдруг, вроде как хотел бросить пить и теперь думал о том, какие боли ждут его голову завтра. Литра же, услышав его ответ думал пару секунд, а после глаза его стали добрее обычного.
–– Если серьезно... –– Он стал по милому сентиментален. ––... Когда я учился на втором курсе, я несколько раз ходил на Крещатик. Там аллея каштанов еще такая красивая. И вот как-то раз сижу я на лавке. По-моему, это было в первых числах октября. Деревья стояли еще больше зеленые. Я не помню, чего я тогда читал, вроде Островского. Тут надомной что-то мелькнуло и мне на страницу упал листок. Он был частью зеленый, а по краям – сухой и оранжевый. Тогда я подумал – он и живой, и такой ломкий одновременно... Думаю, мы – как этот лист. Разносторонние очень. Ну, как и все...
В затихшем подвале раздался один тихий смешок, окончанье которого утонуло в локте, которым Еж закрыл себе губы.
–– Эко тебя... Развезло. –– Произнес Кайф, удивленно глядя на сталкера. Глаза Литры на секунду стали как будто немного тусклее, однако в следующую же секунду все лицо его вновь стало веселым.
–– Та а хули с тебя, москаля, вообще взять?
На этот раз смех послышался отовсюду.
Немного позже, в двенадцать, почти все перечисленные были низу. Ярко светила лампочка, матрасы сталкеры отодвинули к стенам и поставили на ребра. Сидорович также спустился к ним. Одетый в толстую черную телогрейку, он приволок ко всеобщим радости и изумлению два мандарина.
–– Ну что, давайте может начнем? –– Спросил Кайф, глядя на сошедших Форсажа и Тихого. –– Остальные, если что, подойдут позже.
–– Давай подождем. Чих отошел же.
–– Да он не обидеться! Как говориться – семеро одного...
Тут вошел Чих. Услышав Кайфа, он неожиданно стал вдруг серьезным и на лице его отпечаталась грусть. Литра отвел глаза в сторону, с недовольным видом потирая пальцами лоб.
–– О, Чих! А мы это... Э-эй!.. Ты... чего?
–– Ничего... –– Сказал Чих и хмыкнул очень, очень тихо. Он вдруг стал еще в два раза печальнее и теперь смотрел на свои ботинки.
–– Эй, брат, ну ты что?.. –– Кайф немного растерянно посмотрел на Чиха. –– Ты как будто на похороны...
Чих поднял глаза и от его взгляда у Кайфа в груди чего-то съежилось. Ему показалось, что он трезвеет.
–– Да я ж не это... Ну прости меня, блядь, сморозил хуйню... Ну ты чего-о-о?.. –– Он сделал шаг ему на встречу. –– Да я не хотел начинать без тебя!
–– Я тоже так начал. –– Сказал ему Чих и Литра посмотрел на Кайфа не добрым взглядом. «–– Ну, ты доволен?» –– Читалось в нем. –– Два года назад я вот так звонил маме... –– Чих стал отрывисто говорить. –– Это было в одиннадцать. Они тогда с города ехали. Она... Она мне тогда сказала – начини без нас. Ну я и начал... Я потом столько плакал! В этом детдоме... Они... Там забор... Они разбились... Звонили мне... А я... Я все пил и скакал, скакал и пил... Че я, хотел что ли?.. А, а-а...
Кайф подошел к Чиху вместе с бутылкой и виновато обнял его. Пиво выплеснулось и тонкой струей стекло по стене.
–– Ты, ты прости меня...
–– А-а...
Литра подошел к ним и обнял обоих. Потом подошел Шар, Крым и Еж. Потом остальные. И все они мычали что-то тихо-невнятное, пока к ним не подошел Сидорович и не начал в тишине делить мандарины. Затем налил всем по кружке пива и произнес первый тост нового года.
