будет зарегистрирована лишь через три дня, двадцать четвертого ноября две тысячи тринадцатого, кометой минуя любые бюрократические проволочки и получив недостающую аппаратуру, форму, кепки с их логотипами, а также автобусы и пропуска. Лишь спустя одиннадцать лет, в конце января/начале феврале 2025 года широкой публики стали известны причины столь бурного расцвета украинской журналистики, которые в сокращении занимают всего пять латинских букв. USAID. Однако некоторым героям рассказываемой эпопеи дожить до этого дня было не суждено.
День двадцать девятого ноября прошел ровно также, как пять дне до этого. Неделю, с семнадцатого, шли косые дожди, и на соседней крыше Омут шутил, что небо плачет. Утром двадцать пятого истерика кончилась. Солнце взошло из-за рваных туч, земля и редкие, не успевшие перегнить листья подсохли. Через три дня высохла последняя лужа.
Одиночки, уставшие рубить ветки, а до этого вынужденные семь дней мыкаться по домам, решили провести по-особенному надвигавшийся вечер. К семи они выбрались из чердаков и подвалов, с наслажденьем потягиваясь и разминая ноги, в проброс называя друг друга медведями. В этом косолапом слове было много от истины. Некоторые так долго и много лежали, что успели оставить на стенах следы от затылков и, если б бетон не был таким грязным, темные пятна были б заметнее. Других продуло пониже шеи.
Решено было срочно развести костер. Гугл ботинком выгреб угли, Курва сложил поленья колодцем и уже примерно через десять минут сталкеры пробавлялись горячим кофе, облепив пламя двумя кольцами. Горький, заправочный, он идеально пнул под зад их мозги. После него заварили цикорий. Затем чаек. Шум и смех вокруг дров планомерно поднимались по тем же людским законам, по которым лысых прозывают "кудрявыми". В небе в тот вечер в неравной пропорции смешались черный и синий и казалось, что сверху сбросили тонкую прозрачную ткань, которое, падая, прошло сквозь звезды, вобрав в себя немного света и застыла теперь между ними и звездами. Лишь один раз до этого автор видал подобную ночь...
Это происходило лет двадцать назад. Точней сказать не могу, т.к. не помню (вы могли заметить, у меня временами проблемы с памятью). Жил я тогда в глубокой деревне, в одном старом доме на два хозяина. Между нашим двором и соседским сараем, сколько себя помню, росли вишневые падалицы. С раннего детства я помнил от матери два противоречащих себе утверждения: 1) из падалицы не может вырасти дерево и 2) падалицу надо вырывать с корнем. Зачем ее рвать, если из нее вишня не вырастит мне, разумеется, никто не объяснял. Как оказалось, вишня все-таки выросла. До поры до времени ее не трогали и вот теперь она уперлась в забор, грозясь его повалить. Соседям было не до того, они как раз собирались переезжать в поселок и поэтому пилить ее пришлось нам. Пили ее мы до позднего вечера, параллельно перебрасывая ветки через забор. Сначала мама сказала, что жечь это все мы будем завтра, однако вы же знаете вуманов, в их действиях и утверждениях столько же последовательности, сколько воды в крупном сито.
В результате ветки мы жгли в одиннадцать. Они лежали в три слоя – сначала мох, который был здесь еще до Адама, немного веток на нем, потом еще зеленое сено, потом опять ветки, а сверху ветки, лежавшие листом на нас. Никогда в жизни я не видел такого костра. Он потрескивал тихо и снизу, сквозь ветки струился невероятной густоты дым. Белый-белый. Говорят, сходящая вниз лавина чем-то похожа на скользящее облако. Что ж, в моем случае это облако скользило наверх. Иногда большие костры следует тормошить, и мы с сестрой это делали под чутким присмотром матери, поднимали за основание толстые ветки и кверху брызгали косяки искр. В ту ночь я много раз поднимал ветки и каждый раз эти искры взлетали в воздух. Потом я отошел и зачарованно посмотрел в стороны. Черно-белая ночь, синеющая возле звезд. Высокую траву колышет ветер. Серый асфальт дороги и шебуршащий по кустам Барсик (да, у нас был пес с кошачьим именем). Вспоминая время от времени эти минуты, теперь уже такие далекие, я думаю иногда, что если бы у меня немного иначе был устроен рассудок, я мог бы теперь сказать себе примерно следующее: родные боги звали тебя. Впрочем, чего теперь об этом думать?
От нашего костра отделились два сталкера. Форсаж и Литра ушли за бункер, одиноко стоявшей за двумя дубами акацией и минуту спустя вернулись назад с охапкой сережек. Разломав их, одиночки побросали сережки в чай.
–– А-а, а радиация? –– Неуверенно спросил Кайф, глядя на то, как футляр от семечек всплывает в кружке.
–– А ты завтра зубы не забудь почистить и все. –– Сказал ему Крым. Завтра, разумеется, зубы чистить никто не стал, поскольку утро началось после пятнадцати.
Утро военнослужащих «Беркута» началось раньше. В ночь с 29 на 30 ноября на площади независимости в самом центре столицы появился палаточный лагерь в несколько десятков оливкового цвета холмов и правоохранителей экстренно перебросили в Киев. К следующему вечеру первые инструкции были получены. "Пока ничего не предпринимать". Они и не предпринимали, лишь через переодетых бойцов следили за лагерем. Последний рос, как на дрожжах. От часа к часу его занимали новые люди. Это были студенты, приходившие сюда отчасти потому что могли, а отчасти потому что хотели, оппозиционеры из тех, кто в 2004 и 2007 звал себя "оранжевыми", а также журналисты тех каналов, которые никто из беркутовцев не смотрел. Среди журналистов был и Чарльз Дэвис. Окончательно запутавшись в том, что и как тут устроено, он за день до этого связался с Кибертоном. «–– Все, что не скажет Глинка, все делай. Тебя ждет самый небывалый сюжет» –– Так сказал Кибертон. И Чарльз делал. Он консультировал людей Глинки со светом. Сейчас их интересовал охват палаточного лагеря. Он выстроил им освещение, одного или двух переставил подальше. Большую часть времени Дэвис проводил в палатке с оранжевым полотенцем над входом. В ней было все, что могло понадобиться для затяжной работы, включая кабинку с биотуалетом и умывальником, а потому англичанин как-то и не обратил вниманье на то, что люди из соседних палаток также не спешат покинуть территорию городка. Он не заметил, как биотуалеты, напоминавшие тот, что стоял в его палатке, разом появились в южной части лагеря. Не заметил он и того, что каждый день, ровно в десять вывозилось их содержимое. А еще в лагере откуда-то бралась еда... Но нет, ничего из этого он не видел, пусть и с интересом наблюдал за происходящим. Сам Дэвис часто в те дни ел всего раз, закидываясь какой-нибудь булочкой с кофе – Глинка сказал ему монтировать отснятый материал. Чарльз понятия не имел, зачем это дело доверили ему, непонимающему ни слова по-русски и украински, однако Игорь выдал ему листок с тайм-кодами и сказал с легким винницким акцентом: «–– Just do it».
Но кое у кого свободного времени было побольше. Этим человеком был Андрей Ваджра, один из двух украинцев, ставших известными в медиа-поле в результате майдана. Позднее Ваджра иммигрирует в Россию и станет автором несколько книг об описываемых в эпопеи событиях. А пока он просто ходил по улицам Киева и подмечал для себя группки на первый взгляд разобщенных студентов. В одной из таких групп он услышал следующий разговор:
–– Не пойдем на занятия завтра! –– Сказал один, тот, что был один в темно-синий пуховик. Остальные сначала недолго подумали, а после одобрительно закивали.
–– Ну а действительно, чего там ловить?
–– Пошлите гулять дальше.
–– Пошлите!
Они смеялись и рассуждали о том, насколько все-таки лучше вместо учебы гулять по городу. И они гуляли, на первый взгляд абсолютно бесцельно, встречаясь с группками таких же, как они. Но Ваджра видел, как иногда, когда подобное в достаточном количестве аккумулировалось с подобным, когда их число переваливало за пару десятков, один из них, зачастую автор идеи не идти на учебу, доставал телефон. В такие моменты он на секунду делался серьезным, прикладывал трубку к уху и деловито мигал.
–– Та-ак, ребята! Давайте лучше пойдем вон туда!
–– А че там?
–– Не знаю! А тебе не все равно?
–– Погнали!
И они шли, в конечном счете поэтапными приливами вливаясь в палаточный городок, в котором, вот совпадение, многие также, как и они тоже что-то слышали о срыве Евроассоциации и, как и они, чисто случайно, оказались здесь. Они жали друг другу руки. Между студентами завязывалось общение, те, кто пришел раньше, предлагали остаться на ночь в палатках. Тем, кто пришел позже, было неудобно отказывать. А некоторые студенты незаметно испарялись из городка и уже в другом месте слышалось: «–– Народ, а может того, не пойдем на занятия? Ну его». Ваджра фиксировал это снаружи. Дэвис не фиксировал ничего изнутри. Он был занят. Зато Гена Жимкин обошел весь лагерь.
Как и многие из собравшихся здесь, Гена был студентом киевского института. Он был на втором курсе. Как и все дети, Гена частенько слышал тот вид разговоров родителей, который можно назвать смелым в кавычках – пространный, из раза в раз повторяющийся кухонный бубнеж, сопровождаемый движениями бровей. С пеленок Гена знал, что в этой стране живут не как надо. Он знал, что у Ритки сын молодец – свалил подальше и шлет им деньги, он знал, что начальник отца, конечно же гнида, который в девяностые наворовался, а теперь честным людям и выпить спокойно не даст. Он знал, что здесь никуда поступить невозможно, потому что все куплено. И тем не менее он поступил. Поступил не куда-нибудь, а в главный институт государства. Его страны. Не "этой". В тот день им гордились и отец, и мать. В их разговорах с соседями и на кухне "все куплено" сразу же переквалифицировалось в "а мой-то, а мой!", сын Ритки стал дурнем, который до восьми лет и читать-то толком не мог и это было сразу всем очевидно, а гнида-начальник мог теперь идти лесом, потому что он может хоть всю жизнь воровать, а вот в главный институт поступают единожды. Все это Гене было не близко. Более того, Гена всего этого не переносил на дух. Утверждают, что дети копируют у своих родителей поведение. Гена скопировал у своих только хождение на двух ногах. Ему, в его двадцать лет и два месяца все было ясно, как божий день. Понятно, почему в стране возникли проблемы, он один разбирался в тонкостях экономики, при желании, будь у него только такая возможность, мог бы один самолично вылечить безработицу, да и вообще всего мог бы достичь. Каждый из нас в свои двадцать бывает всесильным.
В институте он встречал таких же, но их было не много. Однако здесь, в этом лагере Гена, разговорившись, осознал, что все такие же, как он сам. Они росли также, как рос он, они слышали тоже самое, что и он, они мыслили также, как он, использовали те же обороты речи, понимали шутки из интернета, были приятны и умны в общении. А ведь как приятно разговаривать с умными людьми! Именно среди них Гена нашел новых друзей: Стасяна, Макса и Олю.
Они, как и он, пришли в лагерь сами. Как и он хотели бы, чтобы в стране жилось лучше. Как и он до зуда в деснах хотели бы передушить воров (Оля, как девушка, просто бы всех плохих посадила). Все эти мысли они квартетом озвучили, дополняя каждый другого, когда давали интервью одному из людей Глинки. Тот, в завершении, сказал им, что также думают по всей стране. Страна об этом пока не знала.
И сегодня еще не известно доподлинно имя отдавшего приказ разогнать городок. По прошествии более десяти лет, участники тех событий продолжают валить вину друг на друга. Так или иначе, в ночь с тридцатого ноября на первое декабря 2014 года майор Намирин получил приказ выйти на площадь. Чего-то подобного они ждали с утра. За их плечами был опыт разгона сборищ куда более угрожающих. Начиная с 2002 года, когда в Житомире его бойцы столкнулись с целой ватагой футбольных болельщиков, счет их зарубам пошел на десятки. Многие из собравшихся подтягивавшихся в ту ночь к Крещатику ожидали снова закусится с, как они их называли, ребятками – молодыми люди, увлекающимися совместными выездами в Карпатах, с каждым последующим посещением которых, ребятки приезжали все подготовленнее. Грядет заварушка, это было понятно – бойцы получили информацию о готовых к бою с той стороны. Поэтому оделись они подобающе: черные каски, черные бронежилеты. Некоторые были увешены светошумовыми гранатами, как душман – поясом смертник. За две минуты до врыва, один из бойцов сказал остальным: «–– Только мужики, давайте это. Сделаем все быстро и по домам. У меня у тещи еще санузел». Бойцы посмеялись и пошли навстречу последней минуте последней ноябрьской ночи.
В лагерь они влетели торпедой. Адреналин ударил в головы, в свете фонарей блеснула резина дубинок. Бойцы валили палатки, пуская в ход резиновые дубинки и световые гранаты. Слева и спереди загромыхало. Большая часть людей к этому моменту собралась расходиться, чтобы на следующий день не столько снова прийти сюда, сколько не пойти на занятия и уже толпилась на западе городка. Немногие из студентов, решивших и вправду остаться в палатках в панике высовывались из-за брезента и тут же получали по физиономии. Крики поднимался несколько раз, но в один так ни разу и не слились. Лагерь дрогнул и его передний ряд разлетелся, как карточный домик. Откуда-то с его левого боку противно завизжала девчонка. Это было Оля. Она, вместе с Максимом, Генкой и Стасом облюбовала одну из палаток на окраине лагеря и теперь им также досталось. Максим и Стас скрылись в ночи после первых полученных ударов в голову, Гена получил обидный пинок под зад и теперь тянул в сторону вцепившуюся в него и продолжавшую вопить от страха Олю. На удивление "беркутят", они не встретили ни одного из карпатских. «Как-то даже слишком легко» –– Подумал Майор. С другой стороны, теперь нужда в его людях отпала почти на сто процентов, эти детишки разбегутся теперь по всему Киеву, зарывшись в самые отдаленные норы. «Победа. Ну, теперь по домам». Однако история, как мы знаем, думала немного иначе. Иначе рассуждал и Игорь Глинка.
Как только первые крики достигли их палатки, Чарльз Дэвис понял, чего так долго ждали его коллеги. Ежедневно скучающие лица журналистов теперь зажглись, словно лампочки. Они моментально метнулись к камерам, схватили штативы и выскочили из палатки. Выбравшийся последним Чарльз Дэвис удивленно смотрел, как они в спешки размещали оборудование по позициям, время от времени сталкиваясь друг с другом. Многие перед выходом успели надеть медицинские маски и теперь те немного приподнимались от закрытых ими улыбок. Апофеозом ночной съемки стала реплика Глинки на крик одной женщины, которой досталось по совокупности в нос:
–– Отлично, отлично!.. Ты хули? Не снял!?
В тот ноябрьский вечер люди по всей Украине вернулись с работы в свои дома. Они уже отсмотрели новости, обычные, спокойные, привычные новости, в которых им сообщали о скором процветании Украины, о маме-зебре, родившей жерёбчика в Одесском зоопарке, а также об этой кучке дурней, собравшихся в центре столицы, которые занимаются непонятно чем, вместо того, чтобы работать. На следующее утро их ждал боевой шквал. Со всех каналов мелькал метелящий студентов «Беркут». Один из журналистов, кажется это был телеканал «Еспресо» навел камеру на поток убегавших людей, державшихся за головы и закричал: «–– Боже, да что ж это творится, воны же дэти!».
День двадцать девятого ноября прошел ровно также, как пять дне до этого. Неделю, с семнадцатого, шли косые дожди, и на соседней крыше Омут шутил, что небо плачет. Утром двадцать пятого истерика кончилась. Солнце взошло из-за рваных туч, земля и редкие, не успевшие перегнить листья подсохли. Через три дня высохла последняя лужа.
Одиночки, уставшие рубить ветки, а до этого вынужденные семь дней мыкаться по домам, решили провести по-особенному надвигавшийся вечер. К семи они выбрались из чердаков и подвалов, с наслажденьем потягиваясь и разминая ноги, в проброс называя друг друга медведями. В этом косолапом слове было много от истины. Некоторые так долго и много лежали, что успели оставить на стенах следы от затылков и, если б бетон не был таким грязным, темные пятна были б заметнее. Других продуло пониже шеи.
Решено было срочно развести костер. Гугл ботинком выгреб угли, Курва сложил поленья колодцем и уже примерно через десять минут сталкеры пробавлялись горячим кофе, облепив пламя двумя кольцами. Горький, заправочный, он идеально пнул под зад их мозги. После него заварили цикорий. Затем чаек. Шум и смех вокруг дров планомерно поднимались по тем же людским законам, по которым лысых прозывают "кудрявыми". В небе в тот вечер в неравной пропорции смешались черный и синий и казалось, что сверху сбросили тонкую прозрачную ткань, которое, падая, прошло сквозь звезды, вобрав в себя немного света и застыла теперь между ними и звездами. Лишь один раз до этого автор видал подобную ночь...
Это происходило лет двадцать назад. Точней сказать не могу, т.к. не помню (вы могли заметить, у меня временами проблемы с памятью). Жил я тогда в глубокой деревне, в одном старом доме на два хозяина. Между нашим двором и соседским сараем, сколько себя помню, росли вишневые падалицы. С раннего детства я помнил от матери два противоречащих себе утверждения: 1) из падалицы не может вырасти дерево и 2) падалицу надо вырывать с корнем. Зачем ее рвать, если из нее вишня не вырастит мне, разумеется, никто не объяснял. Как оказалось, вишня все-таки выросла. До поры до времени ее не трогали и вот теперь она уперлась в забор, грозясь его повалить. Соседям было не до того, они как раз собирались переезжать в поселок и поэтому пилить ее пришлось нам. Пили ее мы до позднего вечера, параллельно перебрасывая ветки через забор. Сначала мама сказала, что жечь это все мы будем завтра, однако вы же знаете вуманов, в их действиях и утверждениях столько же последовательности, сколько воды в крупном сито.
В результате ветки мы жгли в одиннадцать. Они лежали в три слоя – сначала мох, который был здесь еще до Адама, немного веток на нем, потом еще зеленое сено, потом опять ветки, а сверху ветки, лежавшие листом на нас. Никогда в жизни я не видел такого костра. Он потрескивал тихо и снизу, сквозь ветки струился невероятной густоты дым. Белый-белый. Говорят, сходящая вниз лавина чем-то похожа на скользящее облако. Что ж, в моем случае это облако скользило наверх. Иногда большие костры следует тормошить, и мы с сестрой это делали под чутким присмотром матери, поднимали за основание толстые ветки и кверху брызгали косяки искр. В ту ночь я много раз поднимал ветки и каждый раз эти искры взлетали в воздух. Потом я отошел и зачарованно посмотрел в стороны. Черно-белая ночь, синеющая возле звезд. Высокую траву колышет ветер. Серый асфальт дороги и шебуршащий по кустам Барсик (да, у нас был пес с кошачьим именем). Вспоминая время от времени эти минуты, теперь уже такие далекие, я думаю иногда, что если бы у меня немного иначе был устроен рассудок, я мог бы теперь сказать себе примерно следующее: родные боги звали тебя. Впрочем, чего теперь об этом думать?
От нашего костра отделились два сталкера. Форсаж и Литра ушли за бункер, одиноко стоявшей за двумя дубами акацией и минуту спустя вернулись назад с охапкой сережек. Разломав их, одиночки побросали сережки в чай.
–– А-а, а радиация? –– Неуверенно спросил Кайф, глядя на то, как футляр от семечек всплывает в кружке.
–– А ты завтра зубы не забудь почистить и все. –– Сказал ему Крым. Завтра, разумеется, зубы чистить никто не стал, поскольку утро началось после пятнадцати.
Утро военнослужащих «Беркута» началось раньше. В ночь с 29 на 30 ноября на площади независимости в самом центре столицы появился палаточный лагерь в несколько десятков оливкового цвета холмов и правоохранителей экстренно перебросили в Киев. К следующему вечеру первые инструкции были получены. "Пока ничего не предпринимать". Они и не предпринимали, лишь через переодетых бойцов следили за лагерем. Последний рос, как на дрожжах. От часа к часу его занимали новые люди. Это были студенты, приходившие сюда отчасти потому что могли, а отчасти потому что хотели, оппозиционеры из тех, кто в 2004 и 2007 звал себя "оранжевыми", а также журналисты тех каналов, которые никто из беркутовцев не смотрел. Среди журналистов был и Чарльз Дэвис. Окончательно запутавшись в том, что и как тут устроено, он за день до этого связался с Кибертоном. «–– Все, что не скажет Глинка, все делай. Тебя ждет самый небывалый сюжет» –– Так сказал Кибертон. И Чарльз делал. Он консультировал людей Глинки со светом. Сейчас их интересовал охват палаточного лагеря. Он выстроил им освещение, одного или двух переставил подальше. Большую часть времени Дэвис проводил в палатке с оранжевым полотенцем над входом. В ней было все, что могло понадобиться для затяжной работы, включая кабинку с биотуалетом и умывальником, а потому англичанин как-то и не обратил вниманье на то, что люди из соседних палаток также не спешат покинуть территорию городка. Он не заметил, как биотуалеты, напоминавшие тот, что стоял в его палатке, разом появились в южной части лагеря. Не заметил он и того, что каждый день, ровно в десять вывозилось их содержимое. А еще в лагере откуда-то бралась еда... Но нет, ничего из этого он не видел, пусть и с интересом наблюдал за происходящим. Сам Дэвис часто в те дни ел всего раз, закидываясь какой-нибудь булочкой с кофе – Глинка сказал ему монтировать отснятый материал. Чарльз понятия не имел, зачем это дело доверили ему, непонимающему ни слова по-русски и украински, однако Игорь выдал ему листок с тайм-кодами и сказал с легким винницким акцентом: «–– Just do it».
Но кое у кого свободного времени было побольше. Этим человеком был Андрей Ваджра, один из двух украинцев, ставших известными в медиа-поле в результате майдана. Позднее Ваджра иммигрирует в Россию и станет автором несколько книг об описываемых в эпопеи событиях. А пока он просто ходил по улицам Киева и подмечал для себя группки на первый взгляд разобщенных студентов. В одной из таких групп он услышал следующий разговор:
–– Не пойдем на занятия завтра! –– Сказал один, тот, что был один в темно-синий пуховик. Остальные сначала недолго подумали, а после одобрительно закивали.
–– Ну а действительно, чего там ловить?
–– Пошлите гулять дальше.
–– Пошлите!
Они смеялись и рассуждали о том, насколько все-таки лучше вместо учебы гулять по городу. И они гуляли, на первый взгляд абсолютно бесцельно, встречаясь с группками таких же, как они. Но Ваджра видел, как иногда, когда подобное в достаточном количестве аккумулировалось с подобным, когда их число переваливало за пару десятков, один из них, зачастую автор идеи не идти на учебу, доставал телефон. В такие моменты он на секунду делался серьезным, прикладывал трубку к уху и деловито мигал.
–– Та-ак, ребята! Давайте лучше пойдем вон туда!
–– А че там?
–– Не знаю! А тебе не все равно?
–– Погнали!
И они шли, в конечном счете поэтапными приливами вливаясь в палаточный городок, в котором, вот совпадение, многие также, как и они тоже что-то слышали о срыве Евроассоциации и, как и они, чисто случайно, оказались здесь. Они жали друг другу руки. Между студентами завязывалось общение, те, кто пришел раньше, предлагали остаться на ночь в палатках. Тем, кто пришел позже, было неудобно отказывать. А некоторые студенты незаметно испарялись из городка и уже в другом месте слышалось: «–– Народ, а может того, не пойдем на занятия? Ну его». Ваджра фиксировал это снаружи. Дэвис не фиксировал ничего изнутри. Он был занят. Зато Гена Жимкин обошел весь лагерь.
Как и многие из собравшихся здесь, Гена был студентом киевского института. Он был на втором курсе. Как и все дети, Гена частенько слышал тот вид разговоров родителей, который можно назвать смелым в кавычках – пространный, из раза в раз повторяющийся кухонный бубнеж, сопровождаемый движениями бровей. С пеленок Гена знал, что в этой стране живут не как надо. Он знал, что у Ритки сын молодец – свалил подальше и шлет им деньги, он знал, что начальник отца, конечно же гнида, который в девяностые наворовался, а теперь честным людям и выпить спокойно не даст. Он знал, что здесь никуда поступить невозможно, потому что все куплено. И тем не менее он поступил. Поступил не куда-нибудь, а в главный институт государства. Его страны. Не "этой". В тот день им гордились и отец, и мать. В их разговорах с соседями и на кухне "все куплено" сразу же переквалифицировалось в "а мой-то, а мой!", сын Ритки стал дурнем, который до восьми лет и читать-то толком не мог и это было сразу всем очевидно, а гнида-начальник мог теперь идти лесом, потому что он может хоть всю жизнь воровать, а вот в главный институт поступают единожды. Все это Гене было не близко. Более того, Гена всего этого не переносил на дух. Утверждают, что дети копируют у своих родителей поведение. Гена скопировал у своих только хождение на двух ногах. Ему, в его двадцать лет и два месяца все было ясно, как божий день. Понятно, почему в стране возникли проблемы, он один разбирался в тонкостях экономики, при желании, будь у него только такая возможность, мог бы один самолично вылечить безработицу, да и вообще всего мог бы достичь. Каждый из нас в свои двадцать бывает всесильным.
В институте он встречал таких же, но их было не много. Однако здесь, в этом лагере Гена, разговорившись, осознал, что все такие же, как он сам. Они росли также, как рос он, они слышали тоже самое, что и он, они мыслили также, как он, использовали те же обороты речи, понимали шутки из интернета, были приятны и умны в общении. А ведь как приятно разговаривать с умными людьми! Именно среди них Гена нашел новых друзей: Стасяна, Макса и Олю.
Они, как и он, пришли в лагерь сами. Как и он хотели бы, чтобы в стране жилось лучше. Как и он до зуда в деснах хотели бы передушить воров (Оля, как девушка, просто бы всех плохих посадила). Все эти мысли они квартетом озвучили, дополняя каждый другого, когда давали интервью одному из людей Глинки. Тот, в завершении, сказал им, что также думают по всей стране. Страна об этом пока не знала.
И сегодня еще не известно доподлинно имя отдавшего приказ разогнать городок. По прошествии более десяти лет, участники тех событий продолжают валить вину друг на друга. Так или иначе, в ночь с тридцатого ноября на первое декабря 2014 года майор Намирин получил приказ выйти на площадь. Чего-то подобного они ждали с утра. За их плечами был опыт разгона сборищ куда более угрожающих. Начиная с 2002 года, когда в Житомире его бойцы столкнулись с целой ватагой футбольных болельщиков, счет их зарубам пошел на десятки. Многие из собравшихся подтягивавшихся в ту ночь к Крещатику ожидали снова закусится с, как они их называли, ребятками – молодыми люди, увлекающимися совместными выездами в Карпатах, с каждым последующим посещением которых, ребятки приезжали все подготовленнее. Грядет заварушка, это было понятно – бойцы получили информацию о готовых к бою с той стороны. Поэтому оделись они подобающе: черные каски, черные бронежилеты. Некоторые были увешены светошумовыми гранатами, как душман – поясом смертник. За две минуты до врыва, один из бойцов сказал остальным: «–– Только мужики, давайте это. Сделаем все быстро и по домам. У меня у тещи еще санузел». Бойцы посмеялись и пошли навстречу последней минуте последней ноябрьской ночи.
В лагерь они влетели торпедой. Адреналин ударил в головы, в свете фонарей блеснула резина дубинок. Бойцы валили палатки, пуская в ход резиновые дубинки и световые гранаты. Слева и спереди загромыхало. Большая часть людей к этому моменту собралась расходиться, чтобы на следующий день не столько снова прийти сюда, сколько не пойти на занятия и уже толпилась на западе городка. Немногие из студентов, решивших и вправду остаться в палатках в панике высовывались из-за брезента и тут же получали по физиономии. Крики поднимался несколько раз, но в один так ни разу и не слились. Лагерь дрогнул и его передний ряд разлетелся, как карточный домик. Откуда-то с его левого боку противно завизжала девчонка. Это было Оля. Она, вместе с Максимом, Генкой и Стасом облюбовала одну из палаток на окраине лагеря и теперь им также досталось. Максим и Стас скрылись в ночи после первых полученных ударов в голову, Гена получил обидный пинок под зад и теперь тянул в сторону вцепившуюся в него и продолжавшую вопить от страха Олю. На удивление "беркутят", они не встретили ни одного из карпатских. «Как-то даже слишком легко» –– Подумал Майор. С другой стороны, теперь нужда в его людях отпала почти на сто процентов, эти детишки разбегутся теперь по всему Киеву, зарывшись в самые отдаленные норы. «Победа. Ну, теперь по домам». Однако история, как мы знаем, думала немного иначе. Иначе рассуждал и Игорь Глинка.
Как только первые крики достигли их палатки, Чарльз Дэвис понял, чего так долго ждали его коллеги. Ежедневно скучающие лица журналистов теперь зажглись, словно лампочки. Они моментально метнулись к камерам, схватили штативы и выскочили из палатки. Выбравшийся последним Чарльз Дэвис удивленно смотрел, как они в спешки размещали оборудование по позициям, время от времени сталкиваясь друг с другом. Многие перед выходом успели надеть медицинские маски и теперь те немного приподнимались от закрытых ими улыбок. Апофеозом ночной съемки стала реплика Глинки на крик одной женщины, которой досталось по совокупности в нос:
–– Отлично, отлично!.. Ты хули? Не снял!?
В тот ноябрьский вечер люди по всей Украине вернулись с работы в свои дома. Они уже отсмотрели новости, обычные, спокойные, привычные новости, в которых им сообщали о скором процветании Украины, о маме-зебре, родившей жерёбчика в Одесском зоопарке, а также об этой кучке дурней, собравшихся в центре столицы, которые занимаются непонятно чем, вместо того, чтобы работать. На следующее утро их ждал боевой шквал. Со всех каналов мелькал метелящий студентов «Беркут». Один из журналистов, кажется это был телеканал «Еспресо» навел камеру на поток убегавших людей, державшихся за головы и закричал: «–– Боже, да что ж это творится, воны же дэти!».
