А затем я вновь убедился, что, имея дело со светлыми, не имею права расслабляться ни на минуту.
То серое ничтожество, образ которого мне однажды передали, оказалось ангельским ребенком.
Как только я просмотрел его земную историю, я почувствовал, как все стало на свои места. Мрачный эгоцентрик, уверенный в недооценке своего величия окружающими и мстящий им за это при каждом удобном случае — передо мной был вылитый портрет Дариного кумира в будущем.
И тем не менее, светлые как-то протащили его к себе, вновь перечеркнув собственный закон обязательного присутствия поводыря-хранителя во время последней жизни будущего кандидата.
В общем и целом, я бы не возражал, если бы и Дарин кумир удостоился подобной чести — мне вовсе не хотелось, чтобы ей потребовалась целая жизнь, чтобы разглядеть, что он из себя представляет.
Но, видимо, уже и первый экземпляр начал доставлять своим благодетелям определенные неудобства. И они тут же, ни на секунду не задумавшись, отнесли их на счет его дурной наследственности. Я снова словно воочию увидел, как моя дочь подвергается в будущем дискриминации по малейшему поводу — только лишь из-за принадлежности ее отца к оппозиционному течению.
Но больше всего меня возмутила та небрежность, с которой карающий меч попросил меня выяснить, не является ли подкидыш нашим потомком. Ему даже в голову не пришло, что, подтвердись такой факт, он будет означать преступное похищение нашего последователя и попытку переформатировать его еще не окрепшее сознание согласно правящим догмам.
Одна только вероятность такого вопиющего преступления требовала немедленного информирования главы моего отдела.
К несчастью, он оказался занят, и я решил начать с доклада Гению как непосредственно занимающемуся низвержением светлых лицемеров с их пьедестала.
Его реакция на мое известие сначала поставила меня в тупик.
— Искусно громоздя песчинки, — забормотал он, глядя сквозь меня, — нельзя о ветре забывать…
Я совершенно неподобающим образом вытаращил на него глаза.
— А так же, что нельзя сыскать две одинаковых снежинки, — добавил он, значительно покачав головой.
— Я Вас не понимаю, — напомнил я ему о своем присутствии.
— Вы когда-нибудь держали в руках калейдоскоп? — встряхнувшись, сфокусировал он на мне свой взор.
— Не знаю… Не помню… Наверно, — промямлил я, окончательно сбитый с толку.
— Очень трудно заметить, какая ячейка сдвинулась с места первой при его повороте, — попытался, как мне показалось, объяснить он. — Но картинка изменилась, и не важно, в какую сторону его повернули.
— Первая ячейка — это подкидыш? — сделал я предположение. — Кто тогда повернул этот калейдоскоп?
— Не важно, кто, — нетерпеливо махнул он рукой. — Главное, что одна из сторон сделала шаг, совершила действие, и предшествующее равновесие закончилось.
— В последнее время светлые начали собирать положительные отзывы обо всех ангельских детях, — сообщил я ему для полноты картины. — Вы полагаете, что раскол у них связан с последними?
— И да, и нет, — досадливо покачал головой Гений. — Раскол был неминуем, и поводом для него могло стать что угодно. Законы развития еще никому обойти не удавалось.
Мне уже хватило шарад вместо ответов — я просто молча смотрел на него.
— В мире нет ничего вечного, — перешел Гений от шарад к банальностям. — Толкните мяч — он покатится, но рано или поздно остановится. Посадите дерево — оно будет расти, но рано или поздно засохнет. У нашего Творца много шаров и деревьев — ему нравится запускать их, давать им жизнь и движение. Но именно поэтому ни один из них не нужен ему вечным. Именно поэтому в каждом его объекте заложено средство его уничтожения или, если хотите, обновления через уничтожение.
— Какое это имеет отношение к нам? — не удержался я.
— Самое непосредственное, — усмехнулся он. — Любое общество также подчинено законам развития. Однажды Творец отдал предпочтение доктрине светлых и предоставил им целый мир, чтобы реализовать ее. Нас же он оставил у них под боком, чтобы держать их в тонусе, пока он будет другими объектами заниматься. Которых, как я уже говорил, у него много.
— Откуда же взялся раскол? — спросил я, невольно заинтересовавшись.
— Светлая доктрина была официально признана, — философски пожал плечами Гений, — а значит, стала чрезвычайно привлекательной. Число ее сторонников множилось, их сообщество росло, а его структура усложнялась. Но вместе с ним росла его энтропия, и однажды светлые потеряли контроль над своим сообществом, не говоря уже о людях. Обратите внимание: среди людей все больше неверующих — не наших сторонников, а просто даже не задумывающихся о вечном. А у светлых начали появляться такие стихийные бунтари, как Ваш Анатолий.
— Вы хотите сказать, что приближается час крушения светлых? — У меня дыхание перехватило. — Что они просто уничтожат сами себя, изнутри?
— Вот не хотелось бы! — покрутил головой Гений, крякнув. — Если их сообщество прекратит свое существование, то и наше вместе с ним — мы неразделимы. А вот повернуть калейдоскоп — найти точки соприкосновения с их здоровыми представителями, договориться о новых принципах сосуществования…
— Они просто используют нас! — решительно возразил я. — Как делают это всегда.
— Вот сейчас я слышу самую распространенную в нашем отделе точку зрения, — вздохнул он. — Которая заранее хоронит любые переговоры. Большинство светлых закоснело в своей непогрешимости, большинство из нас зациклено на своем угнетенном положении и мечте о реванше. Реализуйся эта мечта, нас постигнет участь светлых и мы закончим ничуть не меньшими тиранами.
— Вы их просто не знаете, — заверил его я. — Вы с ними не сталкивались.
— А вот Вы сталкивались, — прищурился он, — и, насколько мне известно, довольно долго как-то с ними уживались. Значит, есть что-то, что этого стоит?
Я вновь вспомнил свою решимость на все что угодно ради Дары, но это был особый, совершенно уникальный случай, который не имел ни малейшего отношения к глобальному сотрудничеству с правящим большинством.
— Со светлыми можно иметь дело, — твердо обозначил я свою позицию, — в отдельных ситуациях, в конкретных обстоятельствах и в короткие промежутки времени. Но не более того.
— И вновь мы с Вами обратились к калейдоскопу бытия, — вернулся Гений к своим шарадам, и добавил уже обычным тоном: — Благодаря Вам я столкнулся вплотную с одним светлым и заочно познакомился еще с несколькими. И скажу Вам так: в ближайшее время все самое интересное будет происходить у них. В целом, их сообщество будет деградировать, катиться дальше вниз, во мрак тирании, но тем более яркие светила будут вспыхивать в этом мраке.
Вернулся я на землю, ничуть не убежденный в правоте Гения. Вне всякого сомнения, ему нет равных в построении моделей мироздания и нашего места в них, но видеть в окружающих меня представителях правящего течения яркие светила — это уже, простите, легкая форма безумия. Правда, тезис Гения о неминуемой дальнейшей деградации светлых полностью совпал с моим предчувствием и потому врезался мне в память.
До какой степени деградировали отдельные их представители я узнал буквально через несколько дней.
Эти несколько благословенных дней я был избавлен даже от вынужденных контактов со всеми ними. Разве что Марина, с которой мы вернулись к практически ежедневному общению, изредка упоминала то об одном, то о другом. Но не более чем упоминала — и всегда в связи со светлым отпрыском.
Судя по ее словам, его работа у нее в турагенстве сулила блестящие перспективы. Я усмехался — если он анализировал интересы ее клиентов так же, как и их с Дарой базу данных по ангельским детям, перспективы эти оставались весьма отдаленными. Когда же Марина с довольным видом обронила, что его, возможно, скоро привлекут к разработке операций карающего меча, я и вовсе развеселился. Если эти операции будут направлены против нас, то юное дарование непременно обеспечит им успех. Наш успех.
Разумеется, я оставил эти размышления при себе — и именно этот факт дал мне возможность убедиться, что светлые сделали еще один шаг на пути к тотальной слежке за, по крайней мере, нашими представителями. Подслушивания каналов мысленной связи им уже было недостаточно — они посягнули на свободу мыслеизъявления.
Кроме того, карающий меч еще и личные цели преследовал. Меня схватили не во время, а после встречи с Мариной, и — без ложной скромности замечу — для этого понадобилось четверо его подручных. По всей видимости, не хотелось ему демонстрировать Марине этот факт, равно как и отвечать на ее требование объяснений.
Его жалкие попытки обосновать абсолютно незаконное задержание представителя оппозиции лишь подтвердили глубину падения светлых. Он публично унизил меня для того, чтобы обратиться ко мне за содействием — такое может уложиться лишь в светлой голове, ушибленной манией величия.
Более того, ему потребовалось мое безоговорочное содействие — он даже не счел необходимым дать мне элементарное объяснение той срочности, с которой ему потребовался глава моего отдела. С его точки зрения, достаточно было бросить кость тщеславию презираемого меньшинства — в виде фразы о том, что руководство последних узнает о чем-то раньше рядовых светлых.
Что уже говорить о рядовых, в его понимании, сотрудниках нашего отдела. Воспользовавшись мной как отмычкой, чтобы получить доступ к моему руководителю и принудить его к контакту, он соизволил принести гротескные извинения лишь после того, как продержал еще добрый час ненужный ему более инструмент в заключении. И еще и сопроводить его на землю предложил под конвоем.
Я счел себя недостаточно достойным столь высокой чести. Собственно говоря, я даже не имел ни малейшего намерения сразу туда возвращаться. Меня крайне встревожили настойчивые расспросы карающего меча о Даре, которыми он бомбардировал меня в ожидании появления моего главы. Размышляя над ними под молчаливым — благодарение Творцу! — надзором его подручных, я сделал единственно возможный вывод. Срочная информация касается безопасности Дары, и меня оставили в неведении, чтобы я не приступил к ее немедленной эвакуации.
За подтверждением или опровержением своей догадки я отправился — прямо из логова карающего меча — к своему главе. Его ответ оставил у меня крайне неприятный осадок. Мне было объявлено, что поступившая информация меня не касается, но потенциально имеет огромное значение и требует фундаментальной проверки, которая поручена специалистам в этом вопросе.
Я отметил про себя, что об отсутствии связи полученной информации с моей дочерью мой глава не упомянул.
По возвращении на землю беспокойство мое только усилилось. Оказалось, что карающий меч поставил Марину в известность о новой операции, в которой срочно потребовалось мое участие. При моем отказе он бы немедленно понял, что его маневр разгадан, и всего лишь усложнил бы его. С другой стороны, согласие существенно связало мне руки в сопровождении Дары, к которому мне снова пришлось вернуться. Причем с удвоенным вниманием — впервые в жизни мне пришла в голову мысль, что нападения можно ожидать не только со стороны светлых, и, с горечью вспоминая слова Гения о необходимости переговоров с ними, я ломал себе голову над вопросом, чем карающий меч мог прельстить моего главу.
Ответ на этот вопрос пришел с совершенно неожиданной стороны. Когда мне позвонил Анатолий с просьбой научить его ставить мысленный блок, сначала я услышал в его словах лишь подтверждение того, что светлые взяли весь мыслительный процесс под полный контроль. Но его последующее сообщение о грядущей встрече с нашими представителями и о ее целях просто оглушило меня.
Проникновение в инвертацию было тем самым поворотом калейдоскопа Гения, после которого картина мира полностью изменилась. Изменились все правила нашего противостояния светлым. Нам нужна была новая тактика. У нас больше не было возможности укрыться от их нападений. Впрочем … они также потеряли эффект неожиданности в своих атаках.
Я понял скрытность своего главы, его желание втайне проверить реальность крушения существующего порядка вещей.
Я почти понял мотивы карающего меча — уничтожение средств нашей защиты давало ему возможность вернуться к открытым погоням и применению грубой силы.
Но я абсолютно не мог понять Анатолия. Он думал о том, как скрыть какие-то частности великого открытия от нас, а не о том, как поделиться им с собственным сыном. Моей же первой мыслью в отходящем от шока мозге было: «Теперь никто и никогда не сможет застать Дару врасплох!».
Такая возможность стоила и передачи светлым элементарной уловки блокирования мыслей, и риска прямого неповиновения моему главе.
Мне показалось, что он именно так и воспринял мой внеплановый и срочный визит. И мое впервые заблокированное в его присутствии сознание также явно внесло свой вклад в его настороженность. Которая сменилась каменным выражением лица при первых же моих словах.
— Я считаю своим долгом сообщить Вам, — начал я, — что мне случилось узнать об открытии, сделанным светлыми, и об их намерении посвятить в него нас.
— Складывается впечатление, — проговорил мой глава одними губами, — что служба внешней охраны весьма вольно трактует заключенные договоренности. Придется-таки предоставить ее руководителю выделенную линию — чтобы хоть как-то контролировать данное им слово.
— Прошу Вашего разрешения, — не стал я разубеждать его, — присутствовать на назначенной встрече.
— Я вижу, что Ваш источник, — промелькнула в его голосе язвительная нотка, — забыл упомянуть о решении ограничиться минимальным числом участников. С нашей стороны планируется присутствие Гения и мое собственное. Кого из нас Вы намерены заменить?
— Я не хотел бы, чтобы Вы услышали в моих словах критику, — осторожно продолжил я, — но Вам не кажется, что такое представительство совершенно не равноправно? С нашей стороны — глава всего нашего течения и один из его самых блистательных умов; в то время как с их — всего лишь начальник одного из отделов и рядовой хранитель, причем, бывший, насколько я понимаю, и даже не имеющий непосредственного отношения к открытию.
Мой глава ничего не ответил, но губы у него сжались в тонкую ниточку на потемневшем лице.
— Не слишком ли много чести? — усилил я нажим, чувствуя, что нашел нужный тон. — Я уверен, что они делятся с нами этим открытием вовсе не бескорыстно. Стоит ли идти у них на поводу? Стоит ли демонстрировать им такую заинтересованность?
В прищуренным глазах моего главы появилось хищное, опасное выражение.
— Что Вы знаете об аналитическом отделе? — неожиданно спросил он.
— О чем? — сбился я с мысли.
— Почему Вы хотите присутствовать при встрече? — словно не заметил он отсутствие моего ответа.
— Чтобы приобрести это умение и передать его дочери, — объяснил я, четко выговаривая каждый звук. — Я не верю, что светлые совсем оставили попытки ликвидировать ее.
На этот раз мой глава молчал дольше, словно взвешивая каждое мое слово по очереди и оценивая его по каким-то только ему известным критериям.
— Хорошо, — проговорил он наконец. — Я даю Вам разрешение заменить меня на переговорах. Однако, — пресек он уже вырвавшееся у меня изъявление благодарности хлопком ладони по столу, — если Вам удастся попасть на них, к Вашей основной задаче добавятся еще две.
То серое ничтожество, образ которого мне однажды передали, оказалось ангельским ребенком.
Как только я просмотрел его земную историю, я почувствовал, как все стало на свои места. Мрачный эгоцентрик, уверенный в недооценке своего величия окружающими и мстящий им за это при каждом удобном случае — передо мной был вылитый портрет Дариного кумира в будущем.
И тем не менее, светлые как-то протащили его к себе, вновь перечеркнув собственный закон обязательного присутствия поводыря-хранителя во время последней жизни будущего кандидата.
В общем и целом, я бы не возражал, если бы и Дарин кумир удостоился подобной чести — мне вовсе не хотелось, чтобы ей потребовалась целая жизнь, чтобы разглядеть, что он из себя представляет.
Но, видимо, уже и первый экземпляр начал доставлять своим благодетелям определенные неудобства. И они тут же, ни на секунду не задумавшись, отнесли их на счет его дурной наследственности. Я снова словно воочию увидел, как моя дочь подвергается в будущем дискриминации по малейшему поводу — только лишь из-за принадлежности ее отца к оппозиционному течению.
Но больше всего меня возмутила та небрежность, с которой карающий меч попросил меня выяснить, не является ли подкидыш нашим потомком. Ему даже в голову не пришло, что, подтвердись такой факт, он будет означать преступное похищение нашего последователя и попытку переформатировать его еще не окрепшее сознание согласно правящим догмам.
Одна только вероятность такого вопиющего преступления требовала немедленного информирования главы моего отдела.
К несчастью, он оказался занят, и я решил начать с доклада Гению как непосредственно занимающемуся низвержением светлых лицемеров с их пьедестала.
Его реакция на мое известие сначала поставила меня в тупик.
— Искусно громоздя песчинки, — забормотал он, глядя сквозь меня, — нельзя о ветре забывать…
Я совершенно неподобающим образом вытаращил на него глаза.
— А так же, что нельзя сыскать две одинаковых снежинки, — добавил он, значительно покачав головой.
— Я Вас не понимаю, — напомнил я ему о своем присутствии.
— Вы когда-нибудь держали в руках калейдоскоп? — встряхнувшись, сфокусировал он на мне свой взор.
— Не знаю… Не помню… Наверно, — промямлил я, окончательно сбитый с толку.
— Очень трудно заметить, какая ячейка сдвинулась с места первой при его повороте, — попытался, как мне показалось, объяснить он. — Но картинка изменилась, и не важно, в какую сторону его повернули.
— Первая ячейка — это подкидыш? — сделал я предположение. — Кто тогда повернул этот калейдоскоп?
— Не важно, кто, — нетерпеливо махнул он рукой. — Главное, что одна из сторон сделала шаг, совершила действие, и предшествующее равновесие закончилось.
— В последнее время светлые начали собирать положительные отзывы обо всех ангельских детях, — сообщил я ему для полноты картины. — Вы полагаете, что раскол у них связан с последними?
— И да, и нет, — досадливо покачал головой Гений. — Раскол был неминуем, и поводом для него могло стать что угодно. Законы развития еще никому обойти не удавалось.
Мне уже хватило шарад вместо ответов — я просто молча смотрел на него.
— В мире нет ничего вечного, — перешел Гений от шарад к банальностям. — Толкните мяч — он покатится, но рано или поздно остановится. Посадите дерево — оно будет расти, но рано или поздно засохнет. У нашего Творца много шаров и деревьев — ему нравится запускать их, давать им жизнь и движение. Но именно поэтому ни один из них не нужен ему вечным. Именно поэтому в каждом его объекте заложено средство его уничтожения или, если хотите, обновления через уничтожение.
— Какое это имеет отношение к нам? — не удержался я.
— Самое непосредственное, — усмехнулся он. — Любое общество также подчинено законам развития. Однажды Творец отдал предпочтение доктрине светлых и предоставил им целый мир, чтобы реализовать ее. Нас же он оставил у них под боком, чтобы держать их в тонусе, пока он будет другими объектами заниматься. Которых, как я уже говорил, у него много.
— Откуда же взялся раскол? — спросил я, невольно заинтересовавшись.
— Светлая доктрина была официально признана, — философски пожал плечами Гений, — а значит, стала чрезвычайно привлекательной. Число ее сторонников множилось, их сообщество росло, а его структура усложнялась. Но вместе с ним росла его энтропия, и однажды светлые потеряли контроль над своим сообществом, не говоря уже о людях. Обратите внимание: среди людей все больше неверующих — не наших сторонников, а просто даже не задумывающихся о вечном. А у светлых начали появляться такие стихийные бунтари, как Ваш Анатолий.
— Вы хотите сказать, что приближается час крушения светлых? — У меня дыхание перехватило. — Что они просто уничтожат сами себя, изнутри?
— Вот не хотелось бы! — покрутил головой Гений, крякнув. — Если их сообщество прекратит свое существование, то и наше вместе с ним — мы неразделимы. А вот повернуть калейдоскоп — найти точки соприкосновения с их здоровыми представителями, договориться о новых принципах сосуществования…
— Они просто используют нас! — решительно возразил я. — Как делают это всегда.
— Вот сейчас я слышу самую распространенную в нашем отделе точку зрения, — вздохнул он. — Которая заранее хоронит любые переговоры. Большинство светлых закоснело в своей непогрешимости, большинство из нас зациклено на своем угнетенном положении и мечте о реванше. Реализуйся эта мечта, нас постигнет участь светлых и мы закончим ничуть не меньшими тиранами.
— Вы их просто не знаете, — заверил его я. — Вы с ними не сталкивались.
— А вот Вы сталкивались, — прищурился он, — и, насколько мне известно, довольно долго как-то с ними уживались. Значит, есть что-то, что этого стоит?
Я вновь вспомнил свою решимость на все что угодно ради Дары, но это был особый, совершенно уникальный случай, который не имел ни малейшего отношения к глобальному сотрудничеству с правящим большинством.
— Со светлыми можно иметь дело, — твердо обозначил я свою позицию, — в отдельных ситуациях, в конкретных обстоятельствах и в короткие промежутки времени. Но не более того.
— И вновь мы с Вами обратились к калейдоскопу бытия, — вернулся Гений к своим шарадам, и добавил уже обычным тоном: — Благодаря Вам я столкнулся вплотную с одним светлым и заочно познакомился еще с несколькими. И скажу Вам так: в ближайшее время все самое интересное будет происходить у них. В целом, их сообщество будет деградировать, катиться дальше вниз, во мрак тирании, но тем более яркие светила будут вспыхивать в этом мраке.
Вернулся я на землю, ничуть не убежденный в правоте Гения. Вне всякого сомнения, ему нет равных в построении моделей мироздания и нашего места в них, но видеть в окружающих меня представителях правящего течения яркие светила — это уже, простите, легкая форма безумия. Правда, тезис Гения о неминуемой дальнейшей деградации светлых полностью совпал с моим предчувствием и потому врезался мне в память.
До какой степени деградировали отдельные их представители я узнал буквально через несколько дней.
Эти несколько благословенных дней я был избавлен даже от вынужденных контактов со всеми ними. Разве что Марина, с которой мы вернулись к практически ежедневному общению, изредка упоминала то об одном, то о другом. Но не более чем упоминала — и всегда в связи со светлым отпрыском.
Судя по ее словам, его работа у нее в турагенстве сулила блестящие перспективы. Я усмехался — если он анализировал интересы ее клиентов так же, как и их с Дарой базу данных по ангельским детям, перспективы эти оставались весьма отдаленными. Когда же Марина с довольным видом обронила, что его, возможно, скоро привлекут к разработке операций карающего меча, я и вовсе развеселился. Если эти операции будут направлены против нас, то юное дарование непременно обеспечит им успех. Наш успех.
Разумеется, я оставил эти размышления при себе — и именно этот факт дал мне возможность убедиться, что светлые сделали еще один шаг на пути к тотальной слежке за, по крайней мере, нашими представителями. Подслушивания каналов мысленной связи им уже было недостаточно — они посягнули на свободу мыслеизъявления.
Кроме того, карающий меч еще и личные цели преследовал. Меня схватили не во время, а после встречи с Мариной, и — без ложной скромности замечу — для этого понадобилось четверо его подручных. По всей видимости, не хотелось ему демонстрировать Марине этот факт, равно как и отвечать на ее требование объяснений.
Глава 15.8
Его жалкие попытки обосновать абсолютно незаконное задержание представителя оппозиции лишь подтвердили глубину падения светлых. Он публично унизил меня для того, чтобы обратиться ко мне за содействием — такое может уложиться лишь в светлой голове, ушибленной манией величия.
Более того, ему потребовалось мое безоговорочное содействие — он даже не счел необходимым дать мне элементарное объяснение той срочности, с которой ему потребовался глава моего отдела. С его точки зрения, достаточно было бросить кость тщеславию презираемого меньшинства — в виде фразы о том, что руководство последних узнает о чем-то раньше рядовых светлых.
Что уже говорить о рядовых, в его понимании, сотрудниках нашего отдела. Воспользовавшись мной как отмычкой, чтобы получить доступ к моему руководителю и принудить его к контакту, он соизволил принести гротескные извинения лишь после того, как продержал еще добрый час ненужный ему более инструмент в заключении. И еще и сопроводить его на землю предложил под конвоем.
Я счел себя недостаточно достойным столь высокой чести. Собственно говоря, я даже не имел ни малейшего намерения сразу туда возвращаться. Меня крайне встревожили настойчивые расспросы карающего меча о Даре, которыми он бомбардировал меня в ожидании появления моего главы. Размышляя над ними под молчаливым — благодарение Творцу! — надзором его подручных, я сделал единственно возможный вывод. Срочная информация касается безопасности Дары, и меня оставили в неведении, чтобы я не приступил к ее немедленной эвакуации.
За подтверждением или опровержением своей догадки я отправился — прямо из логова карающего меча — к своему главе. Его ответ оставил у меня крайне неприятный осадок. Мне было объявлено, что поступившая информация меня не касается, но потенциально имеет огромное значение и требует фундаментальной проверки, которая поручена специалистам в этом вопросе.
Я отметил про себя, что об отсутствии связи полученной информации с моей дочерью мой глава не упомянул.
По возвращении на землю беспокойство мое только усилилось. Оказалось, что карающий меч поставил Марину в известность о новой операции, в которой срочно потребовалось мое участие. При моем отказе он бы немедленно понял, что его маневр разгадан, и всего лишь усложнил бы его. С другой стороны, согласие существенно связало мне руки в сопровождении Дары, к которому мне снова пришлось вернуться. Причем с удвоенным вниманием — впервые в жизни мне пришла в голову мысль, что нападения можно ожидать не только со стороны светлых, и, с горечью вспоминая слова Гения о необходимости переговоров с ними, я ломал себе голову над вопросом, чем карающий меч мог прельстить моего главу.
Ответ на этот вопрос пришел с совершенно неожиданной стороны. Когда мне позвонил Анатолий с просьбой научить его ставить мысленный блок, сначала я услышал в его словах лишь подтверждение того, что светлые взяли весь мыслительный процесс под полный контроль. Но его последующее сообщение о грядущей встрече с нашими представителями и о ее целях просто оглушило меня.
Проникновение в инвертацию было тем самым поворотом калейдоскопа Гения, после которого картина мира полностью изменилась. Изменились все правила нашего противостояния светлым. Нам нужна была новая тактика. У нас больше не было возможности укрыться от их нападений. Впрочем … они также потеряли эффект неожиданности в своих атаках.
Я понял скрытность своего главы, его желание втайне проверить реальность крушения существующего порядка вещей.
Я почти понял мотивы карающего меча — уничтожение средств нашей защиты давало ему возможность вернуться к открытым погоням и применению грубой силы.
Но я абсолютно не мог понять Анатолия. Он думал о том, как скрыть какие-то частности великого открытия от нас, а не о том, как поделиться им с собственным сыном. Моей же первой мыслью в отходящем от шока мозге было: «Теперь никто и никогда не сможет застать Дару врасплох!».
Такая возможность стоила и передачи светлым элементарной уловки блокирования мыслей, и риска прямого неповиновения моему главе.
Мне показалось, что он именно так и воспринял мой внеплановый и срочный визит. И мое впервые заблокированное в его присутствии сознание также явно внесло свой вклад в его настороженность. Которая сменилась каменным выражением лица при первых же моих словах.
— Я считаю своим долгом сообщить Вам, — начал я, — что мне случилось узнать об открытии, сделанным светлыми, и об их намерении посвятить в него нас.
— Складывается впечатление, — проговорил мой глава одними губами, — что служба внешней охраны весьма вольно трактует заключенные договоренности. Придется-таки предоставить ее руководителю выделенную линию — чтобы хоть как-то контролировать данное им слово.
— Прошу Вашего разрешения, — не стал я разубеждать его, — присутствовать на назначенной встрече.
— Я вижу, что Ваш источник, — промелькнула в его голосе язвительная нотка, — забыл упомянуть о решении ограничиться минимальным числом участников. С нашей стороны планируется присутствие Гения и мое собственное. Кого из нас Вы намерены заменить?
— Я не хотел бы, чтобы Вы услышали в моих словах критику, — осторожно продолжил я, — но Вам не кажется, что такое представительство совершенно не равноправно? С нашей стороны — глава всего нашего течения и один из его самых блистательных умов; в то время как с их — всего лишь начальник одного из отделов и рядовой хранитель, причем, бывший, насколько я понимаю, и даже не имеющий непосредственного отношения к открытию.
Мой глава ничего не ответил, но губы у него сжались в тонкую ниточку на потемневшем лице.
— Не слишком ли много чести? — усилил я нажим, чувствуя, что нашел нужный тон. — Я уверен, что они делятся с нами этим открытием вовсе не бескорыстно. Стоит ли идти у них на поводу? Стоит ли демонстрировать им такую заинтересованность?
В прищуренным глазах моего главы появилось хищное, опасное выражение.
— Что Вы знаете об аналитическом отделе? — неожиданно спросил он.
— О чем? — сбился я с мысли.
— Почему Вы хотите присутствовать при встрече? — словно не заметил он отсутствие моего ответа.
— Чтобы приобрести это умение и передать его дочери, — объяснил я, четко выговаривая каждый звук. — Я не верю, что светлые совсем оставили попытки ликвидировать ее.
На этот раз мой глава молчал дольше, словно взвешивая каждое мое слово по очереди и оценивая его по каким-то только ему известным критериям.
— Хорошо, — проговорил он наконец. — Я даю Вам разрешение заменить меня на переговорах. Однако, — пресек он уже вырвавшееся у меня изъявление благодарности хлопком ладони по столу, — если Вам удастся попасть на них, к Вашей основной задаче добавятся еще две.
