Он осекся и отвел от меня взгляд, страдальчески сморщившись.
— Что? — прищурился я, раздувая ноздри.
Лишь только услышав это имя, я практически не сомневался в продолжении. По всей видимости, всеобщий любимчик выказал недовольство тем, что центр внимания сместился от его особы в сторону моей дочери. Не исключено, что именно поэтому он вновь отдалил ее от себя, мстя за потерю популярности. Вот как только ей глаза открыть на очевидные истины?
— Игорю некому положительную характеристику давать, — вновь обрел дар речи светлый энтузиаст, но уже замогильным тоном и глядя себе под ноги. — Анатолия нет, мне в этом праве отказали, а его наблюдатель точно продолжает доносы на него строчить. Нужно срочно воспоминания писать, — добавил он, просительно заглядывая мне в глаза.
Я не имел ни малейшего намерения выступать адвокатом любимчика светлых. Можно было не сомневаться, что в этих мемуарах у него их и без меня вполне достаточно обнаружится. Свою задачу в этом проекте я видел в максимально полном и доступном изложении позиции своего отдела.
Я написал свою часть на одном дыхании. С одной стороны, меня ограничили довольно узким временным промежутком, а с другой — накопилось за все эти годы, и фразы ложились на бумагу одна за другой, словно я их в лицо бросал нашим оппонентам, закостеневшим в уверенности в своей непогрешимости.
Затем мне пришлось ждать своих соавторов. И меня ничуть не удивило, что больше всего времени понадобилось карающему мечу — он, надо понимать, не один день разбирался, каким концом ручку к бумаге прикладывать. Изящная словесность — дама тонкая: приказам не подчиняется и требует обходительности и воображения.
Чтобы хоть как-то отвлечься от снедающего меня нетерпения, я написал еще и свои личные мемуары, в которых в мельчайших подробностях изложил все до единого свои воспоминания о Даре.
Сделал я это по двум причинам. Для начала, перечитав свое первое творение, я решил, что был в нем, пожалуй, немного резок. К такому же выводу очевидно пришла и моя дочь. Через несколько дней после того, как я передал ее опекуну свою главу, она позвонила мне.
— В отношении Игоря ты не прав, — сухо проговорила она, едва поздоровавшись. — И однажды тебе придется это признать. Надеюсь, мне в лицо.
— Договорились, — легко согласился я. — А если я окажусь прав, это признаешь ты. Тоже мне в лицо.
Переписывать свою главу я не стал даже в угоду ей. В ней был запечатлел крик моей души — и как представителя альтернативного и, прямо скажем, гонимого меньшинства, и как ущемленного во всех правах ее отца — и я решительно отказался смягчить хоть единое свое слово.
Но самое главное — я скрупулезно записал свои воспоминания на тот случай, если мне все же не удастся уберечь Дару от судьбы Татьяны. И моя уже глубоко укоренившаяся настороженность в отношении светлых и в этот раз оказалась оправданной.
Как только мемуары были, наконец, готовы, я немедленно передал их своему главе. И на следующий же день выяснилось, что светлые молниеносно ввели новые драконовские правила, которые практически перечеркнули возможность нашего с ними неконтролируемого контакта.
На срочной встрече с моим главой мы пришли к выводу, что светлые установили у себя тотальную слежку и что заявление карающего меча о своей неподвластности ей является пустой бравадой.
— Собственно говоря, — добавил мой глава с легкой усмешкой, — мы можем извлечь из их паранойи определенную выгоду.
Я вопросительно глянул на него.
— Мы передадим эти материалы, — сказал он, вручая мне мемуары, — непосредственно в руки потенциального лидера протеста. И таким образом установим с ним искомый контакт. Займется этим наиболее подходящий для этой миссии сотрудник. Вас я попрошу дать ему как можно более подробную характеристику его объекта.
Так я имел честь лично познакомиться с самым выдающимся, не побоюсь этого слова, представителем нашего течения.
Так же, как у светлых, имена у нас не практикуются. но некая персонализация все же присутствует. В некотором виде она есть и у светлых, но исключительно по виду деятельности — мы же различаем коллег скорее по личным качествам, проявляемым в работе.
Есть среди нас тараны, миражи, химеры, фейерверки, удавы и прочая. Каждая категория сотрудников специализируется на определенных человеческих слабостях, воздействие на которые позволяет определить истинную природу человека.
Разумеется, есть среди нас и асы, освоившие множество методик испытания человеческой личности. Без ложной скромности замечу, что к ним принадлежит и ваш покорный слуга.
Но кроме всех них, есть у нас абсолютно уникальный сотрудник — единственный в своей категории, которого все остальные называют Гений. Именно так — с большой буквы и почтительным, приглушенным голосом. Всей нашей тактикой и стратегией, позволяющими нам успешно противостоять столь долгие годы колоссальному давлению светлых, мы обязаны именно ему.
В том трепете, который он вызывает у всех без исключения наших сотрудников, немалую роль играет его загадочность. Мало кому из нас случалось встретиться с ним — в лучшем случае, отдельные счастливчики видели его издалека. Благодаря созданной нам светлыми репутации, сотрудников у нас немного, и в нашей одинокой крепости, осажденной со всех сторон милосердными и великодушными оппонентами, пустует много помещений и даже этажей. Апартаменты Гения находятся на одном из них — и мне было даровано право доступа в них.
При ближайшем рассмотрении, однако, мне показалось, что я слегка преувеличил оказанную мне честь. Помещение, в котором принял меня Гений, не отличалось даже чрезмерным комфортом, не говоря уже о роскоши. По всей видимости, он назначил мне встречу в первой попавшейся комнате на первом же пустующем этаже.
Он также удивил меня своей внешностью. С первого взгляда я бы даже не принял его за своего коллегу. Речь вовсе не об особой привлекательности, которую люди, с подачи злых светлых языков, приписывают всем нам без исключения. Скорее, бесчисленные годы всевозможных нападок и гонений выработали в каждом из нас непоколебимую стойкость и несгибаемость, которые на земле называют харизмой.
От Гения никакой волны силы духа не исходило. Напротив — появлялось желание ослабить железный захват самодисциплины и выплеснуть наружу потаенные мысли и чувства.
— Я вижу, что Вы разочарованы, — рассмеялся Гений, и я понял, что мое сознание только что было просканировано.
Я чуть нахмурился — вторжение в мозг коллеги, без его разрешения, у нас не приветствовалось.
— Я просто хотел сэкономить Ваше и свое время, — опять словно ответил он на мою не высказанную мысль. — Не волнуйтесь, я извлек только то, что имеет отношение к этому трактату, — он кивнул на мемуары у меня подмышкой. — Все остальное осталось вне моего внимания.
Я нахмурился еще больше — похоже, мне придется забыть о своем принципе не ставить мысленный блок у себя в отделе. Но о каком бы то ни было замечании Гению не могло быть и речи. Так и не найдя, что ответить, я молча протянул ему мемуары.
Он жадно схватил их, принялся листать, словно начисто забыв о моем существовании, затем спохватился, закрыл мемуары и, со страдальческой гримасой, аккуратно положил их на стол, у которого мы устроились.
— Я готов … почти готов выслушать все, что Вы можете вспомнить о необычном хранителе, — изрек он, пригвоздив меня к стулу пронизывающим взглядом, и мое впечатление неуклюжего увальня мгновенно испарилось.
Я постарался сделать свой рассказ об Анатолии максимально объективным, что прямо и непосредственно определило его краткость.
Гений выслушал меня, не перебив ни единым словом.
— Если я правильно Вас понял, — произнес он задумчиво, когда я закончил, — Вы предлагаете мне быть готовым к любым неожиданностям со стороны этого светлого.
— Абсолютно! — склонил я голову перед подтверждением способности Гения мгновенно увидеть суть явления.
— А Вы уверены, что мы о светлом говорим? — склонил он голову совершенно иначе — с задорным недоумением. — Как-то не соответствует это типичному образу законопослушного представителя доминирующей доктрины.
— С моей точки зрения, — добавил я легкую нотку субъективности к своему рассказу, — все светлые, с которыми я уже много лет сталкивался, соответствуют моим самым худшим о них представлениям.
— Все светлые? — склонил Гений голову к другому плечу, и задорный блеск в его глазах сменился охотничьим.
— Все, — уверенно подтвердил я. — Даже их внешняя охрана в открытую своим служебным положением злоупотребляет. Возможно, у них на земле все сдерживающие механизмы отказывают, — пожал я плечами, и добавил, кивнув на мемуары: — Здесь каждый из них получил возможность высказаться — я надеюсь, хоть Вам удастся понять причины и мотивы их сумасбродств.
— В задачу с кучей неизвестных еще добавилась одна, — пробормотал Гений, глядя на меня оценивающе, и отрывисто бросил мне: — Пойдемте.
Я вышел за ним в коридор, затем на лестничную площадку, и затем мы остановились перед массивной дверью напротив входа на этаж.
Когда-то, на заре моей деятельности, эти двери, расположенные на каждом этаже, вызывали у меня жгучее любопытство. Но после нескольких неудачных попыток проникнуть через них я решил, что они также ведут в наши опустевшие помещения и потому наглухо закрыты за ненадобностью. После чего я благополучно забыл даже думать о них.
— Мой выбор должен оправдаться, — снова забормотал Гений, заведя руку под одну из массивных панелей на двери и шевеля там пальцами, — и риск является ключом…
В двери что-то глухо щелкнуло, и Гений с явным усилием, обеими руками, толкнул ее вперед.
— Что Вы видите? — спросил он, повернувшись ко мне, когда дверь остановилась, открывшись наполовину.
Остолбенев, я рассматривал совершенно невероятную картину в дверной раме. Я бы сказал, земную картину — если бы это не было совершенно невозможно. В подтверждение сомневающимся глазам мой чувствительный нос уловил запахи цветущего луга, за которым виднелось вдалеке скопление деревьев.
— Это иллюзия? — неуверенно спросил я.
— В некотором роде, — довольно разулыбался Гений. — Вы можете выйти и наощупь убедиться в реальности этой растительности, а на самом деле, это — путь в наше победоносное будущее. С Вашей помощью.
Словно завороженный, я невольно сделал шаг вперед.
— Позже, — преградил мне путь Гений, и потянул дверь на себя.
— Я не понимаю, — совершенно искренне сказал ему я.
— Мы создали эту реальность для своих целей, — уклончиво ответил он, — но затем светлые потребовали совместного владения ею. Теперь же их ненасытная жадность обернется против них. Передайте загадочному хранителю, чтобы нашел подходящее для тайника место в лесу возле круглого павильона и передал его описание Вам.
— Какого павильона? — уточнил я, чувствуя легкое головокружение.
— Он поймет, — снова ушел от прямого ответа Гений. — Представив себе картину, которую Вы только что видели, Вы получите доступ прямо ко мне. Я буду вызывать Вас так же.
Я молча кивнул, пытаясь осознать факт своего непосредственного контакта с самым блистательным умом всего нашего течения.
— А нет, не спешите, — вдруг торопливо добавил он. — Подождите с этим до завтра. Я действительно хочу познакомиться с Вашими сумасбродными светлыми — из первых уст.
Передав карающему мечу распоряжение для Анатолия и получив его ответ, я старательно запомнил его описание выбранного тайника. Сбор информации при возникновении загадочных обстоятельств уже давно стал моей второй натурой, и возможность контактов со светлыми на нейтральной территории заинтриговала меня донельзя. Возможно, эта воплощенная в реальность иллюзия не только внешне землю напоминает. Возможно, в ней пресс их догм тоже ослабевает, и они могут оказаться в состоянии хоть близоруко рассмотреть пороки этих догм.
Вызвав Гения, чтобы передать ему описание Анатолия, я застал его в крайне возбужденном состоянии.
— У меня к Вам будет еще одна просьба, — быстро заговорил он, едва дослушав меня до конца и проглатывая в спешке звуки. — Держите меня в курсе любых — я подчеркиваю, любых — необычных происшествий в Вашем окружении. В отношении светлых, людей, ваших младенцев — всех.
— Зачем? Что случилось? — спросил я, хватаясь за телефон, чтобы сразу по окончании контакта с Гением, позвонить Даре и убедиться, что она находится в безопасности своего дома.
— Пока ничего, — не слишком успокоил меня он. — Но, судя по вашим свидетельствам, земное направление окажется не менее интересным, чем брожение у светлых.
На несколько дней я вернулся к неотвязному следованию за Дарой, плотность которого немного ослабил в последнее время ввиду отсутствия каких-либо признаков повторной атаки на нее. Тогда же из ее разговоров с любимчиком светлых я узнал, что последнего взяла на работу Марина.
Я нисколько не сомневался в благотворительной природе этого ее шага и в очередной раз был неприятно поражен трепетным отношением всех окружающих к его непомерно раздутому самолюбию. Но этот факт, тем не менее, дал мне возможность вернуться к более тесному общению с ней.
Всякий раз я начинал с вопроса, нет ли новостей от Анатолия, и совершенно искренне — мне нужно было выяснить, дал ли результат предложенный им метод восстановления радикально модифицированной памяти. Некоторое время Марина ничего не могла мне ответить и лишь разражалась настолько яростной тирадой в адрес светлых, что ее даже их карающий меч не смог бы остановить.
Наконец, через несколько дней она сама нашла меня, и я понял, почему, еще до того, как она рот раскрыла — весь ее сияющий вид без слов свидетельствовал об успехе наших мемуаров.
А вот мне одного только слова светлого — пусть даже максимально заинтересованного — было недостаточно. Мне нужна была стопроцентная, непоколебимая уверенность в том, что заблокированные воспоминания могут быть реактивированы в полном объеме.
— Ты уверена, что Анатолий не выдает желаемое за действительное? — осторожно спросил я Марину.
— Это еще зачем? — сбилась она с восторженного тона.
— Ну как тебе сказать? — пожал я плечами. — Допустим, она вспомнила его и, почти наверняка, их сына. Ты уверена, что Анатолия всерьез интересует, насколько восстановились все ее другие воспоминания?
Марина грозно нахмурилась.
— Игорь от них обоих видеовстречу со всеми нами потребовал… — медленно произнесла она.
— Тогда все отлично! — широко развел я руками. — В конце концов, никто не знает ее лучше, чем ты, а значит — только у тебя есть право подтвердить слова Анатолия.
С моей точки зрения, она провела тестирование памяти Татьяны слегка поверхностно, но все же осталась полностью довольна его результатами. Я почувствовал, как меня понемногу отпускает напряжение — цельность личности Дары отныне гарантирована даже в случае моей неудачи в обеспечении ее неприкосновенности.
Затем оно отпустило меня еще немного — Татьяну уже включили в многоэтапную и непомерно растянутую систему образования светлых, а Марина напомнила Анатолию данное им обещание сеять семена правды среди его соплеменников. Что значило, что отсутствовать они будут еще долго и все это время внимание их отпрыска будет приковано к ним, избавив от этой сомнительной чести мою дочь.
— Что? — прищурился я, раздувая ноздри.
Лишь только услышав это имя, я практически не сомневался в продолжении. По всей видимости, всеобщий любимчик выказал недовольство тем, что центр внимания сместился от его особы в сторону моей дочери. Не исключено, что именно поэтому он вновь отдалил ее от себя, мстя за потерю популярности. Вот как только ей глаза открыть на очевидные истины?
— Игорю некому положительную характеристику давать, — вновь обрел дар речи светлый энтузиаст, но уже замогильным тоном и глядя себе под ноги. — Анатолия нет, мне в этом праве отказали, а его наблюдатель точно продолжает доносы на него строчить. Нужно срочно воспоминания писать, — добавил он, просительно заглядывая мне в глаза.
Я не имел ни малейшего намерения выступать адвокатом любимчика светлых. Можно было не сомневаться, что в этих мемуарах у него их и без меня вполне достаточно обнаружится. Свою задачу в этом проекте я видел в максимально полном и доступном изложении позиции своего отдела.
Я написал свою часть на одном дыхании. С одной стороны, меня ограничили довольно узким временным промежутком, а с другой — накопилось за все эти годы, и фразы ложились на бумагу одна за другой, словно я их в лицо бросал нашим оппонентам, закостеневшим в уверенности в своей непогрешимости.
Глава 15.6
Затем мне пришлось ждать своих соавторов. И меня ничуть не удивило, что больше всего времени понадобилось карающему мечу — он, надо понимать, не один день разбирался, каким концом ручку к бумаге прикладывать. Изящная словесность — дама тонкая: приказам не подчиняется и требует обходительности и воображения.
Чтобы хоть как-то отвлечься от снедающего меня нетерпения, я написал еще и свои личные мемуары, в которых в мельчайших подробностях изложил все до единого свои воспоминания о Даре.
Сделал я это по двум причинам. Для начала, перечитав свое первое творение, я решил, что был в нем, пожалуй, немного резок. К такому же выводу очевидно пришла и моя дочь. Через несколько дней после того, как я передал ее опекуну свою главу, она позвонила мне.
— В отношении Игоря ты не прав, — сухо проговорила она, едва поздоровавшись. — И однажды тебе придется это признать. Надеюсь, мне в лицо.
— Договорились, — легко согласился я. — А если я окажусь прав, это признаешь ты. Тоже мне в лицо.
Переписывать свою главу я не стал даже в угоду ей. В ней был запечатлел крик моей души — и как представителя альтернативного и, прямо скажем, гонимого меньшинства, и как ущемленного во всех правах ее отца — и я решительно отказался смягчить хоть единое свое слово.
Но самое главное — я скрупулезно записал свои воспоминания на тот случай, если мне все же не удастся уберечь Дару от судьбы Татьяны. И моя уже глубоко укоренившаяся настороженность в отношении светлых и в этот раз оказалась оправданной.
Как только мемуары были, наконец, готовы, я немедленно передал их своему главе. И на следующий же день выяснилось, что светлые молниеносно ввели новые драконовские правила, которые практически перечеркнули возможность нашего с ними неконтролируемого контакта.
На срочной встрече с моим главой мы пришли к выводу, что светлые установили у себя тотальную слежку и что заявление карающего меча о своей неподвластности ей является пустой бравадой.
— Собственно говоря, — добавил мой глава с легкой усмешкой, — мы можем извлечь из их паранойи определенную выгоду.
Я вопросительно глянул на него.
— Мы передадим эти материалы, — сказал он, вручая мне мемуары, — непосредственно в руки потенциального лидера протеста. И таким образом установим с ним искомый контакт. Займется этим наиболее подходящий для этой миссии сотрудник. Вас я попрошу дать ему как можно более подробную характеристику его объекта.
Так я имел честь лично познакомиться с самым выдающимся, не побоюсь этого слова, представителем нашего течения.
Так же, как у светлых, имена у нас не практикуются. но некая персонализация все же присутствует. В некотором виде она есть и у светлых, но исключительно по виду деятельности — мы же различаем коллег скорее по личным качествам, проявляемым в работе.
Есть среди нас тараны, миражи, химеры, фейерверки, удавы и прочая. Каждая категория сотрудников специализируется на определенных человеческих слабостях, воздействие на которые позволяет определить истинную природу человека.
Разумеется, есть среди нас и асы, освоившие множество методик испытания человеческой личности. Без ложной скромности замечу, что к ним принадлежит и ваш покорный слуга.
Но кроме всех них, есть у нас абсолютно уникальный сотрудник — единственный в своей категории, которого все остальные называют Гений. Именно так — с большой буквы и почтительным, приглушенным голосом. Всей нашей тактикой и стратегией, позволяющими нам успешно противостоять столь долгие годы колоссальному давлению светлых, мы обязаны именно ему.
В том трепете, который он вызывает у всех без исключения наших сотрудников, немалую роль играет его загадочность. Мало кому из нас случалось встретиться с ним — в лучшем случае, отдельные счастливчики видели его издалека. Благодаря созданной нам светлыми репутации, сотрудников у нас немного, и в нашей одинокой крепости, осажденной со всех сторон милосердными и великодушными оппонентами, пустует много помещений и даже этажей. Апартаменты Гения находятся на одном из них — и мне было даровано право доступа в них.
При ближайшем рассмотрении, однако, мне показалось, что я слегка преувеличил оказанную мне честь. Помещение, в котором принял меня Гений, не отличалось даже чрезмерным комфортом, не говоря уже о роскоши. По всей видимости, он назначил мне встречу в первой попавшейся комнате на первом же пустующем этаже.
Он также удивил меня своей внешностью. С первого взгляда я бы даже не принял его за своего коллегу. Речь вовсе не об особой привлекательности, которую люди, с подачи злых светлых языков, приписывают всем нам без исключения. Скорее, бесчисленные годы всевозможных нападок и гонений выработали в каждом из нас непоколебимую стойкость и несгибаемость, которые на земле называют харизмой.
От Гения никакой волны силы духа не исходило. Напротив — появлялось желание ослабить железный захват самодисциплины и выплеснуть наружу потаенные мысли и чувства.
— Я вижу, что Вы разочарованы, — рассмеялся Гений, и я понял, что мое сознание только что было просканировано.
Я чуть нахмурился — вторжение в мозг коллеги, без его разрешения, у нас не приветствовалось.
— Я просто хотел сэкономить Ваше и свое время, — опять словно ответил он на мою не высказанную мысль. — Не волнуйтесь, я извлек только то, что имеет отношение к этому трактату, — он кивнул на мемуары у меня подмышкой. — Все остальное осталось вне моего внимания.
Я нахмурился еще больше — похоже, мне придется забыть о своем принципе не ставить мысленный блок у себя в отделе. Но о каком бы то ни было замечании Гению не могло быть и речи. Так и не найдя, что ответить, я молча протянул ему мемуары.
Он жадно схватил их, принялся листать, словно начисто забыв о моем существовании, затем спохватился, закрыл мемуары и, со страдальческой гримасой, аккуратно положил их на стол, у которого мы устроились.
— Я готов … почти готов выслушать все, что Вы можете вспомнить о необычном хранителе, — изрек он, пригвоздив меня к стулу пронизывающим взглядом, и мое впечатление неуклюжего увальня мгновенно испарилось.
Я постарался сделать свой рассказ об Анатолии максимально объективным, что прямо и непосредственно определило его краткость.
Гений выслушал меня, не перебив ни единым словом.
— Если я правильно Вас понял, — произнес он задумчиво, когда я закончил, — Вы предлагаете мне быть готовым к любым неожиданностям со стороны этого светлого.
— Абсолютно! — склонил я голову перед подтверждением способности Гения мгновенно увидеть суть явления.
— А Вы уверены, что мы о светлом говорим? — склонил он голову совершенно иначе — с задорным недоумением. — Как-то не соответствует это типичному образу законопослушного представителя доминирующей доктрины.
— С моей точки зрения, — добавил я легкую нотку субъективности к своему рассказу, — все светлые, с которыми я уже много лет сталкивался, соответствуют моим самым худшим о них представлениям.
— Все светлые? — склонил Гений голову к другому плечу, и задорный блеск в его глазах сменился охотничьим.
— Все, — уверенно подтвердил я. — Даже их внешняя охрана в открытую своим служебным положением злоупотребляет. Возможно, у них на земле все сдерживающие механизмы отказывают, — пожал я плечами, и добавил, кивнув на мемуары: — Здесь каждый из них получил возможность высказаться — я надеюсь, хоть Вам удастся понять причины и мотивы их сумасбродств.
— В задачу с кучей неизвестных еще добавилась одна, — пробормотал Гений, глядя на меня оценивающе, и отрывисто бросил мне: — Пойдемте.
Я вышел за ним в коридор, затем на лестничную площадку, и затем мы остановились перед массивной дверью напротив входа на этаж.
Когда-то, на заре моей деятельности, эти двери, расположенные на каждом этаже, вызывали у меня жгучее любопытство. Но после нескольких неудачных попыток проникнуть через них я решил, что они также ведут в наши опустевшие помещения и потому наглухо закрыты за ненадобностью. После чего я благополучно забыл даже думать о них.
— Мой выбор должен оправдаться, — снова забормотал Гений, заведя руку под одну из массивных панелей на двери и шевеля там пальцами, — и риск является ключом…
В двери что-то глухо щелкнуло, и Гений с явным усилием, обеими руками, толкнул ее вперед.
— Что Вы видите? — спросил он, повернувшись ко мне, когда дверь остановилась, открывшись наполовину.
Остолбенев, я рассматривал совершенно невероятную картину в дверной раме. Я бы сказал, земную картину — если бы это не было совершенно невозможно. В подтверждение сомневающимся глазам мой чувствительный нос уловил запахи цветущего луга, за которым виднелось вдалеке скопление деревьев.
— Это иллюзия? — неуверенно спросил я.
— В некотором роде, — довольно разулыбался Гений. — Вы можете выйти и наощупь убедиться в реальности этой растительности, а на самом деле, это — путь в наше победоносное будущее. С Вашей помощью.
Словно завороженный, я невольно сделал шаг вперед.
— Позже, — преградил мне путь Гений, и потянул дверь на себя.
— Я не понимаю, — совершенно искренне сказал ему я.
— Мы создали эту реальность для своих целей, — уклончиво ответил он, — но затем светлые потребовали совместного владения ею. Теперь же их ненасытная жадность обернется против них. Передайте загадочному хранителю, чтобы нашел подходящее для тайника место в лесу возле круглого павильона и передал его описание Вам.
— Какого павильона? — уточнил я, чувствуя легкое головокружение.
— Он поймет, — снова ушел от прямого ответа Гений. — Представив себе картину, которую Вы только что видели, Вы получите доступ прямо ко мне. Я буду вызывать Вас так же.
Я молча кивнул, пытаясь осознать факт своего непосредственного контакта с самым блистательным умом всего нашего течения.
— А нет, не спешите, — вдруг торопливо добавил он. — Подождите с этим до завтра. Я действительно хочу познакомиться с Вашими сумасбродными светлыми — из первых уст.
Передав карающему мечу распоряжение для Анатолия и получив его ответ, я старательно запомнил его описание выбранного тайника. Сбор информации при возникновении загадочных обстоятельств уже давно стал моей второй натурой, и возможность контактов со светлыми на нейтральной территории заинтриговала меня донельзя. Возможно, эта воплощенная в реальность иллюзия не только внешне землю напоминает. Возможно, в ней пресс их догм тоже ослабевает, и они могут оказаться в состоянии хоть близоруко рассмотреть пороки этих догм.
Вызвав Гения, чтобы передать ему описание Анатолия, я застал его в крайне возбужденном состоянии.
— У меня к Вам будет еще одна просьба, — быстро заговорил он, едва дослушав меня до конца и проглатывая в спешке звуки. — Держите меня в курсе любых — я подчеркиваю, любых — необычных происшествий в Вашем окружении. В отношении светлых, людей, ваших младенцев — всех.
— Зачем? Что случилось? — спросил я, хватаясь за телефон, чтобы сразу по окончании контакта с Гением, позвонить Даре и убедиться, что она находится в безопасности своего дома.
— Пока ничего, — не слишком успокоил меня он. — Но, судя по вашим свидетельствам, земное направление окажется не менее интересным, чем брожение у светлых.
Глава 15.7
На несколько дней я вернулся к неотвязному следованию за Дарой, плотность которого немного ослабил в последнее время ввиду отсутствия каких-либо признаков повторной атаки на нее. Тогда же из ее разговоров с любимчиком светлых я узнал, что последнего взяла на работу Марина.
Я нисколько не сомневался в благотворительной природе этого ее шага и в очередной раз был неприятно поражен трепетным отношением всех окружающих к его непомерно раздутому самолюбию. Но этот факт, тем не менее, дал мне возможность вернуться к более тесному общению с ней.
Всякий раз я начинал с вопроса, нет ли новостей от Анатолия, и совершенно искренне — мне нужно было выяснить, дал ли результат предложенный им метод восстановления радикально модифицированной памяти. Некоторое время Марина ничего не могла мне ответить и лишь разражалась настолько яростной тирадой в адрес светлых, что ее даже их карающий меч не смог бы остановить.
Наконец, через несколько дней она сама нашла меня, и я понял, почему, еще до того, как она рот раскрыла — весь ее сияющий вид без слов свидетельствовал об успехе наших мемуаров.
А вот мне одного только слова светлого — пусть даже максимально заинтересованного — было недостаточно. Мне нужна была стопроцентная, непоколебимая уверенность в том, что заблокированные воспоминания могут быть реактивированы в полном объеме.
— Ты уверена, что Анатолий не выдает желаемое за действительное? — осторожно спросил я Марину.
— Это еще зачем? — сбилась она с восторженного тона.
— Ну как тебе сказать? — пожал я плечами. — Допустим, она вспомнила его и, почти наверняка, их сына. Ты уверена, что Анатолия всерьез интересует, насколько восстановились все ее другие воспоминания?
Марина грозно нахмурилась.
— Игорь от них обоих видеовстречу со всеми нами потребовал… — медленно произнесла она.
— Тогда все отлично! — широко развел я руками. — В конце концов, никто не знает ее лучше, чем ты, а значит — только у тебя есть право подтвердить слова Анатолия.
С моей точки зрения, она провела тестирование памяти Татьяны слегка поверхностно, но все же осталась полностью довольна его результатами. Я почувствовал, как меня понемногу отпускает напряжение — цельность личности Дары отныне гарантирована даже в случае моей неудачи в обеспечении ее неприкосновенности.
Затем оно отпустило меня еще немного — Татьяну уже включили в многоэтапную и непомерно растянутую систему образования светлых, а Марина напомнила Анатолию данное им обещание сеять семена правды среди его соплеменников. Что значило, что отсутствовать они будут еще долго и все это время внимание их отпрыска будет приковано к ним, избавив от этой сомнительной чести мою дочь.
