Старый как мир сюжет с переодеванием. Почему бы не воспользоваться опробованным рецептом? Только в их сюжете все будет наоборот. Госпожа на бал не поедет. Госпожа отправится к городской помойке. Но платье Корделия выбрала соответствующее. «Великая мать вампиров». Почти Летучая мышь. Лене Кирсановой понравится. Это же так стильно!
— Среди приглашенных может быть Бозгурд, — высказал очередное сомнение Ордынцев.
— Не может. Губернатор ставленник «Pomme». Ему «DEX-company» не указ.
Корделия с величавой медлительностью пересекла вестибюль в своем туманно-облачном плаще. За ней, тенью, Ордынцев. Девушка-навигатор, уже в образе Матери Вампиров, ждала на заднем сидение флайера. За штурвалом сидел Никита. Глаза обоих предвкушающе горели.
— Ты там особо не резвись, — предупредила девушку Корделия, стягивая плащ. — Постарайся как можно дольше водить их за нос.
— Я умею многозначительно молчать и очень внимательно слушать, — заверила ее навигатор. — И у меня есть синтезатор голоса.
— Лучше бы синтезатор мозга, — подал голос Никита.
Когда флайер припарковался у виллы губернатора, уже сияющей огнями и сотрясаемой раскатами смеха, пришел черед Корделии пригибаться и закрывать лицо руками. На парковке их ожидал капитан МакМанус в костюме земного пирата (потрепанная треуголка, торчащее перо, длинные живописно спутанные волосы, металлически-поблескивающие зубы). Устрашающая достоверность.
— Коммы не отключать, — предупредил всех участников шеф безопасности. — Есть вероятность, что наше отступление будет беспорядочным и поспешным.
Оставив излучающую мрачное вдохновение парочку в толпе таких же ярких персонажей с лицами, обезображенными гримом, накладными носами, фосфоресцирующей подводкой и спектральным многообразием париков, флайер безглазым сгустком скользнул в темнеющее небо.
— Он прислал координаты?
— Да, четверть часа назад. Сейчас скину.
Корделия провела ладонью по коротким с утра тщательно уложенным волосам, отметила их неспокойную колкость и натянула темную плотно облегающую шапочку. Из пластикового футляра слила в ладонь трепещущий полупрозрачный ком, упруго слизистый как глубоководная медуза, и бесстрашно погрузила в него лицо. Гелевая маска растеклась, расправилась, сглаживая лицо до невразумительного наброска. Ордынцев, более привычный к этой процедуре, проделал тот же маневр с автоматизмом профессионала. Переброшенные искину координаты вспыхнули на развернувшейся виртуальной карте.
— Ах вот это где… — задумчиво проговорил пилот, выводя машину на верхний, скоростной уровень.
«В человеке должно быть все прекрасно…» сказал в начале двадцатого века некогда известный писатель. А планета? Допустимо ли несовершенство в облике планеты? Вот такой благоустроенной, матово-мерцающей, с характером по земному покладистым, с климатом незлобивым и устойчивым?
Новая Верона почти эталон благожелательности среди кислородных планет. Идеально сбалансированный состав атмосферы, безупречное соотношение воды и суши, незамутненная цивилизационным вмешательством природа, переизбыток полезных минералов, легкое смещение силы тяжести, дарующее веру в прорастающие крылья, и еще множество дарованных мирозданием достоинств. Воплощенная мечта, если бы пасторальный портрет не портил странный феномен, прозванный журналистами «родимые пятна». Будто планетарный демиург, внося эти коррективы, имел своей целью напомнить будущим обитателям, что и в самом совершенном творении всегда сохраняется зерно хаоса.
Эти «родимые пятна» представляли собой полностью лишенные растительности части суши, форма которых варьировалась от вытянутого эллипса до пугающе правильного круга, и наводили то же мистическое недоумение, что и возникающие по ночам круги на земных полях. Природа аномалии оставалась неизвестной. Ученые-планетологи, выдвигали самые невероятные гипотезы, сравнивали диаметры пятен, вымеряли углы, под которыми сходились соединяющие эти пятна линии, искали в почве патогенную флору, просвечивали рентгеном и ультразвуком, делали снимки в инфракрасном излучении. Ничего не нашли. Состав верхнего слоя почвы ничем не отличался от состава близлежащих участков. Радиационный фон соответствовал средним величинам по планете. Температурные перепады приборами не регистрировались. В конце концов, записали в загадки инопланетной природы и оставили аномальные шрамы в покое. Тем более, что опасности для переселенцев они не представляли.
Корделия не в первый раз посещала Новую Верону и достаточно налюбовалась на эти симметрично расположенные проплешины. Когда она впервые любовалась сине-зеленой, в перламутровой дымке, поверхностью планеты, она поймала себя на мысли, что сравнивает эти проплешины с давно зажившими ранами, нанесенными каким-то гигантским клинком. Выглядело так, будто планету методично насаживали на острые шампуры. Сначала один, прошедший сквозь планетарное ядро, затем второй, потом третий. И судя по количеству пятен, покрывавших планету, использованных лезвий было не менее дюжины. Напоминало давно забытый цирковой трюк: факир, поместив свою хорошенькую ассистентку в продолговатый ящик, на глазах у изумленной публики пронзает свою жертву всеми подручными колюще-режущими предметами. Может быть, кто-то запредельной силы, могущества и космической лихости, тоже устроил схожее представление? Ради забавы превратил расцветающую планету в подушечку для игл? Планета осталась жива, и даже сохранила свой благоприятствующий жизни настрой, но свершившиеся над ней надругательство не забыла. Эти проплешины не заросли не потому, что растениям враждебен состав почвы или воздействующее излучение. Они не заросли, потому что сама планета этого не хочет. Она держит эти зоны мертвыми как напоминание, как несводимую татуировку, как набитый тюремщиком номер.
Но это не более чем игра воображения. И эти проплешины всего лишь следы давнего катаклизма и через пару миллиардов лет они сгладятся, как забытые шрамы. А пока администрация элитного поселка, дабы не нанести ущерба чувству прекрасного своих квартиросъемщиков, приспособила ближайшее к поселку пятно под огромный мусоросжигатель.
В самой элитной обители ни одного такого устройства не наблюдалось. Вывоз мусора был организован отцами города так, что в особняках и отелях даже не замечали куда, когда и каким образом этот мусор исчезает. По пневмомусороводам отходы выводились за пределы жилой зоны, а уж оттуда незамедлительно отправлялись на утилизацию. Без ущерба чувствам и вкусам обитателей заповедника.
Флайер покинул воздушное пространство «сен-жерменского предместья» Новой Вероны и с четверть часа летел над окружающим поселок лесом. Спутников вроде земной Луны, у Новой Вероны не было, но те, кто обустраивал планету, и здесь проявили некоторую креативность. В прилегающих к поселку лесных участках организовали псевдоестественное освещение: голубоватое свечение, порхающие светлячки, движущиеся световые тени.
«Они бы еще голографических призраков запустили», с досадой подумала Корделия, заметив несколько блуждающих искр.
Но скоро и они исчезли. Под звездным куполом расстилалась бугристая, в прорехах и впадинах, инопланетная ночь.
— Там, — сказал Никита, указывая на проплешину.
Само пятно, не обладая ни отражающими, ни излучающими свойствами, так бы и осталось нераспознанным из летящего флайера, если бы не затаившиеся в самом центре слабо освещенное сооружение. Аннигилятор отходов. Пожиратель улик. Храм порядка и гигиены. НО Корделии пришло на ум еще одно определение — крематорий. Оснащенный по самому последнему слову техники. Чистый, безопасный, комфортабельный. По внешнему виду от какой-нибудь станции техобслуживания или медпункта не отличишь.
Когда-то эти учреждения по утилизации плоти выглядели совсем по-другому, менее презентабельно. Во время своей учебы в университете Корделия посещала факультатив по истории войн двадцатого века. Преподаватель, старенький сутулый профессор, автор исторических монографий и учебников, показывал студентам мутные, черно-белые снимки, позаимствованные из музея Аушвица, маленького европейского городка, ставшего недобро знаменитым благодаря содеянному во время войны. В этом маленьком городе находилась «фабрика смерти», огромный завод по утилизации людей. Им, студентам века космической экспансии и межзвездных перелетов, непросто было это осознать и даже вписать эти чудовищные деяния в привычную историческую панораму. Приземистое кирпичное здание с двумя трубами. Окаменелые драконьи морды, торчащие глумливо в небо, изрыгали содержимое своих желудочных топок. Жирные, пепельные хлопья выпадали мертвым дождем…
Крематорий ХХII-го века не имел ничего общего с тем, древним, варварским. И вид у него вполне респектабельный. И черный пепел не выпадает мучнистыми комьями. Это вовсе не крематорий, а высоко-технологичный мусоросжигатель. Экологически-безопасные сооружения. Стерильно и благолепно. Для сохранения планеты в ее первозданной свежести. Пусть далекая Праматерь остается памятником человеческой недальновидности. Землю уже к изначальной красоте не вернешь, а вот другие планеты человечество обязательно убережет. Чему-то же они все-таки научились, люди. По крайней мере, утилизаторы на каждом углу понатыкали. А то, что этот утилизатор и в роли крематория функционирует, так что здесь стыдного? Бывают же обстоятельства. Да и не людей там утилизируют. Животных да киборгов. Киборги же не люди. Видимость одна. И боли они не чувствуют. Даже если живые. Тьфу, не живые! Не могут они быть живыми. То есть, еще работающими, действующими. Что здесь такого? Они же машины.
Никита плавно приземлил флайер у самой границы проплешины, там, где растительность брала буйный реванш. Будто у некогда проведенной черты магия каменистой пустоши теряла силу, уступая магии цветения. Огни погасли, безлунная планетарная ночь скрадывала очертания пришельца.
— Не обманет? — спросил Никита.
— Ему же хуже, — ответила Корделия, переводя комбез в режим «хамелеон», — останется без денег. Сказал, что будет здесь к полуночи.
— Главное, чтобы не привез нам труп, — добавил Ордынцев.
Четверть часа прошли в напряженном молчании. Все трое прислушивались к шорохам в траве, к шелесту потревоженных листьев, к далеким механическим голосам. На какое-то мгновение, в момент отстраненности от происходящего, даже некоторого выхода из тела, Корделии показалось, что она видит себя, Ордынцева и пилота как бы со стороны. Она вдруг уверилась в надуманности, невозможности происходящего. Это все инсценировка, розыгрыш. На самом деле их там никого нет. Это их тени, фантомы, образы, скомпилированные мощным искином. Это их разгулявшиеся воображение, а в действительности их здесь нет, они на яхте, в своих каютах, видят этот сон, как гипотетическое продолжение вчерашних событий.
— Кажется, летят, — сказал пилот, привычно отделяя звук двигателя от природной какофонии.
Несколько минут спустя гул машины и свист рассекаемого корпусом воздуха услышали Корделия и Ордынцев. Небольшой черно-белый флайер с логотипом «DEX-company» падал бесцветным болидом к центру площадки. Корделия сразу сделала попытку выбраться наружу.
— Стой! — удержал ее Ордынцев. — Мы еще не знаем, он ли это.
Летающий катафалк «DEX-company» аккуратно приземлился, но не вплотную к почтенному учреждению, а на полпути между ним и бессильно топчущихся у невидимой стены зарослями. Дверца со стороны пассажира откатилась и на каменистую поверхность «шрама» соскочил невысокий плотный человечек в фирменном комбинезоне. Поверх комбеза — длинный фартук, как будто обладатель комбеза беспокоился за его чистоту. Ордынцев активировал прибор ночного видения.
— Лобин, — подтвердил он. — С ним двое. Нет, трое…
Корделия активировала свой ночной бинокль. Прибор окрашивал ближайший сегмент пространства в зеленоватые полутона. Корделия видела всех. Вот Лобин, чрезмерно суетливый, дерганный, вертящий головой. Вот еще двое. Тоже в рабочих комбезах с голографической меткой. Эти не суетятся. Двигаются очень экономно, выверенно. Киборги. Один покинул место пилота, второй сдвинул дверцу заднего пассажирского места. Ни движения, ни шага без учета требований программы. Равнодушные, будто пластиковые лица. А вот третий…
Третий так же выбрался с пассажирского места. Но этот его маневр отличался от тех, что выполнили его спутники. Ни единого намека на скупую программную четкость, на цифровую уверенность, с какой двигались первые двое. Комбеза на нем не было. Но его не было и тогда, в боксе. Были неаккуратно обрезанные джинсы и рубашка с непомерно длинными рукавами. Чужая. Найденная впопыхах, в равнодушном, презрительном небрежении. Но сейчас не было и ее, была другая, упрощенная до грубой выкройки. Стандартная больничная роба с завязками на спине.
Корделия вздрогнула. Она помнила эту рубашку. Сама носила. Когда очнулась в госпитале на Селене. На больничном слэнге такую рубашку называют «распашонка». Кусок синей или зеленой ткани с прорезями для рук. В такие «распашонки» обряжают всех пациентов, без учета пола и возраста, сводя саму уникальность личности до полуголого стандарта. Уже не человек, ни мужчина, ни женщина. Больной. Тело. Без прошлого и будущего. Без имени и даже без памяти. В качестве идентификации — собранный наскоро анамнез. Или бирка на большом пальце левой ноги. Тот, кто одел этого третьего в больничную «распашонку», очень хорошо знал ее обезличивающее воздействие. Уже никто. Даже не киборг. Лабораторные отходы.
Из флайера он вышел сам. Не дожидаясь, когда второй киборг, исполняющий обязанности конвоира, потащит его как упирающегося зверя из клетки. Неуверенно сделал шаг. Покачнулся, оперся о гладкий бок летающего «воронка». Он снова был бос, но под ногами уже не металлизированное покрытие, а мелкие острые камешки. Только вряд ли он что-то чувствовал. Сделал еще один шаг. Прямиком к гудящему сооружению. Без колебаний и уклонений. Без метаний. Без направляющих тычков. Осознанно. Он знал, что это за плавные очертания, с тусклой подсветкой, знал, что его ждет, и уже рассчитал последнюю дюжину шагов, распределил на эти шаги оставшиеся в его распоряжении крохи ресурсов.
Уже не дожидаясь разрешения от майора, Корделия выбралась из флайера. Лобин заметил ее сразу.
— Стоять, — приказал он киборгам, когда те повернули головы к движущимся объектам и перешли в боевой режим.
В голосе завлаба слышалось явственное облегчение. Он вытер вспотевший лоб.
Корделия почти бежала. За ней следовал Ордынцев, держа на виду полицейский жетон. Никита поднял флайер на минимальную высоту и подогнал машину вплотную к катеру «DEX-company». Третий, за которым они прибыли, застыл так же послушно, как и его конвоиры. Только в отличие от них его шатало. Левой рукой он похоже зажимал рану, потому что под пальцами на ткани расплылось темное пятно. На приближающихся людей киборг не смотрел. Взгляд отрешенный, опрокинутый, устремленный куда-то вверх. Он ничего не видел или, напротив, видел нечто запредельное, недоступное живым, что-то за горизонтом, маняще фосфоресцирующее, непостижимое, желанное для страдающего сердца, что-то сулящее избавление. Лицо почти неузнаваемое, в кровоподтеках… Корделия даже испугалась. Он ли это?
От того существа из лаборатории, того то ли киборга, то ли человека, которого она видела за сверхпрочной стеной, осталась ровно половина.
— Среди приглашенных может быть Бозгурд, — высказал очередное сомнение Ордынцев.
— Не может. Губернатор ставленник «Pomme». Ему «DEX-company» не указ.
Корделия с величавой медлительностью пересекла вестибюль в своем туманно-облачном плаще. За ней, тенью, Ордынцев. Девушка-навигатор, уже в образе Матери Вампиров, ждала на заднем сидение флайера. За штурвалом сидел Никита. Глаза обоих предвкушающе горели.
— Ты там особо не резвись, — предупредила девушку Корделия, стягивая плащ. — Постарайся как можно дольше водить их за нос.
— Я умею многозначительно молчать и очень внимательно слушать, — заверила ее навигатор. — И у меня есть синтезатор голоса.
— Лучше бы синтезатор мозга, — подал голос Никита.
Когда флайер припарковался у виллы губернатора, уже сияющей огнями и сотрясаемой раскатами смеха, пришел черед Корделии пригибаться и закрывать лицо руками. На парковке их ожидал капитан МакМанус в костюме земного пирата (потрепанная треуголка, торчащее перо, длинные живописно спутанные волосы, металлически-поблескивающие зубы). Устрашающая достоверность.
— Коммы не отключать, — предупредил всех участников шеф безопасности. — Есть вероятность, что наше отступление будет беспорядочным и поспешным.
Оставив излучающую мрачное вдохновение парочку в толпе таких же ярких персонажей с лицами, обезображенными гримом, накладными носами, фосфоресцирующей подводкой и спектральным многообразием париков, флайер безглазым сгустком скользнул в темнеющее небо.
— Он прислал координаты?
— Да, четверть часа назад. Сейчас скину.
Корделия провела ладонью по коротким с утра тщательно уложенным волосам, отметила их неспокойную колкость и натянула темную плотно облегающую шапочку. Из пластикового футляра слила в ладонь трепещущий полупрозрачный ком, упруго слизистый как глубоководная медуза, и бесстрашно погрузила в него лицо. Гелевая маска растеклась, расправилась, сглаживая лицо до невразумительного наброска. Ордынцев, более привычный к этой процедуре, проделал тот же маневр с автоматизмом профессионала. Переброшенные искину координаты вспыхнули на развернувшейся виртуальной карте.
— Ах вот это где… — задумчиво проговорил пилот, выводя машину на верхний, скоростной уровень.
«В человеке должно быть все прекрасно…» сказал в начале двадцатого века некогда известный писатель. А планета? Допустимо ли несовершенство в облике планеты? Вот такой благоустроенной, матово-мерцающей, с характером по земному покладистым, с климатом незлобивым и устойчивым?
Новая Верона почти эталон благожелательности среди кислородных планет. Идеально сбалансированный состав атмосферы, безупречное соотношение воды и суши, незамутненная цивилизационным вмешательством природа, переизбыток полезных минералов, легкое смещение силы тяжести, дарующее веру в прорастающие крылья, и еще множество дарованных мирозданием достоинств. Воплощенная мечта, если бы пасторальный портрет не портил странный феномен, прозванный журналистами «родимые пятна». Будто планетарный демиург, внося эти коррективы, имел своей целью напомнить будущим обитателям, что и в самом совершенном творении всегда сохраняется зерно хаоса.
Эти «родимые пятна» представляли собой полностью лишенные растительности части суши, форма которых варьировалась от вытянутого эллипса до пугающе правильного круга, и наводили то же мистическое недоумение, что и возникающие по ночам круги на земных полях. Природа аномалии оставалась неизвестной. Ученые-планетологи, выдвигали самые невероятные гипотезы, сравнивали диаметры пятен, вымеряли углы, под которыми сходились соединяющие эти пятна линии, искали в почве патогенную флору, просвечивали рентгеном и ультразвуком, делали снимки в инфракрасном излучении. Ничего не нашли. Состав верхнего слоя почвы ничем не отличался от состава близлежащих участков. Радиационный фон соответствовал средним величинам по планете. Температурные перепады приборами не регистрировались. В конце концов, записали в загадки инопланетной природы и оставили аномальные шрамы в покое. Тем более, что опасности для переселенцев они не представляли.
Корделия не в первый раз посещала Новую Верону и достаточно налюбовалась на эти симметрично расположенные проплешины. Когда она впервые любовалась сине-зеленой, в перламутровой дымке, поверхностью планеты, она поймала себя на мысли, что сравнивает эти проплешины с давно зажившими ранами, нанесенными каким-то гигантским клинком. Выглядело так, будто планету методично насаживали на острые шампуры. Сначала один, прошедший сквозь планетарное ядро, затем второй, потом третий. И судя по количеству пятен, покрывавших планету, использованных лезвий было не менее дюжины. Напоминало давно забытый цирковой трюк: факир, поместив свою хорошенькую ассистентку в продолговатый ящик, на глазах у изумленной публики пронзает свою жертву всеми подручными колюще-режущими предметами. Может быть, кто-то запредельной силы, могущества и космической лихости, тоже устроил схожее представление? Ради забавы превратил расцветающую планету в подушечку для игл? Планета осталась жива, и даже сохранила свой благоприятствующий жизни настрой, но свершившиеся над ней надругательство не забыла. Эти проплешины не заросли не потому, что растениям враждебен состав почвы или воздействующее излучение. Они не заросли, потому что сама планета этого не хочет. Она держит эти зоны мертвыми как напоминание, как несводимую татуировку, как набитый тюремщиком номер.
Но это не более чем игра воображения. И эти проплешины всего лишь следы давнего катаклизма и через пару миллиардов лет они сгладятся, как забытые шрамы. А пока администрация элитного поселка, дабы не нанести ущерба чувству прекрасного своих квартиросъемщиков, приспособила ближайшее к поселку пятно под огромный мусоросжигатель.
В самой элитной обители ни одного такого устройства не наблюдалось. Вывоз мусора был организован отцами города так, что в особняках и отелях даже не замечали куда, когда и каким образом этот мусор исчезает. По пневмомусороводам отходы выводились за пределы жилой зоны, а уж оттуда незамедлительно отправлялись на утилизацию. Без ущерба чувствам и вкусам обитателей заповедника.
Флайер покинул воздушное пространство «сен-жерменского предместья» Новой Вероны и с четверть часа летел над окружающим поселок лесом. Спутников вроде земной Луны, у Новой Вероны не было, но те, кто обустраивал планету, и здесь проявили некоторую креативность. В прилегающих к поселку лесных участках организовали псевдоестественное освещение: голубоватое свечение, порхающие светлячки, движущиеся световые тени.
«Они бы еще голографических призраков запустили», с досадой подумала Корделия, заметив несколько блуждающих искр.
Но скоро и они исчезли. Под звездным куполом расстилалась бугристая, в прорехах и впадинах, инопланетная ночь.
— Там, — сказал Никита, указывая на проплешину.
Само пятно, не обладая ни отражающими, ни излучающими свойствами, так бы и осталось нераспознанным из летящего флайера, если бы не затаившиеся в самом центре слабо освещенное сооружение. Аннигилятор отходов. Пожиратель улик. Храм порядка и гигиены. НО Корделии пришло на ум еще одно определение — крематорий. Оснащенный по самому последнему слову техники. Чистый, безопасный, комфортабельный. По внешнему виду от какой-нибудь станции техобслуживания или медпункта не отличишь.
Когда-то эти учреждения по утилизации плоти выглядели совсем по-другому, менее презентабельно. Во время своей учебы в университете Корделия посещала факультатив по истории войн двадцатого века. Преподаватель, старенький сутулый профессор, автор исторических монографий и учебников, показывал студентам мутные, черно-белые снимки, позаимствованные из музея Аушвица, маленького европейского городка, ставшего недобро знаменитым благодаря содеянному во время войны. В этом маленьком городе находилась «фабрика смерти», огромный завод по утилизации людей. Им, студентам века космической экспансии и межзвездных перелетов, непросто было это осознать и даже вписать эти чудовищные деяния в привычную историческую панораму. Приземистое кирпичное здание с двумя трубами. Окаменелые драконьи морды, торчащие глумливо в небо, изрыгали содержимое своих желудочных топок. Жирные, пепельные хлопья выпадали мертвым дождем…
Крематорий ХХII-го века не имел ничего общего с тем, древним, варварским. И вид у него вполне респектабельный. И черный пепел не выпадает мучнистыми комьями. Это вовсе не крематорий, а высоко-технологичный мусоросжигатель. Экологически-безопасные сооружения. Стерильно и благолепно. Для сохранения планеты в ее первозданной свежести. Пусть далекая Праматерь остается памятником человеческой недальновидности. Землю уже к изначальной красоте не вернешь, а вот другие планеты человечество обязательно убережет. Чему-то же они все-таки научились, люди. По крайней мере, утилизаторы на каждом углу понатыкали. А то, что этот утилизатор и в роли крематория функционирует, так что здесь стыдного? Бывают же обстоятельства. Да и не людей там утилизируют. Животных да киборгов. Киборги же не люди. Видимость одна. И боли они не чувствуют. Даже если живые. Тьфу, не живые! Не могут они быть живыми. То есть, еще работающими, действующими. Что здесь такого? Они же машины.
Никита плавно приземлил флайер у самой границы проплешины, там, где растительность брала буйный реванш. Будто у некогда проведенной черты магия каменистой пустоши теряла силу, уступая магии цветения. Огни погасли, безлунная планетарная ночь скрадывала очертания пришельца.
— Не обманет? — спросил Никита.
— Ему же хуже, — ответила Корделия, переводя комбез в режим «хамелеон», — останется без денег. Сказал, что будет здесь к полуночи.
— Главное, чтобы не привез нам труп, — добавил Ордынцев.
Четверть часа прошли в напряженном молчании. Все трое прислушивались к шорохам в траве, к шелесту потревоженных листьев, к далеким механическим голосам. На какое-то мгновение, в момент отстраненности от происходящего, даже некоторого выхода из тела, Корделии показалось, что она видит себя, Ордынцева и пилота как бы со стороны. Она вдруг уверилась в надуманности, невозможности происходящего. Это все инсценировка, розыгрыш. На самом деле их там никого нет. Это их тени, фантомы, образы, скомпилированные мощным искином. Это их разгулявшиеся воображение, а в действительности их здесь нет, они на яхте, в своих каютах, видят этот сон, как гипотетическое продолжение вчерашних событий.
— Кажется, летят, — сказал пилот, привычно отделяя звук двигателя от природной какофонии.
Несколько минут спустя гул машины и свист рассекаемого корпусом воздуха услышали Корделия и Ордынцев. Небольшой черно-белый флайер с логотипом «DEX-company» падал бесцветным болидом к центру площадки. Корделия сразу сделала попытку выбраться наружу.
— Стой! — удержал ее Ордынцев. — Мы еще не знаем, он ли это.
Летающий катафалк «DEX-company» аккуратно приземлился, но не вплотную к почтенному учреждению, а на полпути между ним и бессильно топчущихся у невидимой стены зарослями. Дверца со стороны пассажира откатилась и на каменистую поверхность «шрама» соскочил невысокий плотный человечек в фирменном комбинезоне. Поверх комбеза — длинный фартук, как будто обладатель комбеза беспокоился за его чистоту. Ордынцев активировал прибор ночного видения.
— Лобин, — подтвердил он. — С ним двое. Нет, трое…
Корделия активировала свой ночной бинокль. Прибор окрашивал ближайший сегмент пространства в зеленоватые полутона. Корделия видела всех. Вот Лобин, чрезмерно суетливый, дерганный, вертящий головой. Вот еще двое. Тоже в рабочих комбезах с голографической меткой. Эти не суетятся. Двигаются очень экономно, выверенно. Киборги. Один покинул место пилота, второй сдвинул дверцу заднего пассажирского места. Ни движения, ни шага без учета требований программы. Равнодушные, будто пластиковые лица. А вот третий…
Третий так же выбрался с пассажирского места. Но этот его маневр отличался от тех, что выполнили его спутники. Ни единого намека на скупую программную четкость, на цифровую уверенность, с какой двигались первые двое. Комбеза на нем не было. Но его не было и тогда, в боксе. Были неаккуратно обрезанные джинсы и рубашка с непомерно длинными рукавами. Чужая. Найденная впопыхах, в равнодушном, презрительном небрежении. Но сейчас не было и ее, была другая, упрощенная до грубой выкройки. Стандартная больничная роба с завязками на спине.
Корделия вздрогнула. Она помнила эту рубашку. Сама носила. Когда очнулась в госпитале на Селене. На больничном слэнге такую рубашку называют «распашонка». Кусок синей или зеленой ткани с прорезями для рук. В такие «распашонки» обряжают всех пациентов, без учета пола и возраста, сводя саму уникальность личности до полуголого стандарта. Уже не человек, ни мужчина, ни женщина. Больной. Тело. Без прошлого и будущего. Без имени и даже без памяти. В качестве идентификации — собранный наскоро анамнез. Или бирка на большом пальце левой ноги. Тот, кто одел этого третьего в больничную «распашонку», очень хорошо знал ее обезличивающее воздействие. Уже никто. Даже не киборг. Лабораторные отходы.
Из флайера он вышел сам. Не дожидаясь, когда второй киборг, исполняющий обязанности конвоира, потащит его как упирающегося зверя из клетки. Неуверенно сделал шаг. Покачнулся, оперся о гладкий бок летающего «воронка». Он снова был бос, но под ногами уже не металлизированное покрытие, а мелкие острые камешки. Только вряд ли он что-то чувствовал. Сделал еще один шаг. Прямиком к гудящему сооружению. Без колебаний и уклонений. Без метаний. Без направляющих тычков. Осознанно. Он знал, что это за плавные очертания, с тусклой подсветкой, знал, что его ждет, и уже рассчитал последнюю дюжину шагов, распределил на эти шаги оставшиеся в его распоряжении крохи ресурсов.
Уже не дожидаясь разрешения от майора, Корделия выбралась из флайера. Лобин заметил ее сразу.
— Стоять, — приказал он киборгам, когда те повернули головы к движущимся объектам и перешли в боевой режим.
В голосе завлаба слышалось явственное облегчение. Он вытер вспотевший лоб.
Корделия почти бежала. За ней следовал Ордынцев, держа на виду полицейский жетон. Никита поднял флайер на минимальную высоту и подогнал машину вплотную к катеру «DEX-company». Третий, за которым они прибыли, застыл так же послушно, как и его конвоиры. Только в отличие от них его шатало. Левой рукой он похоже зажимал рану, потому что под пальцами на ткани расплылось темное пятно. На приближающихся людей киборг не смотрел. Взгляд отрешенный, опрокинутый, устремленный куда-то вверх. Он ничего не видел или, напротив, видел нечто запредельное, недоступное живым, что-то за горизонтом, маняще фосфоресцирующее, непостижимое, желанное для страдающего сердца, что-то сулящее избавление. Лицо почти неузнаваемое, в кровоподтеках… Корделия даже испугалась. Он ли это?
От того существа из лаборатории, того то ли киборга, то ли человека, которого она видела за сверхпрочной стеной, осталась ровно половина.
