– Здравствуй, Боря! – поприветствовала она, видимо посчитав нужным обращаться на "ты". Боря же не был настолько смел:
– Здравствуйте, Валентина Андреевна.
– Мы готовим тебя к выписке, завтра ты вернёшься в общий корпус.
– Очень хорошо.
– Решение комиссии я тебе на руки выдать не могу. Его получит твой следователь. Но ты производишь впечатление вменяемого, адекватного человека. Не похож на обыкновенного зека, типичного преступника. Вполне законопослушный гражданин, работал на высокой должности на свободе. Оступился один раз. Я бы тебе предложила остаться у нас, в больнице, зачем тебе тюрьма? Отлежишься, здоровье поправишь.
– Нет уж, спасибо. Раз мне суждено сидеть в тюрьме, так лучше пройду все стадии этого урока жизни и тюрьму, и этап, и зону. Я не из тех, кто будет отлёживаться, как вы заметили даже не отрабатывал диагноз, потому что мне это не нужно.
– Смотри, как ты меняешься, находясь среди уголовников. Ты даже стал говорить на их противном жаргоне. Ну что за выражение "Отрабатывать диагноз"? – На этом месте лечащему врачу следовало бы сделать замечание, ведь в первой беседе с Борей она сама первой употребила данное выражение.
– Валентина Андреевна, то, что вы называете противным жаргоном, для нас – зеков – святой язык – феня. И те традиции, над которыми вы смеётесь, для нас тоже святы. Поэтому не надо меня поучать, просто выпишите меня и разойдёмся с миром.
– Я тебя услышала, Боря. Ступай в свою палату.
Она велела конвою проводить Борю до его хаты, и сама поспешно удалилась из кабинета. Сам же Боря оказался доволен последним разговором с лечащим врачом. По тому, как она вышла, он понял, что на этот раз ему удалось проявить решимость, и заставить психовать молодую специалистку по дyшам. Интересно, что она себе там вообразила? Наверняка, что Боря от тюремной жизни не исправляется, а становится только хуже, и вот она, свежая кровь психологии, сделает полезное дело для общества, и ему самому тоже поможет. Думала она, ага… Она не знает тюремной жизни изнутри, поэтому, скорей всего думала так наивно. Исчезла из кабинета раньше Бори, видать сильно расстроилась, что не смогла уговорить молодого арестанта, первохода.
Вместе с Борей в хату вернулись Жук и Карп, которые, по всей видимости, успели переговорить со своими лечащими врачами, и так же готовились к завтрашней выписке. Вещи уже давно были собраны, баул арестанта всегда готов к пересылке. По этому поводу Клим предложил сварить чифир и проводить троих зеков в дальнейший тюремный путь.
– У меня есть как раз хороший крупнолистовой чай. – Предложил Боря, – Могу выделить для этого дела.
Парни отреагировали радостно, а Клим, тоже считавшийся видным специалистом по приготовлению этого божественного арестантского напитка, принялся за дело. Процедили чифир в кружку для распития. Первым пили трое друзей, которым завтра на выписку. Все делали по два глотка. Самым авторитетным зеком признали Клима, которому полагалось делать три глотка. Пока пили чифир, вели задушевные беседы, рассказывали анекдоты.
– Чисто тюремный анекдот, – травил один из таких Клим. – Заходит в хату новенький. Его приняли, пообщались с ним, предложили чифирнуть. А тот возьми, да и скажи, что пьёт чифир только из своего отдельного кругаля. Его сразу спрашивают: "Что-то чувствуешь за собой?". Тот в ответ: "Да, я чую, что здесь пилоткой сладкой пахнет". Все сразу засуетились, стали оспаривать, ведь пилотка то не сладкая, а солёная. А новенький не растерялся: "Вот именно поэтому, говорит, я и пью чифир из своего отдельного кругаля".
Смысл анекдота дошёл до всех сразу. Вот только Снайпер возразил:
– Здесь понятно, ну да, вся хата, в бобрик ныряла. Вот послушай, что нам Бур рассказал. Короче, в хате голяк. Неделю не заходят дачки, нет совершенно ничего. Всем курить охота, жрать охота, а нечего, хоть баланду ешь. И тут, из-под дальняка нарисовался обиженный, достал из баула палку колбасы, положил на дубок отрезал кусок, съел, и так оставил. Вся хата совещается, что же делать. Никто не подаёт голоса, потому что все видят: колбаса гашёная, есть нельзя. Все притихли, и шныри, и мужики, и дорожники, и прочие. Тут один из блатных, поднимается со шконки, берёт заточку, отрезает колбасу с другого конца. Поясняет остальным: "Я не загасился, потому что отрезал колбасу с другого конца, контакта с обиженным не было". Съедает свой кусок и ложится обратно на шконарь. Главный положенец в хате смотрел на это дело, глядел на колбасу, и тоже поднялся со шконки со словами "А это ещё надо доказать, что он обиженный!", схватил остатки колбасы и доел.
Раздался дружный смех по всей хате. Травилось много ещё анекдотов в эту ночь. Медсёстры не вмешивались, потому что знали, что по понедельникам в палатах всегда так шумно. Давали арестантам вдоволь насладиться последней ночью в корпусе. Боря не спал до утра. После чифира ему не спалось. Он написал прощальную записку Рите, в которой указал все явки, пароли. И домашний адрес, чтобы найтись, и мобильный телефон, чтобы созвониться, зачем-то указал место работы, на которую не факт, что вернётся, указал свою страницу в "вконтакте". Рита ответила тем же, и они пообещали друг другу непременно встретиться на воле.
Боря даже не задумался над тем, что ни разу не видел Риту вживую, даже фотографий своих она не присылала. А вдруг она страшнее ядерной войны? Но Боря совсем потерял голову, и наделал множество обещаний, тянувших за собой серьёзные обязательства.
Утром Боря уснул, но ненадолго. После чифира ему показалось трёх часов достаточно, чтобы выспаться. Он точно знал, что на выписку вызывают ближе к полудню, но к девяти часам утра уже был полностью собран и готов на выход. Время, тянущееся до приказа на выписку, ему казалось вечностью и никогда не наступит. Примерно без двадцати двенадцать, открылась дверь, вошла делегация докторов, и тот из них, кто выглядел стaршим, провозгласил:
– Пахомов, Жук, Тарасов, с вещами на выход!
Боря, вместе с Карпом и Жуком, подняли с пола свои баулы, попрощались с однопалатниками, особенно долго Боря прощался с Климом, с которым особенно хорошо сложились отношения за эти дни, и направились на продол, следуя за конвойным. Просьба держать руки за спиной теперь потеряла актуальность, поскольку в руках были баулы у каждого. Когда проходили адвокатский корпус, Жук воскликнул:
– Ого! Что за вахта?
– Это комнаты, в которых проходят встречи с адвокатом, когда тот берёт ордер у следака, – пояснил ему Боря.
– А, понял! – ответил ему Жук, – у нас на Матроске тоже такие есть. Только выглядят по другому.
Их сопроводили на первый этаж и заперли на сборке. Боря удивился, что привели сюда, он ожидал, что закроют в боксике, где-нибудь около адвокатского корпуса. Жук с интересом разглядывал сборку, на лице его читалось "Кажется, я здесь был".
– Что это за хата? – Наконец он поинтересовался.
– Это сборка, – спокойно ответил ему Боря. – Сюда заводят вновь прибывших, а также тех, кто выезжает в город на суды и следственные мероприятия, …
– А также здесь держат этапников и пересыльных. – Раздался откуда-то из-за угла знакомый для Бори голос.
– Саша! – Обрадовался Боря, – Живописец!
– Здорoво, Боря! – Обрадовался Саша, который наотрез не признавал тюремных прозвищ, и никогда не называл Борю Брюсом. – Как сам?
– Да вот, из Кошкиного дома выписались я, Карп и Жук. У тебя что? Какие дела? Какими судьбами здесь на сборке?
– У меня делюга закрылась, – ответил ему Саша Живописец, – Следак передал материалы дела в суд. А поскольку судить меня будут в Головинском районном суде, то и судья решил перевести меня поближе к себе на Водный стадион. Так что переезжаю на Пятый Централ.
– Жаль, а мне кажется, что мы с тобой о многом ещё не договорили, тогда в хате. – Искренне огорчился Боря. – Мы вот тоже думаем, может нас как и тебя в другую тюрьму переведут?
– Это вряд ли. – Отрезал Саша. – Место пребывания тебе назначает суд. И только его решением тебе могут заменить одну тюрьму на другую. Даже если следак захочет поближе к себе перевести, то и он должен просить санкции у суда. А так твоим местом пребывания, пока считается Бутырка, здесь и будешь, пока делюгу не закроют.
Боре всегда нравилась складная речь Александра Живописца. Он был юридически более подкован, чем все остальные обитатели девять-восемь, поэтому всегда помогал написать заявление, касатку или что-нибудь в этом духе. Было очень жаль терять такого человека в тюрьме.
– Жук вот с Матроски здесь очутился, получается сегодня туда вернётся? – Поинтересовался Боря.
– Жук, ты с Матросской тишины? – В свою очередь Саша поинтересовался у Жука
– Да, оттуда. – Ответил тот.
– Странно, что ты здесь очутился. Разве на Матроске нет психиатрического корпуса?
– Нет, есть. Просто после новогодних праздников он был слишком переполнен, а сроки моей делюги поджимают, поэтому отправили сюда.
– Ясно с тобой, – Ответил Саша, и вспомнил про Борин вопрос: – Да, Боря, его местом пребывания считается Матросская тишина, и пока решения суда не будет, останется в ней.
Боря ещё много чего хотел сказать Саше, поговорить последние минуты с ним, пока есть такая возможность. Ведь столько ещё всего осталось недосказанного. Однако, дверь открылась, и старшой назвал несколько фамилий:
– Нестеров, Дудукин, Годунов, Жук, Кумагалов. С баулами на продол.
Боря попрощался с Жуком, с которым месяц провёл в одной палате, и пошёл прощаться с Сашей Живописцем, который, насколько Боря помнил, откликался на фамилию Нестеров.
– Бывай, Саша! Как-нибудь пошуми оттуда, цифры Бура у тебя ведь есть?
– Конечно, Боря! И не только Бура, а также и Каро, и других наших авторитетов, спишемся, с тобой обязательно. Бывай! Ты парень башковитый, выйдет из тебя толк.
Они тепло обнялись, как отец с сыном, и тормоза за Сашей закрылись.
– Вот знаешь, Немец, что самое интересное? Ведь даже непонятно, кто мусоров-то вызвал. Откуда они взялись на выходе и были в курсе всего?
Арестант по прозвищу («погремуха») Немец только что выслушал Борин рассказ о попадании в тюрьму. Начался разговор с привычного: какая хата, что за беда и так далее. Но, узнав подробности Бориной делюги, Немец впал в недоумение. Он сделал глубокую затяжку и сказал:
– Брюс, ты вроде образованный, грамотный пацан. В банке вот работаешь. Знаешь, наверное, много. Но я впервые вижу, чтобы образованный человек вёл себя как неисправимый идиот. Не лови огорчуху, Брюс. Это правда так.
– Да, я не огорчаюсь, – поспешил заверить Немца Боря по всем правилам тюремного жаргона («феня»). Дело в том, что «обижаться» в тюрьме означает «становиться гомосексуалистом». Так что надо, как говорится, «фильтровать базар» дабы не сказануть не то. – Мне уже в хате рассказывали, что я неправильно грабил. Что зря один пошёл, да ещё и в центральный Мак…
– Я не сомневаюсь, что за пять месяцев в тюрьме, тебя не раз критиковали. Но суть не в этом, Брюс. Ты хотел съехать от родителей? Тогда зачем тебе сотка? Квартиру купить, сотки мало. А снять, ты и так нормально зарабатываешь. Насколько, сотка помогла бы тебе быстрее свалить от предков?
– У меня есть небольшие накопления, и примерно трёх сотен не хватало, чтобы купить комнату. Потом можно было и всю квартиру выкупить.
– Ладно, если так. Допустим, сотка никогда не бывает лишней. Но зачем же её добывать таким идиотским способом!? Есть много методов легально, без уголовщины урвать сто тысяч рублей за один день. Ты не с тем человеком связался. Если он посоветовал тебе эту глупость, так шёл бы и сам её делать.
– А что за способы легально за один день урвать сто тысяч!? – Боре стало любопытно о чём толкует ему зек с погремухой Немец.
– Читай. – Он полез в свой баул, достал оттуда свежий "Московский комсомолец", и протянул его Боре. – На последней странице.
– Да тут одни адреса аукционов. Как тут урвать сотню? Мне же нечего заложить.
– Думай, Брюс. Зачем тебе голова, чтоб баланду жрать только? Смотри, как я делаю, когда мне сотка нужна. Я прихожу на аукцион с двумя своими пацанами, которые в доле. Присаживаюсь на стул и начинаю набивать цену. Почитай, что продаётся на этих аукционах – станки, конвейеры, прочее оборудование для заводов. Оно же лямов пять-шесть стоит, если не больше. А кто приходит на такие сборища? Коммерсы, которые хотят это всё за пятьсот тысяч урвать, подешевле. И тут я, восседая на стуле, объявляю свою цену. Миллион. Они все в шоке. Сначала хотят подойти и наехать на меня. Но потом, поняв, что ребята со мной серьёзные, начинают действовать по-иному. Подходят и предлагают: "Вот тебе сто тысяч рублей, вали отсюда, пожалуйста!". Я сваливаю, делюсь со своими пацанами. Штук пять таких аукционов в день обойду, и будут у меня бабки на кармане. Всему вас надо учить, молодёжь! Не умеете вы приспосабливаться к современной жизни. Я в свои двадцать пять таким идиотом, как ты не был.
Боря дивился ловкости Немца, с которой тот, согласно своим рассказам, добывал большие деньги. Вообще, разговорившись с ним, узнал подробней этого человека и даже немного проникся к нему особым арестантским интересом. Звали Немца Юрой, а погремуху заработал за фамилию Вибе. Он говорил без какого-либо акцента по русски, и рассуждал абсолютно русским умом. Даже "да нет!" иногда говорил, или "давай бери!". Видать, немцами были его очень далёкие предки.
У него уже была четвёртая ходка. Юра с удовольствием рассказывал, за что схлопотал каждую из них, но почему-то не считал нужным упоминать, кем был на зоне. Хотя, судя по повадкам, либо мужиком, либо положенцем, но точно не из красных.
– С каждой ходкой, – рассказывал Немец, – Я становлюсь умнее. Читаю уголовный кодекс и начинаю просчитывать все детали. Действую принципиально один, никого в подельники не беру. Так надёжней, во-первых, меньше дадут, во-вторых, никто очковать не будет.
– Погоди! – Перебил его Боря. – Ты же говорил, что берёшь пару плечистых пацанов с собой на аукцион?
– Дурья твоя башка, Брюс. – Грубо съязвил Немец. – На аукционе, я проворачиваю легальные дела. А нелегальные я проворачиваю один, без своих ребят. Сейчас я достиг такого совершенства, что позволяю себя усадить в тюрьму, только когда предыдущая судимость погашена. В первую ходку меня сгубил рецидив. У меня была условка, а попался на краже. Сказали, что я судимый, и закрыли в связи с этим. А потом стал умнее. В девяностые годы мне не надо было находить вариант с аукционами. Тогда деньги практически на полу валялись, странно, что кроме меня этого никто не видел.
На этот раз Немец попался по сто пятьдесят девятой статье. Однако, как представитель категории экономических преступлений, не попал к "коллегам" аферистам из БС. Он заехал в общую девяносто девятую хату примерно за месяц до того, как Боря отправился в Кошкин дом. Сейчас возвращался с продлёнки.
– Наша девять-девять, вообще интересная хата. Полный интернационал. Пять киргизов, три армянина, в том числе смотрящий.
– Каро?
– Он самый!
– Я знаком с ним.
– Ты и со мной знаком, мы же все в бане пересекались. Но нас всего трое русских. И я, хоть и немец, тоже считаюсь русским. Костя на дороге, мой семейник. Всего один дорожник в хате. Хотя, я считаю, любой зек должен уметь этим заниматься. Но сейчас такие времена, что дорожниками назначают.
– Здравствуйте, Валентина Андреевна.
– Мы готовим тебя к выписке, завтра ты вернёшься в общий корпус.
– Очень хорошо.
– Решение комиссии я тебе на руки выдать не могу. Его получит твой следователь. Но ты производишь впечатление вменяемого, адекватного человека. Не похож на обыкновенного зека, типичного преступника. Вполне законопослушный гражданин, работал на высокой должности на свободе. Оступился один раз. Я бы тебе предложила остаться у нас, в больнице, зачем тебе тюрьма? Отлежишься, здоровье поправишь.
– Нет уж, спасибо. Раз мне суждено сидеть в тюрьме, так лучше пройду все стадии этого урока жизни и тюрьму, и этап, и зону. Я не из тех, кто будет отлёживаться, как вы заметили даже не отрабатывал диагноз, потому что мне это не нужно.
– Смотри, как ты меняешься, находясь среди уголовников. Ты даже стал говорить на их противном жаргоне. Ну что за выражение "Отрабатывать диагноз"? – На этом месте лечащему врачу следовало бы сделать замечание, ведь в первой беседе с Борей она сама первой употребила данное выражение.
– Валентина Андреевна, то, что вы называете противным жаргоном, для нас – зеков – святой язык – феня. И те традиции, над которыми вы смеётесь, для нас тоже святы. Поэтому не надо меня поучать, просто выпишите меня и разойдёмся с миром.
– Я тебя услышала, Боря. Ступай в свою палату.
Она велела конвою проводить Борю до его хаты, и сама поспешно удалилась из кабинета. Сам же Боря оказался доволен последним разговором с лечащим врачом. По тому, как она вышла, он понял, что на этот раз ему удалось проявить решимость, и заставить психовать молодую специалистку по дyшам. Интересно, что она себе там вообразила? Наверняка, что Боря от тюремной жизни не исправляется, а становится только хуже, и вот она, свежая кровь психологии, сделает полезное дело для общества, и ему самому тоже поможет. Думала она, ага… Она не знает тюремной жизни изнутри, поэтому, скорей всего думала так наивно. Исчезла из кабинета раньше Бори, видать сильно расстроилась, что не смогла уговорить молодого арестанта, первохода.
Вместе с Борей в хату вернулись Жук и Карп, которые, по всей видимости, успели переговорить со своими лечащими врачами, и так же готовились к завтрашней выписке. Вещи уже давно были собраны, баул арестанта всегда готов к пересылке. По этому поводу Клим предложил сварить чифир и проводить троих зеков в дальнейший тюремный путь.
– У меня есть как раз хороший крупнолистовой чай. – Предложил Боря, – Могу выделить для этого дела.
Парни отреагировали радостно, а Клим, тоже считавшийся видным специалистом по приготовлению этого божественного арестантского напитка, принялся за дело. Процедили чифир в кружку для распития. Первым пили трое друзей, которым завтра на выписку. Все делали по два глотка. Самым авторитетным зеком признали Клима, которому полагалось делать три глотка. Пока пили чифир, вели задушевные беседы, рассказывали анекдоты.
– Чисто тюремный анекдот, – травил один из таких Клим. – Заходит в хату новенький. Его приняли, пообщались с ним, предложили чифирнуть. А тот возьми, да и скажи, что пьёт чифир только из своего отдельного кругаля. Его сразу спрашивают: "Что-то чувствуешь за собой?". Тот в ответ: "Да, я чую, что здесь пилоткой сладкой пахнет". Все сразу засуетились, стали оспаривать, ведь пилотка то не сладкая, а солёная. А новенький не растерялся: "Вот именно поэтому, говорит, я и пью чифир из своего отдельного кругаля".
Смысл анекдота дошёл до всех сразу. Вот только Снайпер возразил:
– Здесь понятно, ну да, вся хата, в бобрик ныряла. Вот послушай, что нам Бур рассказал. Короче, в хате голяк. Неделю не заходят дачки, нет совершенно ничего. Всем курить охота, жрать охота, а нечего, хоть баланду ешь. И тут, из-под дальняка нарисовался обиженный, достал из баула палку колбасы, положил на дубок отрезал кусок, съел, и так оставил. Вся хата совещается, что же делать. Никто не подаёт голоса, потому что все видят: колбаса гашёная, есть нельзя. Все притихли, и шныри, и мужики, и дорожники, и прочие. Тут один из блатных, поднимается со шконки, берёт заточку, отрезает колбасу с другого конца. Поясняет остальным: "Я не загасился, потому что отрезал колбасу с другого конца, контакта с обиженным не было". Съедает свой кусок и ложится обратно на шконарь. Главный положенец в хате смотрел на это дело, глядел на колбасу, и тоже поднялся со шконки со словами "А это ещё надо доказать, что он обиженный!", схватил остатки колбасы и доел.
Раздался дружный смех по всей хате. Травилось много ещё анекдотов в эту ночь. Медсёстры не вмешивались, потому что знали, что по понедельникам в палатах всегда так шумно. Давали арестантам вдоволь насладиться последней ночью в корпусе. Боря не спал до утра. После чифира ему не спалось. Он написал прощальную записку Рите, в которой указал все явки, пароли. И домашний адрес, чтобы найтись, и мобильный телефон, чтобы созвониться, зачем-то указал место работы, на которую не факт, что вернётся, указал свою страницу в "вконтакте". Рита ответила тем же, и они пообещали друг другу непременно встретиться на воле.
Боря даже не задумался над тем, что ни разу не видел Риту вживую, даже фотографий своих она не присылала. А вдруг она страшнее ядерной войны? Но Боря совсем потерял голову, и наделал множество обещаний, тянувших за собой серьёзные обязательства.
Утром Боря уснул, но ненадолго. После чифира ему показалось трёх часов достаточно, чтобы выспаться. Он точно знал, что на выписку вызывают ближе к полудню, но к девяти часам утра уже был полностью собран и готов на выход. Время, тянущееся до приказа на выписку, ему казалось вечностью и никогда не наступит. Примерно без двадцати двенадцать, открылась дверь, вошла делегация докторов, и тот из них, кто выглядел стaршим, провозгласил:
– Пахомов, Жук, Тарасов, с вещами на выход!
Боря, вместе с Карпом и Жуком, подняли с пола свои баулы, попрощались с однопалатниками, особенно долго Боря прощался с Климом, с которым особенно хорошо сложились отношения за эти дни, и направились на продол, следуя за конвойным. Просьба держать руки за спиной теперь потеряла актуальность, поскольку в руках были баулы у каждого. Когда проходили адвокатский корпус, Жук воскликнул:
– Ого! Что за вахта?
– Это комнаты, в которых проходят встречи с адвокатом, когда тот берёт ордер у следака, – пояснил ему Боря.
– А, понял! – ответил ему Жук, – у нас на Матроске тоже такие есть. Только выглядят по другому.
Их сопроводили на первый этаж и заперли на сборке. Боря удивился, что привели сюда, он ожидал, что закроют в боксике, где-нибудь около адвокатского корпуса. Жук с интересом разглядывал сборку, на лице его читалось "Кажется, я здесь был".
– Что это за хата? – Наконец он поинтересовался.
– Это сборка, – спокойно ответил ему Боря. – Сюда заводят вновь прибывших, а также тех, кто выезжает в город на суды и следственные мероприятия, …
– А также здесь держат этапников и пересыльных. – Раздался откуда-то из-за угла знакомый для Бори голос.
– Саша! – Обрадовался Боря, – Живописец!
– Здорoво, Боря! – Обрадовался Саша, который наотрез не признавал тюремных прозвищ, и никогда не называл Борю Брюсом. – Как сам?
– Да вот, из Кошкиного дома выписались я, Карп и Жук. У тебя что? Какие дела? Какими судьбами здесь на сборке?
– У меня делюга закрылась, – ответил ему Саша Живописец, – Следак передал материалы дела в суд. А поскольку судить меня будут в Головинском районном суде, то и судья решил перевести меня поближе к себе на Водный стадион. Так что переезжаю на Пятый Централ.
– Жаль, а мне кажется, что мы с тобой о многом ещё не договорили, тогда в хате. – Искренне огорчился Боря. – Мы вот тоже думаем, может нас как и тебя в другую тюрьму переведут?
– Это вряд ли. – Отрезал Саша. – Место пребывания тебе назначает суд. И только его решением тебе могут заменить одну тюрьму на другую. Даже если следак захочет поближе к себе перевести, то и он должен просить санкции у суда. А так твоим местом пребывания, пока считается Бутырка, здесь и будешь, пока делюгу не закроют.
Боре всегда нравилась складная речь Александра Живописца. Он был юридически более подкован, чем все остальные обитатели девять-восемь, поэтому всегда помогал написать заявление, касатку или что-нибудь в этом духе. Было очень жаль терять такого человека в тюрьме.
– Жук вот с Матроски здесь очутился, получается сегодня туда вернётся? – Поинтересовался Боря.
– Жук, ты с Матросской тишины? – В свою очередь Саша поинтересовался у Жука
– Да, оттуда. – Ответил тот.
– Странно, что ты здесь очутился. Разве на Матроске нет психиатрического корпуса?
– Нет, есть. Просто после новогодних праздников он был слишком переполнен, а сроки моей делюги поджимают, поэтому отправили сюда.
– Ясно с тобой, – Ответил Саша, и вспомнил про Борин вопрос: – Да, Боря, его местом пребывания считается Матросская тишина, и пока решения суда не будет, останется в ней.
Боря ещё много чего хотел сказать Саше, поговорить последние минуты с ним, пока есть такая возможность. Ведь столько ещё всего осталось недосказанного. Однако, дверь открылась, и старшой назвал несколько фамилий:
– Нестеров, Дудукин, Годунов, Жук, Кумагалов. С баулами на продол.
Боря попрощался с Жуком, с которым месяц провёл в одной палате, и пошёл прощаться с Сашей Живописцем, который, насколько Боря помнил, откликался на фамилию Нестеров.
– Бывай, Саша! Как-нибудь пошуми оттуда, цифры Бура у тебя ведь есть?
– Конечно, Боря! И не только Бура, а также и Каро, и других наших авторитетов, спишемся, с тобой обязательно. Бывай! Ты парень башковитый, выйдет из тебя толк.
Они тепло обнялись, как отец с сыном, и тормоза за Сашей закрылись.
Глава 14. Обвинительное заключение
– Вот знаешь, Немец, что самое интересное? Ведь даже непонятно, кто мусоров-то вызвал. Откуда они взялись на выходе и были в курсе всего?
Арестант по прозвищу («погремуха») Немец только что выслушал Борин рассказ о попадании в тюрьму. Начался разговор с привычного: какая хата, что за беда и так далее. Но, узнав подробности Бориной делюги, Немец впал в недоумение. Он сделал глубокую затяжку и сказал:
– Брюс, ты вроде образованный, грамотный пацан. В банке вот работаешь. Знаешь, наверное, много. Но я впервые вижу, чтобы образованный человек вёл себя как неисправимый идиот. Не лови огорчуху, Брюс. Это правда так.
– Да, я не огорчаюсь, – поспешил заверить Немца Боря по всем правилам тюремного жаргона («феня»). Дело в том, что «обижаться» в тюрьме означает «становиться гомосексуалистом». Так что надо, как говорится, «фильтровать базар» дабы не сказануть не то. – Мне уже в хате рассказывали, что я неправильно грабил. Что зря один пошёл, да ещё и в центральный Мак…
– Я не сомневаюсь, что за пять месяцев в тюрьме, тебя не раз критиковали. Но суть не в этом, Брюс. Ты хотел съехать от родителей? Тогда зачем тебе сотка? Квартиру купить, сотки мало. А снять, ты и так нормально зарабатываешь. Насколько, сотка помогла бы тебе быстрее свалить от предков?
– У меня есть небольшие накопления, и примерно трёх сотен не хватало, чтобы купить комнату. Потом можно было и всю квартиру выкупить.
– Ладно, если так. Допустим, сотка никогда не бывает лишней. Но зачем же её добывать таким идиотским способом!? Есть много методов легально, без уголовщины урвать сто тысяч рублей за один день. Ты не с тем человеком связался. Если он посоветовал тебе эту глупость, так шёл бы и сам её делать.
– А что за способы легально за один день урвать сто тысяч!? – Боре стало любопытно о чём толкует ему зек с погремухой Немец.
– Читай. – Он полез в свой баул, достал оттуда свежий "Московский комсомолец", и протянул его Боре. – На последней странице.
– Да тут одни адреса аукционов. Как тут урвать сотню? Мне же нечего заложить.
– Думай, Брюс. Зачем тебе голова, чтоб баланду жрать только? Смотри, как я делаю, когда мне сотка нужна. Я прихожу на аукцион с двумя своими пацанами, которые в доле. Присаживаюсь на стул и начинаю набивать цену. Почитай, что продаётся на этих аукционах – станки, конвейеры, прочее оборудование для заводов. Оно же лямов пять-шесть стоит, если не больше. А кто приходит на такие сборища? Коммерсы, которые хотят это всё за пятьсот тысяч урвать, подешевле. И тут я, восседая на стуле, объявляю свою цену. Миллион. Они все в шоке. Сначала хотят подойти и наехать на меня. Но потом, поняв, что ребята со мной серьёзные, начинают действовать по-иному. Подходят и предлагают: "Вот тебе сто тысяч рублей, вали отсюда, пожалуйста!". Я сваливаю, делюсь со своими пацанами. Штук пять таких аукционов в день обойду, и будут у меня бабки на кармане. Всему вас надо учить, молодёжь! Не умеете вы приспосабливаться к современной жизни. Я в свои двадцать пять таким идиотом, как ты не был.
Боря дивился ловкости Немца, с которой тот, согласно своим рассказам, добывал большие деньги. Вообще, разговорившись с ним, узнал подробней этого человека и даже немного проникся к нему особым арестантским интересом. Звали Немца Юрой, а погремуху заработал за фамилию Вибе. Он говорил без какого-либо акцента по русски, и рассуждал абсолютно русским умом. Даже "да нет!" иногда говорил, или "давай бери!". Видать, немцами были его очень далёкие предки.
У него уже была четвёртая ходка. Юра с удовольствием рассказывал, за что схлопотал каждую из них, но почему-то не считал нужным упоминать, кем был на зоне. Хотя, судя по повадкам, либо мужиком, либо положенцем, но точно не из красных.
– С каждой ходкой, – рассказывал Немец, – Я становлюсь умнее. Читаю уголовный кодекс и начинаю просчитывать все детали. Действую принципиально один, никого в подельники не беру. Так надёжней, во-первых, меньше дадут, во-вторых, никто очковать не будет.
– Погоди! – Перебил его Боря. – Ты же говорил, что берёшь пару плечистых пацанов с собой на аукцион?
– Дурья твоя башка, Брюс. – Грубо съязвил Немец. – На аукционе, я проворачиваю легальные дела. А нелегальные я проворачиваю один, без своих ребят. Сейчас я достиг такого совершенства, что позволяю себя усадить в тюрьму, только когда предыдущая судимость погашена. В первую ходку меня сгубил рецидив. У меня была условка, а попался на краже. Сказали, что я судимый, и закрыли в связи с этим. А потом стал умнее. В девяностые годы мне не надо было находить вариант с аукционами. Тогда деньги практически на полу валялись, странно, что кроме меня этого никто не видел.
На этот раз Немец попался по сто пятьдесят девятой статье. Однако, как представитель категории экономических преступлений, не попал к "коллегам" аферистам из БС. Он заехал в общую девяносто девятую хату примерно за месяц до того, как Боря отправился в Кошкин дом. Сейчас возвращался с продлёнки.
– Наша девять-девять, вообще интересная хата. Полный интернационал. Пять киргизов, три армянина, в том числе смотрящий.
– Каро?
– Он самый!
– Я знаком с ним.
– Ты и со мной знаком, мы же все в бане пересекались. Но нас всего трое русских. И я, хоть и немец, тоже считаюсь русским. Костя на дороге, мой семейник. Всего один дорожник в хате. Хотя, я считаю, любой зек должен уметь этим заниматься. Но сейчас такие времена, что дорожниками назначают.
