Каждый вторник три человека выписываются, возвращаясь на общий корпус, а вместо них три человека заезжают. После праздников здесь было пусто. Мы втроём: я, Костыль и Шама, были первыми здесь. С тех пор как мы заехали, ещё никого не выписывали, но во вторник мы втроём вернёмся на свои продолы.
– Под галоперидолом никто не ходил? – Поинтересовался Боря, памятуя разговоры в хате.
– При мне нет. Говорят, в третьей хате кому-то кололи. А здесь никому. Все мы вменяемые, и скорей всего, всех таковыми и признают по окончании экспертизы.
– А как она проходит?
– Почти никак. В среду вас знакомят с вашими лечащими врачами. Потом первую неделю просто содержат здесь и ничего не делают. Затем начинаются процедуры. "Пятиминутка" – там вопросы типа "чем отличается самолёт от птицы", ну ты понял? – Боря кивнул, ему такую процедуру не стали проводить на амбулаторной экспертизе. – Потом голову тебе всякими штуками облепят. Потом невролог тебе по суставам постучит. Затем разговор с лечащим врачом, ещё какие-то процедуры. Вообщем, я считаю, что можно провести это всё за один день, но они почему-то растягивают именно на двадцать восемь дней…
– А кто со мной ещё сегодня заехал?
– Перед тобой были Жук с Матросски, и Карп с БС.
– Карп, ты с Большого Спеца? – Поинтересовался Боря у человека, на которого указал Саша.
– Да, а что?
– А с какой хаты?
– Два-три-четыре.
– Есть там такой Сёма из два-два-один. Может знаешь его?
– Конечно, знаю. Два-два-один регулярно на дорогу выходит, поэтому всех, кто там сидит, я знаю.
– А есть такие хаты, которые не выходят?
– Конечно, есть. На БС же переселяют насильников и ломовых с общих хат. Они либо по одному сидят, либо с такими же суками, как они сами. У меня нормальная статья, ты не думай. Триста восемнадцатая, часть вторая. Я с ФСО-шником на Красной площади подрался, его потом неделю в госпитале лечили. В Два-три-шесть и два-три-пять, например, сидят по двое, один за мошенничество, два за изнасилование, и один за неуплату алиментов, они ни разу на дороге не были. Между нами: три-четыре и два-один, есть ещё две или три хаты, которые никогда дорогу не держат. Там тоже, по-моему, одни насильники сидят.
Боре стало интересно поговорить с человеком, который занимается тем же, чем и он сам. Хоть у общего корпуса и была ночная связь с Большим Спецом, тем не менее наладить её всегда представлялось сложно. Требовалось написать записку ("маляву"), потом через девяносто третью камеру она пошла бы на больничный корпус ("аппендицит"), а этот корпус держит дорогу только с одной хатой из БС – двести тринадцатой. И скорей всего малява из девяносто восьмой камеры в двести тридцать четвёртую за ночь не дойдёт, ответа несколько дней придётся ждать. Боря вдруг вспомнил о малявах в своём бауле, и быстренько их достал. Они были подписаны соответсвующе. Было их примерно штук 40. Треть из них адресата не нашли: зеки, которым они предназначались уже выписались из КД. Поэтому было решено их не вскрывать, а сложить в баул Саше, Костылю и Шаме, чтоб они их передали дорожникам, когда вернутся в свои хаты. Вторая треть оказалась предназначена зекам, которые сидят в соседней палате, и была сложена у окошка, чтоб передать после. И только 10 маляв нашли своего адресата в бориной палате. Читать их Боря не имел права, по арестантским законам («понятиям»), поэтому каждый зек их прочёл отдельно, и, как полагается, сжёг.
Вечером прошлась медсестра по продолу и объявила отбой. Телевизора здесь не было, и на ночь отключалось полностью освещение на корпусе. Периодически охранник на продоле (обычный уфсиновец), заглядывал в глазки ("штифты") камер и делал замечания тем, кто не в кровати. "Да уж, – подумал Боря. – Скорей бы вернуться в хату. Там свободы, всё-таки больше. Можно всю ночь телек смотреть".
Когда же обход закончился, изучивший полностью график передвижения сотрудников ФСИН, Саша подошёл к Боре:
– Брюс, у нас конь есть. Попробуем на дорогу выйти?
И Боря, принявшись за полюбившееся ему уже дело, начал помогать другим зекам настраивать дорогу. Наладились с суицидниками с первого этажа, с соседней камерой на втором этаже, и приняли трос (канат) с третьего этажа. Когда связь была полностью установлена, Саша отправил курсовую маляву по всем хатам, о том, что заехал Брюс – дорожник из девяносто восьмой. К утру, Боря уже начал подумывать, что жизнь в Кошкином доме не многим отличается от обычной тюремной жизни на общем корпусе.
Единственное отличие, на которое обратил внимание Боря, заключалось в отсутствии разделения зеков по категориям. Здесь не было смотрящего, дорожников, штифтовых. На дороге стояла примерно половина состава камеры. Особенно усердствовал Костыль, заехавший как раз во время новогодних праздников. Помогали ему и Боря, и Карп, и Юсуп, и Заяц, который заехал сюда за неделю до Бори, но уже был с ним знаком, так как стоял на дороге в сто третьей хате, расположенной прямо над девяносто восьмой. Шама и Жук стояли у двери ("тормоза"), и глядели на продол, чтобы ночные движения не заметил никто из администрации.
Ответом на курсовую маляву пришло сообщение из второй камеры, что, оказывается там сидит старый Борин знакомый Игорь, по прозвищу "Патлатый". Тот самый с которым они общались на сборке, потом ночью во время дорожных движений переписывались, и теперь встретились в психиатрическом отделении.
Было ещё одно отличие этого корпуса от общего. Он настолько удалён от остальной тюрьмы, что держать связь с помощью дороги с ними не представляется возможным. Вот и Боря, попав в этот корпус, первым делом поинтересовался, как они держат с ними связь. Ответил Саша, который здесь знал больше всех, и не признавал "погремушки":
– На первом этаже сидят подследственные суицидники. Они рассказали как через них идёт связь на общий корпус. Ночью мы им отправляем маляву, которая подписана "ОК ВХ 93", к примеру. Расшифровывается "Общий корпус, в хату девять-три". И если у кого-то из них "продлёнка", то он просто на сборке или в автозеке поинтересуется "Кто здесь в общей хате сидит? Передайте!" А потом, он просто ночью дорожнику отдаст, чтобы отправил и всё. К концу экспертизы ответ придёт.
Боре понравился этот метод связи, поэтому он поспешил отправить Буру маляву, в которой указал как заехал, как встретили, с кем сидит и так далее. Как сказал Саша не факт, что малява дойдёт до девяносто восьмой хаты, и возможно даже ответ не придёт на случай, если Бур всё-таки прочитает её.
Наутро, после завтрака, который здесь не многим отличался от баланды в общей хате, в камеру вошла делегация врачей. Их было примерно пятнадцать человек. Выглядевший из них самым старшим, по бумаге зачитывал фамилии:
– Пахомов.
– Я. – Ответил Боря, посчитавший, что традиционный ответ "Да, старшой" здесь неуместен.
– Твой лечащий врач Касаткина Валентина Андреевна.
Ею оказалась молоденькая девушка, с виду года на два, может на три старше Бори. "С таким врачом, пожалуй, можно будет договориться" – пронеслось в голове у пациента.
– Жук.
– Я! – Ответил Жук, по примеру Бори. Оказалось, что Жук – это фамилия, а не прозвище. Вот как бывает!
– Твой лечащий врач Кормильцев Дмитрий Данилович.
Так же он представил лечащего врача Карпу. После чего делегация врачей удалилась, пригласив Борю, Жука и Карпа следовать за ними. Лечащий врач Бори приняла его в кабинете, который предназначался для досмотра вновь прибывших больных. Боря здесь побывал вчера, поэтому обстановка ему уже была знакома.
– Пахомов Борислав Григорьевич? – Поинтересовалась врач.
– Да. Вас зовут Валентина Андреевна? – В свою очередь (не спросил, а именно) поинтересовался и Боря.
– Правильно. У тебя хорошая память, надеюсь, мы сработаемся.
– Спасибо. У меня только один вопрос. В моём личном деле о школьном прошлом неверно записано. Я не был на домашнем обучении, и некоторые моменты перепутаны в годах. Поэтому…
– Боря! – Остановила врач поток речей своего пациента. – Это всё не имеет значение. Нам важно определить был твою вменяемость в момент совершения преступления.
– Я не признаю свою вину. – Поспешил ответить Боря, хотя надо было признать, что в отличие от врачей на "пятиминутке" эта Касаткина рассуждала более-менее здраво.
– Это твоё право! – Ответила Валентина Андреевна, подтвердив догадку Бори о её здравых рассуждениях. – Ты знаешь, что помимо тебя здесь есть ещё такие зеки, которые "диагноз отрабатывают"?
– Да, знаю. – Ответил Боря, поняв, о чём толкует ему врач. О тех, кто симулирует невменяемость. – Я не считаю себя невменяемым ни сейчас, ни в день ограбления. Можно на этом закончить экспертизу?
– Нет, нельзя. – Поспешила расстроить Борю врач. – Раз есть постановление суда, значит, её нужно провести. А раз ты вменяемый, значит, для тебя она будет пустой формальностью. Отдохни от тюремной жизни немного. Говорят, здесь лучше, чем в тюрьме. Раз сюда так рвутся те, кто не хочет сидеть. Есть ещё вопросы?
– Больше нет.
– Тогда на сегодня всё. Первая процедура во вторник. Приготовься.
– Хорошо. До свидания.
После того, как Боря опять оказался в хате, он тут же обратился к Саше:
– А правда, что есть такие, кто диагноз отрабатывает, кто сидеть не хочет?
– Конечно. В третьей хате их держат. Она вообще со знаком минус идёт. Туда заехал наш Слава – шерстяной.
О Славе, который всего пару дней побывал в девяносто третьей хате, Боря был наслышан. Он уже почти забыл эту историю, как выяснилось, что у этого пресловутого арестанта тоже проходит экспертиза. Причём сидит он в отдельной камере, где, видимо, держат специально таких как он. Ночью хата не вышла на дорогу, а означать это могло только то, что сидят там явно непорядочные арестанты.
Слава обвинялся по статье сто пятой уголовного кодекса. Статья почётная, убийство, но обстоятельства дела такие, что пришлось этому Славе стать ломовым. То есть сбежать из девяносто третьей хаты. Они с женой напились и по пьяни очень сильно ругались. Годовалый ребёнок не выносил их ссоры и громко плакал. Жена его психанула и больно стукнула ребёнка. После чего соседи вызвали милицию, и всех троих забрали. Ребёнка поместили в больницу, где через сутки он скончался. Слава, чтобы выгородить жену всю вину взял на себя. Попав в Бутырку, он был встречен недружелюбно другими арестантами, от которых не удалось скрыть подробности уголовного дела ("делюги"). После трёх дней, которые прошли в ежедневных избиениях, ему ясно дали понять всего одним предложением: "Ломись из хаты!". Это означает, что-то типа "Пошёл вон отсюда", или "Ищи себе другое место жительства!". Он стал громко стучать в дверь, и попросил перевода в другую хату. Перевели его на Большой Спец. На третий этаж, в триста восьмую хату, где кроме него сидели один насильник, и один бывший сотрудник. Эта хата считалась шерстяной, и не держала дорогу с остальными. Вообще третий этаж был полон зажиточными зеками, которые не утруждали себя связью с помощью дороги с остальными зеками, и именно из-за них Большой Спец не уважали на общем корпусе. Хотя многие, кто поневоле там оказывался, пытались исправить дурную славу БС.
А Слава, тем временем, перебрался в Кошкин дом, закосив под больного. Видимо, поняв, что в тюрьме его скорей всего убьют, он решил добиться принудительного лечения. Что ж, во всяком случае, каждый выкручивается ("съезжает"), как может. Саша же, зная о том, что Боря в курсе Славиной истории, продолжил описывать третью хату:
– Там есть два настоящих дурака, которых скорей всего признают невменяемыми. Такие, как Слава диагноз отрабатывают. Не факт, что их тоже признают. Есть там два насильника, два петуха есть. Вобщем, плохая хата. Они на дорогу не выходят, не потому что сами не хотят, а потому, что с ними никто связь держать не хочет.
После этого разговора пошла серая обыденность. Ни в четверг, ни в пятницу Борю из палаты не выводили. Он в день прочитывал под одной книжке, поскольку телевизора не было. По ночам стоял на дороге, общался с соседом из второй палаты, которого должны были выписать во вторник. Но выписка означала не то, что его совсем освободят, а что вернут обратно в ту хату, где он сидел всё предварительное расследование.
На выходных не только Борю, но и остальных "пациентов" никуда не выводили. Врачебный персонал работал с понедельника по пятницу, поэтому в два оставшихся дня недели с ними были лишь медсёстры, чей график сутки через четверо. Боря быстро разобрался в сменах медсестёр, и знал, кто из них придёт в определённый день. Им заинтересовались только в среду, когда уже успел вернуться на общий корпус Саша (вместе с Костылём и Шамой), и поступила в палату новая партия подэкспертных.
Уже больше недели прошло, как Боря заехал в Кошкин дом, а ему только проводили первую процедуру. Медики её называют исследование биоэлектрической активности мозга. Уголовники теряются в названии. Всё говорят "Там проводами всю голову облепят и какой-то график печатают". Когда Боря в детстве наблюдался у психиатра, ему тоже проводили такое исследование, поэтому процедура была ему частично знакома, правда уже подзабыта.
Результат ему, конечно, не сказали. Просто когда всё закончилось, вернули в хату. Жуку её назначили на четверг, а Карпу – на пятницу. Единственный вопрос, который возник в голове у Бори: "И стоит ли держать человека здесь двадцать восемь дней, если проводить ему по одной процедуре в неделю?".
Ночью, перед выходом на дорогу, Юсуп заговорил с Борей:
– Брюс, ты женат?
– Неа, холост.
– А с девчонкой хочешь познакомиться?
– Где? Здесь? – Удивился Боря. – Мы же в мужской тюрьме, откуда тут взяться девчонкам?
– Плохо ты знаешь Бутырку, Брюс. Это в основной тюрьме нет женского корпуса. Потому что его закрыли в начале девяностых. На Матроске, остался ещё. А так все бабы сидят в Печатниках, там – женский Централ. Но в Бутырке, в корпусе "Кошкин дом" женское отделение есть до сих пор. Иногда просто в Печатниках психиатрический корпус переполнен, и их привозят сюда. Принудительное лечение тоже здесь проводят.
– То есть здесь есть женское отделение?
– Да, есть. Но только в КД. (Боря неоднократно слышал, как сокращают "Кошкин дом"). Я всю первую неделю узнавал, как туда добраться. И выяснил, что оказывается одна из женских хат выходит на дорогу. Прикинь, бабы тоже умеют настраиваться. Так что если хочешь, можешь познакомиться. Мне уже пофигу, я через неделю в общую хату возвращаюсь, а вот тебе ещё три недели тут скучать, так что можешь начать переписываться с кем-либо. Опиши себя: внешне на Брюса Уилиса похож, скажи, поэтому и погремуха "Брюс". Ну и так далее, что тебя учить с девками знакомиться, в твои-то двадцать пять?
Наладиться с женским отделением оказалось трудновато. Прямой связи первой хаты мужского отделения подследственной экспертизы, с женскими хатами (разной функциональности) не было. Поэтому связывались через верхний этаж, где отбывали наказание в виде принудительного лечения те, кому удалось диагноз отработать (откосить под больного). На этом этаже всего одна хата имела прямую связь с женским отделением. А из женского отделения только одна палата, отбывающих наказания уголовниц, выходила на дорогу. У них были приостановлены уголовные дела в связи с вынужденным лечением, и только после того, как врачи постановят об их излечении, должен был назначаться суд.
– Под галоперидолом никто не ходил? – Поинтересовался Боря, памятуя разговоры в хате.
– При мне нет. Говорят, в третьей хате кому-то кололи. А здесь никому. Все мы вменяемые, и скорей всего, всех таковыми и признают по окончании экспертизы.
– А как она проходит?
– Почти никак. В среду вас знакомят с вашими лечащими врачами. Потом первую неделю просто содержат здесь и ничего не делают. Затем начинаются процедуры. "Пятиминутка" – там вопросы типа "чем отличается самолёт от птицы", ну ты понял? – Боря кивнул, ему такую процедуру не стали проводить на амбулаторной экспертизе. – Потом голову тебе всякими штуками облепят. Потом невролог тебе по суставам постучит. Затем разговор с лечащим врачом, ещё какие-то процедуры. Вообщем, я считаю, что можно провести это всё за один день, но они почему-то растягивают именно на двадцать восемь дней…
– А кто со мной ещё сегодня заехал?
– Перед тобой были Жук с Матросски, и Карп с БС.
– Карп, ты с Большого Спеца? – Поинтересовался Боря у человека, на которого указал Саша.
– Да, а что?
– А с какой хаты?
– Два-три-четыре.
– Есть там такой Сёма из два-два-один. Может знаешь его?
– Конечно, знаю. Два-два-один регулярно на дорогу выходит, поэтому всех, кто там сидит, я знаю.
– А есть такие хаты, которые не выходят?
– Конечно, есть. На БС же переселяют насильников и ломовых с общих хат. Они либо по одному сидят, либо с такими же суками, как они сами. У меня нормальная статья, ты не думай. Триста восемнадцатая, часть вторая. Я с ФСО-шником на Красной площади подрался, его потом неделю в госпитале лечили. В Два-три-шесть и два-три-пять, например, сидят по двое, один за мошенничество, два за изнасилование, и один за неуплату алиментов, они ни разу на дороге не были. Между нами: три-четыре и два-один, есть ещё две или три хаты, которые никогда дорогу не держат. Там тоже, по-моему, одни насильники сидят.
Боре стало интересно поговорить с человеком, который занимается тем же, чем и он сам. Хоть у общего корпуса и была ночная связь с Большим Спецом, тем не менее наладить её всегда представлялось сложно. Требовалось написать записку ("маляву"), потом через девяносто третью камеру она пошла бы на больничный корпус ("аппендицит"), а этот корпус держит дорогу только с одной хатой из БС – двести тринадцатой. И скорей всего малява из девяносто восьмой камеры в двести тридцать четвёртую за ночь не дойдёт, ответа несколько дней придётся ждать. Боря вдруг вспомнил о малявах в своём бауле, и быстренько их достал. Они были подписаны соответсвующе. Было их примерно штук 40. Треть из них адресата не нашли: зеки, которым они предназначались уже выписались из КД. Поэтому было решено их не вскрывать, а сложить в баул Саше, Костылю и Шаме, чтоб они их передали дорожникам, когда вернутся в свои хаты. Вторая треть оказалась предназначена зекам, которые сидят в соседней палате, и была сложена у окошка, чтоб передать после. И только 10 маляв нашли своего адресата в бориной палате. Читать их Боря не имел права, по арестантским законам («понятиям»), поэтому каждый зек их прочёл отдельно, и, как полагается, сжёг.
Вечером прошлась медсестра по продолу и объявила отбой. Телевизора здесь не было, и на ночь отключалось полностью освещение на корпусе. Периодически охранник на продоле (обычный уфсиновец), заглядывал в глазки ("штифты") камер и делал замечания тем, кто не в кровати. "Да уж, – подумал Боря. – Скорей бы вернуться в хату. Там свободы, всё-таки больше. Можно всю ночь телек смотреть".
Когда же обход закончился, изучивший полностью график передвижения сотрудников ФСИН, Саша подошёл к Боре:
– Брюс, у нас конь есть. Попробуем на дорогу выйти?
И Боря, принявшись за полюбившееся ему уже дело, начал помогать другим зекам настраивать дорогу. Наладились с суицидниками с первого этажа, с соседней камерой на втором этаже, и приняли трос (канат) с третьего этажа. Когда связь была полностью установлена, Саша отправил курсовую маляву по всем хатам, о том, что заехал Брюс – дорожник из девяносто восьмой. К утру, Боря уже начал подумывать, что жизнь в Кошкином доме не многим отличается от обычной тюремной жизни на общем корпусе.
Единственное отличие, на которое обратил внимание Боря, заключалось в отсутствии разделения зеков по категориям. Здесь не было смотрящего, дорожников, штифтовых. На дороге стояла примерно половина состава камеры. Особенно усердствовал Костыль, заехавший как раз во время новогодних праздников. Помогали ему и Боря, и Карп, и Юсуп, и Заяц, который заехал сюда за неделю до Бори, но уже был с ним знаком, так как стоял на дороге в сто третьей хате, расположенной прямо над девяносто восьмой. Шама и Жук стояли у двери ("тормоза"), и глядели на продол, чтобы ночные движения не заметил никто из администрации.
Ответом на курсовую маляву пришло сообщение из второй камеры, что, оказывается там сидит старый Борин знакомый Игорь, по прозвищу "Патлатый". Тот самый с которым они общались на сборке, потом ночью во время дорожных движений переписывались, и теперь встретились в психиатрическом отделении.
Было ещё одно отличие этого корпуса от общего. Он настолько удалён от остальной тюрьмы, что держать связь с помощью дороги с ними не представляется возможным. Вот и Боря, попав в этот корпус, первым делом поинтересовался, как они держат с ними связь. Ответил Саша, который здесь знал больше всех, и не признавал "погремушки":
– На первом этаже сидят подследственные суицидники. Они рассказали как через них идёт связь на общий корпус. Ночью мы им отправляем маляву, которая подписана "ОК ВХ 93", к примеру. Расшифровывается "Общий корпус, в хату девять-три". И если у кого-то из них "продлёнка", то он просто на сборке или в автозеке поинтересуется "Кто здесь в общей хате сидит? Передайте!" А потом, он просто ночью дорожнику отдаст, чтобы отправил и всё. К концу экспертизы ответ придёт.
Боре понравился этот метод связи, поэтому он поспешил отправить Буру маляву, в которой указал как заехал, как встретили, с кем сидит и так далее. Как сказал Саша не факт, что малява дойдёт до девяносто восьмой хаты, и возможно даже ответ не придёт на случай, если Бур всё-таки прочитает её.
Наутро, после завтрака, который здесь не многим отличался от баланды в общей хате, в камеру вошла делегация врачей. Их было примерно пятнадцать человек. Выглядевший из них самым старшим, по бумаге зачитывал фамилии:
– Пахомов.
– Я. – Ответил Боря, посчитавший, что традиционный ответ "Да, старшой" здесь неуместен.
– Твой лечащий врач Касаткина Валентина Андреевна.
Ею оказалась молоденькая девушка, с виду года на два, может на три старше Бори. "С таким врачом, пожалуй, можно будет договориться" – пронеслось в голове у пациента.
– Жук.
– Я! – Ответил Жук, по примеру Бори. Оказалось, что Жук – это фамилия, а не прозвище. Вот как бывает!
– Твой лечащий врач Кормильцев Дмитрий Данилович.
Так же он представил лечащего врача Карпу. После чего делегация врачей удалилась, пригласив Борю, Жука и Карпа следовать за ними. Лечащий врач Бори приняла его в кабинете, который предназначался для досмотра вновь прибывших больных. Боря здесь побывал вчера, поэтому обстановка ему уже была знакома.
– Пахомов Борислав Григорьевич? – Поинтересовалась врач.
– Да. Вас зовут Валентина Андреевна? – В свою очередь (не спросил, а именно) поинтересовался и Боря.
– Правильно. У тебя хорошая память, надеюсь, мы сработаемся.
– Спасибо. У меня только один вопрос. В моём личном деле о школьном прошлом неверно записано. Я не был на домашнем обучении, и некоторые моменты перепутаны в годах. Поэтому…
– Боря! – Остановила врач поток речей своего пациента. – Это всё не имеет значение. Нам важно определить был твою вменяемость в момент совершения преступления.
– Я не признаю свою вину. – Поспешил ответить Боря, хотя надо было признать, что в отличие от врачей на "пятиминутке" эта Касаткина рассуждала более-менее здраво.
– Это твоё право! – Ответила Валентина Андреевна, подтвердив догадку Бори о её здравых рассуждениях. – Ты знаешь, что помимо тебя здесь есть ещё такие зеки, которые "диагноз отрабатывают"?
– Да, знаю. – Ответил Боря, поняв, о чём толкует ему врач. О тех, кто симулирует невменяемость. – Я не считаю себя невменяемым ни сейчас, ни в день ограбления. Можно на этом закончить экспертизу?
– Нет, нельзя. – Поспешила расстроить Борю врач. – Раз есть постановление суда, значит, её нужно провести. А раз ты вменяемый, значит, для тебя она будет пустой формальностью. Отдохни от тюремной жизни немного. Говорят, здесь лучше, чем в тюрьме. Раз сюда так рвутся те, кто не хочет сидеть. Есть ещё вопросы?
– Больше нет.
– Тогда на сегодня всё. Первая процедура во вторник. Приготовься.
– Хорошо. До свидания.
После того, как Боря опять оказался в хате, он тут же обратился к Саше:
– А правда, что есть такие, кто диагноз отрабатывает, кто сидеть не хочет?
– Конечно. В третьей хате их держат. Она вообще со знаком минус идёт. Туда заехал наш Слава – шерстяной.
О Славе, который всего пару дней побывал в девяносто третьей хате, Боря был наслышан. Он уже почти забыл эту историю, как выяснилось, что у этого пресловутого арестанта тоже проходит экспертиза. Причём сидит он в отдельной камере, где, видимо, держат специально таких как он. Ночью хата не вышла на дорогу, а означать это могло только то, что сидят там явно непорядочные арестанты.
Слава обвинялся по статье сто пятой уголовного кодекса. Статья почётная, убийство, но обстоятельства дела такие, что пришлось этому Славе стать ломовым. То есть сбежать из девяносто третьей хаты. Они с женой напились и по пьяни очень сильно ругались. Годовалый ребёнок не выносил их ссоры и громко плакал. Жена его психанула и больно стукнула ребёнка. После чего соседи вызвали милицию, и всех троих забрали. Ребёнка поместили в больницу, где через сутки он скончался. Слава, чтобы выгородить жену всю вину взял на себя. Попав в Бутырку, он был встречен недружелюбно другими арестантами, от которых не удалось скрыть подробности уголовного дела ("делюги"). После трёх дней, которые прошли в ежедневных избиениях, ему ясно дали понять всего одним предложением: "Ломись из хаты!". Это означает, что-то типа "Пошёл вон отсюда", или "Ищи себе другое место жительства!". Он стал громко стучать в дверь, и попросил перевода в другую хату. Перевели его на Большой Спец. На третий этаж, в триста восьмую хату, где кроме него сидели один насильник, и один бывший сотрудник. Эта хата считалась шерстяной, и не держала дорогу с остальными. Вообще третий этаж был полон зажиточными зеками, которые не утруждали себя связью с помощью дороги с остальными зеками, и именно из-за них Большой Спец не уважали на общем корпусе. Хотя многие, кто поневоле там оказывался, пытались исправить дурную славу БС.
А Слава, тем временем, перебрался в Кошкин дом, закосив под больного. Видимо, поняв, что в тюрьме его скорей всего убьют, он решил добиться принудительного лечения. Что ж, во всяком случае, каждый выкручивается ("съезжает"), как может. Саша же, зная о том, что Боря в курсе Славиной истории, продолжил описывать третью хату:
– Там есть два настоящих дурака, которых скорей всего признают невменяемыми. Такие, как Слава диагноз отрабатывают. Не факт, что их тоже признают. Есть там два насильника, два петуха есть. Вобщем, плохая хата. Они на дорогу не выходят, не потому что сами не хотят, а потому, что с ними никто связь держать не хочет.
После этого разговора пошла серая обыденность. Ни в четверг, ни в пятницу Борю из палаты не выводили. Он в день прочитывал под одной книжке, поскольку телевизора не было. По ночам стоял на дороге, общался с соседом из второй палаты, которого должны были выписать во вторник. Но выписка означала не то, что его совсем освободят, а что вернут обратно в ту хату, где он сидел всё предварительное расследование.
На выходных не только Борю, но и остальных "пациентов" никуда не выводили. Врачебный персонал работал с понедельника по пятницу, поэтому в два оставшихся дня недели с ними были лишь медсёстры, чей график сутки через четверо. Боря быстро разобрался в сменах медсестёр, и знал, кто из них придёт в определённый день. Им заинтересовались только в среду, когда уже успел вернуться на общий корпус Саша (вместе с Костылём и Шамой), и поступила в палату новая партия подэкспертных.
Уже больше недели прошло, как Боря заехал в Кошкин дом, а ему только проводили первую процедуру. Медики её называют исследование биоэлектрической активности мозга. Уголовники теряются в названии. Всё говорят "Там проводами всю голову облепят и какой-то график печатают". Когда Боря в детстве наблюдался у психиатра, ему тоже проводили такое исследование, поэтому процедура была ему частично знакома, правда уже подзабыта.
Результат ему, конечно, не сказали. Просто когда всё закончилось, вернули в хату. Жуку её назначили на четверг, а Карпу – на пятницу. Единственный вопрос, который возник в голове у Бори: "И стоит ли держать человека здесь двадцать восемь дней, если проводить ему по одной процедуре в неделю?".
Ночью, перед выходом на дорогу, Юсуп заговорил с Борей:
– Брюс, ты женат?
– Неа, холост.
– А с девчонкой хочешь познакомиться?
– Где? Здесь? – Удивился Боря. – Мы же в мужской тюрьме, откуда тут взяться девчонкам?
– Плохо ты знаешь Бутырку, Брюс. Это в основной тюрьме нет женского корпуса. Потому что его закрыли в начале девяностых. На Матроске, остался ещё. А так все бабы сидят в Печатниках, там – женский Централ. Но в Бутырке, в корпусе "Кошкин дом" женское отделение есть до сих пор. Иногда просто в Печатниках психиатрический корпус переполнен, и их привозят сюда. Принудительное лечение тоже здесь проводят.
– То есть здесь есть женское отделение?
– Да, есть. Но только в КД. (Боря неоднократно слышал, как сокращают "Кошкин дом"). Я всю первую неделю узнавал, как туда добраться. И выяснил, что оказывается одна из женских хат выходит на дорогу. Прикинь, бабы тоже умеют настраиваться. Так что если хочешь, можешь познакомиться. Мне уже пофигу, я через неделю в общую хату возвращаюсь, а вот тебе ещё три недели тут скучать, так что можешь начать переписываться с кем-либо. Опиши себя: внешне на Брюса Уилиса похож, скажи, поэтому и погремуха "Брюс". Ну и так далее, что тебя учить с девками знакомиться, в твои-то двадцать пять?
Наладиться с женским отделением оказалось трудновато. Прямой связи первой хаты мужского отделения подследственной экспертизы, с женскими хатами (разной функциональности) не было. Поэтому связывались через верхний этаж, где отбывали наказание в виде принудительного лечения те, кому удалось диагноз отработать (откосить под больного). На этом этаже всего одна хата имела прямую связь с женским отделением. А из женского отделения только одна палата, отбывающих наказания уголовниц, выходила на дорогу. У них были приостановлены уголовные дела в связи с вынужденным лечением, и только после того, как врачи постановят об их излечении, должен был назначаться суд.
