Дрожащей рукой провела по двум камешкам, угодившим в блюдце с догорающей веточкой голубики. Бережно достав их из золы, Диана сдула с золотых знаков чёрную пыль и быстро сжала руны в кулак.
— Не скоро, — она слабо улыбнулась. — Успею родить деток...
— Дай поглядеть! — Хенни подпрыгнула к сестре, разжала отчего-то ледяные пальцы. — Они одинаковые. Я знаю, помню, ты говорила, это знак «десять» или «судьба».
— Видишь, как много? Это даже дольше, чем моя теперешняя жизнь от рождения. — Диана задула свечу. — Пойдём-ка спать.
— Диана... Это я сделала? Я отмерила тебе только двадцать лет? — Хенрика поймала сестру за рукав. Она вдруг почувствовала биение сердца, оно колотилось так громко, будто хотело сбежать. Лоб загорел от жара, в горле свернулся комок. — Я?
— Нет-нет, маленькая, что ты! Это же шутка, игра. Иди ко мне.
Диана взяла Хенни на руки. Старшая сестра была высокой, худенькой, но Хенни она всегда подхватывала на руки так легко, будто младшая весила не больше её любимой куклы. Диана уложила Хенрику на свою кровать, легла рядом, прижала к себе, получше укутывая их в подбитое волчьим мехом одеялом.
— Я не хочу. Не хочу, чтобы ты меня оставляла. Пожалуйста. — Хенни не сводила взгляда с Дианы. Глаза сестры блестели, она закусила нижнюю губку, прижала ладошку Хенрики к своей груди.
— Помнишь? Ты — Яльте. Мы — Яльте. У нас огненные сердца, и ледяная кровь. Наши сердца бьются в такт.
— Пока мы вместе, для нас нет страха, — договорила Хенни слова семейного обряда. — Но мы не будем вместе.
— Я всегда буду рядом, Хенни. Приложи руку к своему сердечку — и услышишь меня. — Диана поцеловала её ладонь, улыбнулась. — А я буду писать тебе. У нас будет свой шифр, секретные слова, значения которых будем знать только мы с тобой.
— Обещаешь?
— Конечно, родная. — Диана вытерла со своей щеки слезу и натянула одеяло Хенни до подбородка. — Я всегда буду с тобой.
Эскарлота
Айруэла
1
— Пред лицом вашего величества, а вместе с ним ликом Всевечного каюсь, что соблазнил донну Карлоту жемчужной вышивкой на гульфике.
— Грех блуда мы тебе прощаем. Непотребное щегольство караем штрафом в казну престола. Ещё.
— Каюсь, что поставил светскую пьесу в святой день, не посмотрев на запрет всяких пьес, помимо «чудесных».
— Раздай убогим и сирым доход с неподобного зрелища. Ещё.
Сезар ви Котронэ со вздохом привалился спиной к стенке исповедальни. Подлинные грехи были на исходе и мешались с воображаемыми. Страж Веры неутомимо выжимал до донышка его «порочную душонку», наверное, добиваясь, чтобы у Пречистой с триптиха закровоточили уши. Однако вряд ли разгневаешь такими ничтожными грехами ту, что видела, как отец отрекается от сына и приговаривает его к погибели, и не вступилась, смолчала...
— Я оставил на произвол судьбы своего принца в тёмный для того час, хотя присягал следовать за ним даже в Залунный край.
По ту сторону окошка с резными образами добродетелей послышались перекаты яростного дыхания. Наверное, король снова пожалел, что не бросил камергера в темницу, не казнил. Ведь проку с того было меньше, чем шерсти с паршивой овцы. Котронэ не сообщил ничего ценного на допросе, что устроили ему по возвращении в замок, после той ночи, когда бежал принц Рекенья. Котронэ не раскаивался ни в чём действительно важном на исповеди неделю спустя. Что за грешных чудес ожидал от него Заступник Веры, если камергер не покидал Айруэлского замка и находился на виду? Единственное, в чём действительно стоило покаяться, так это в том, что он обещал помощь своему принцу и не привёл её. Сам всевидящий Клюв ви Ита не знал подробностей схватки в деревушке у Амплиольских гор. Райнерито расправился в одиночку с солдатами, возглавляемыми бывшим маршалом? Невозможно. Упросил бывшего маршала помочь ему? Может быть. Заставил шантажом, силой? Вполне. Вообразить, что кровавая расправа случилась по воле бывшего маршала, Сезар не осмеливался. Не такой человек вырастил сирот Котронэ, не такого человека до самозабвения любила тётя Оливия. Он бы не напал первым, он бы только… отвёл от сына удар.
— Твой грех не в том, что ты покинул своего сеньора, — заговорил король Франциско медленно и не совсем разборчиво, будто словам противился язык. — От присяги коему мы, к слову, избавляем тебя. Но в том, что упрекаешь себя за это. Ещё.
— Месяц не посещал я месс, а когда посетил, то уснул на проповеди. — Сезар согрел дыханием озябшие руки, летняя погодка сбежала из этого забытого Девой города вслед за Райнеро.
— Прощаем.… Но только на первый раз. — Заступник Веры сделал паузу. Сезар стиснул между колен враз похолодевшие руки. Какую бы «епитимью» не наложил на него этот жадный до покаяний исповедник-обжора, камергер не выдаст ни единой тайны своего принца. Ни одной собственной, которая касалась бы принца. — До того, как мы обратимся ко Всевечному и всем святым за отпущением грехов для твоей слабой, падкой на соблазны души, мы должны знать.… Доподлинно знать.… Служа своему сеньору, который ныне разбил наше отцовское сердце.… Не позволял ли ты склонять себя… к греху мужеложства?
— Ва-а-аше величество… — лелея облегчение и в то же время пересиливая невообразимую усталость, Котронэ повернул голову к окошку и послал сквозь высечку исполненный осуждения взгляд. Коронный у него, по словам Райнерито. — Вам ли не знать, что его высочество любит лишь женщин? И любит… чересчур.
— А-а-ах ты отродье вольпефоррского выскочки! — рёв схлестнулся с хлопком дверцы в исповедальню.
Глаза резануло холодным серебром света, Сезар невольно прикрыл их рукой. Горячая жирная лапища заграбастала его за плечо, вытряхивая наружу.
— Иди за мной, мрази пасынок!
К тому времени, когда покаявшийся грешник опомнился и проморгался, король Франциско вынесся из часовни, лишь по порогу собольим мехом скользнули полы его ропоны. Котронэ поторопился следом, на ходу поправляя перекрутившийся рукав колета, чёрного, как последние дни Райнерито.
Дождь заливает город, светлопрестольный город, пела погода новый романс драматика, ставившего светские пьесы в святые дни, вечность осиротевший без истинного короля. Патио со всеми его яблонями и розами, скамейками и статуями рассеивалось, иссечённое косыми струями. Ступени лестницы на галерею выскальзывали из-под сапог, Котронэ замедлил шаг. Карой за промедление ему стал беззвучный для уха щелчок от Клюва ви Ита: канцлер передал его, сморщив и тут же распрямив нос. Он стоял на крытой галерее по правую руку от короля и с перелины на плаще сгонял морось.
— Котронэ, — Ита исподволь кивнул на Франциско, что как раз смерил камергера настороженным, недоверчивым взором. — Не смей о чём-либо спрашивать. Просто сыграй Райнеро прямо сейчас.
Сезар не понял, как его руки скрестились на груди, а ноги, увы, не такие же тощие, расставились шире. Он тряхнул головой, смахивая со лба волосы.
— Король, отец мой, — заговорил он голосом, на тон ниже его собственного. — Я грешен, ибо жажду вражеской крови. — Веки опустились. Но лишь затем, чтобы резко подняться, высвобождая прямой, непримиримый, иззелена-зелёный взгляд. — Дайте. Мне. Командование.
— Война должна быть поручена тем, кто способен с ней уживаться и оборачивать её выгодами для себя и своей страны, ты же показал, что тебе не по си... — король Франциско начал было надвигаться на неуёмного «сына», как вдруг отпрянул, чудом на задавил Клюва. Неловкими пальцами сотворил солнечное знамение.
Котронэ поклонился, спрятав усмешку за прядью волос. В своё время сам демон театра пал перед его актёрской игрой.
— Если это не происки Отверженного, то божественный дар, — пробормотал Франциско, качая взлохмаченной от сырости гривой и творя знамение за знамением. В живом глазу плескала чистейшей воды растерянность, стоило бы торжествовать — лжеРайнеро смутил отца, чем не мог похвалиться Райнеро настоящий.
Но Сезар ощущал только горечь во рту и дрожь в теле. Король кивнул канцлеру и спешно покинул галерею через первую же арку. При более чем внушительных объёмах он ухитрялся передвигаться с быстротой шмеля. Наверное, сказывалось прошлое воина, но Сезар, как и Райнерито, застал уже Стража Веры, что расходовал мощь голоса на проповеди, а силу рук на перебирание чёток.
— Он придумал тебе дельце, достойное твоих трагикомедий, — хмыкнул Клюв ви Ита, у которого не было ни военного прошлого, ни духовного настоящего. Клюв возложил свою ещё нестарую тридцатипятилетнюю жизнь на алтарь государственного служения. Правда, Райнерито своими выходками частенько подкидывал наставнику побочную работёнку. Она сводилась к тому, чтобы сочинять нашкодившему принцу оправдания или же смягчать гнев короля, если «проделку» не удавалось замять. Устраивал ли Райнерито ристалище в Знамённом зале, выпрыгивал на арену корриды вместо рехонеадора, закалывал, защищаясь, и сбрасывал в реку мужей своих пассий, Клюв ви Ита всегда держал для него наготове защитную речь. Сезару же отводилась скромная роль осведомителя, иногда приходилось совмещать её с обязанностями слуги и подельника неугомонного принца, из-за чего у него с трудом находилось время на официальные обязанности камергера . И надо же было стройному порядку сбиться, когда на кон встало нечто много большее, чем свободное передвижение по королевству… — Сезар, будь добр, всё же снизойди до своего канцлера или хотя бы зятя.
Котронэ вздрогнул, потряс головой. Ита за рукав увлёк его подальше от перилл и мороси, но и внутрь не торопился. Сердце забилось быстрее, будя замерзающую кровь. Камергер взглянул на канцлера с немым вопросом.
— Его нет в Эскарлоте и на границах, — наставник поджал губы, явно выражая недовольство поведением воспитанника. — Но тебе, мой обожаемый шурин, предстоит убедить его добрых подданных, а равно и подданных короля Франциско, что принц заглатывает своё горе морским воздухом Валентинунья. Другими словами, — Ита со вздохом обратил на Котронэ два тёмных круга, над которыми предлагалось угадать глаза, — завтра же поезжай в Валентинунья так, как туда поехал бы Райнеро, убитый горем от потери матери. Запрись в Валенто, продолжая выдавать себя за него. Сговорись со слугами, от ненадёжных избавься. Никто не должен знать о расколе в доме Рекенья, решил наш премудрый король.
Котронэ кинуло в жар. Клюв выстукивал слово за словом, но его ставленник слышал только шум своего дыхания и грохот сердца. Под сапогами расходились в лужах круги, в прозрачной воде на плитах тускло и зыбко отражалось перекошенное, растерянное лицо — его собственное. Сезар попытался грозно нахмурить брови, вложить во взгляд решимость, как у Райнерито. Отражение испуганно моргнуло. Будет нелегко изобразить это лицо, но он попытается. Зелёные глаза вместо карих, оскал крупных зубов вместо мягкой улыбки и ямочек на щеках. Что же, хотя бы волосы у них с Райнеро были одинаково тёмные, правда, над крупными «сезариньими» кудрями придётся поработать, чтобы превратить их в мелкие кудряшки Райнеро. Принц наделён красотой демона, его камергер, как твердила самая дорогая ему женщина, похож на статую мрачновременного бога. Сезар потёр ладонью нос — прямой, не вздёрнутый, затем подбородок — совершенно без ямочки, совершенно без щетины. Наступил на отражение всей подошвой. Вздохнул так глубоко, что холод наполнил грудь.
— Спятил, ви Ита? Котронэ не пойдёт на это, я не позволю. — Артист внутри него взял дело в свои руки до того, как драматик отписал ему роль. — Два принца Рекенья на одно королевство, не многовато ли? Особенно если один своим существованием толкнёт на смерть другого, а то и нас обоих?
— Ты-ы-ы... — Клюв ви Ита сбился с чинной, словно бы грачиной поступи, заглянул Котронэ в глаза, привстав на носки. Превосходя подопечных в размахе плеч, он уступал им ростом, но это не мешало ему раз за разом созерцать покаянно опущенные буйные головы. — Не распускайся, я хочу говорить с вдумчивым и разумным Котронэ, а не пропадающим невесть где Рекенья-Яльте.
Разумный Котронэ кивнул, рассеянно снял с блестящих от влаги кудрей канцлера белый лепесток, сдул его с ладони. Последний след отцветшего лета упал в грязь.
— Отнял у меня лицо, но хочешь разговаривать? Смешно. — Ветер примчался в город каменных склонов Грорэ, выстукал дождь по черепице крыши. Он выдувает песню — и мертвеет земля. — Лучше скажи правду. Меня же казнят в конце этого дурного спектакля?
— Ну... Не исключаю. — Канцлер виновато развёл руками, зашёл немного вперёд и встал между камергером и лужей, откуда его было бы славно окатить. — Сезар, это важно. Своим лже-появлением ты можешь выманить настоящего Райнеро, а уж там будь спокоен, на сцену выйду я.
Мигель наиграно склонил голову, прижал к сердцу руку, как актер перед овациями позабавленного зрителя. Иногда этот канцлер сбрасывал маску учёного ворона, но только иногда. Например, за бокалом вина, который они поднимали в честь очередного спасения задницы Райнерито, столь любимой девицами. Сезар сощурился на ухмылку Ита. Тот вскинул бровь, близко посаженные глаза говорили яснее губ.
— Не думаю, что это план Франциско.
— Верно, это мой, — Мигель кивнул ему, как оправдавшему надежды ученику. — Франциско же хочет обезопасить себя от бунта... Если все убедятся, что принц сидит в Валенто и с горя не показывается народу, настоящему Райнеро будет довольно трудно собрать людей для восстания.
— Восстание? — Сезар сжал скользкий столбик баллюстрады. — Думаешь, Райнеро затеет…
— Конечно затеет, или это не я его учил! — Клюв ви Ита взмахнул руками, вспугнул приютившуюся на перилах птицу. — Он уже пытался убрать от трона младшего брата, пусть и не показывая при этом рук. Неужели не очевиден следующий шаг? Собрать армию и свергнуть Франциско. Поэтому постарайся быть как можно более достоверным принцем. Ты понимаешь? Мне нужно, чтобы Райнеро услышал о тебе хоть из Мироканской пустыни и примчался убивать самозванца прежде, чем его армия окружит королевский дворец.
Сезар отвёл взгляд от Мигеля, опёрся локтями о мокрые перила. Вода медленно просачивалась сквозь рукава колета, но этому холоду не тягаться с тем, что уже поселился внутри. Райнерито не питал к брату особой привязанности, часто избегал, и всё же любил, по-своему. Но приказать убить, зарядить арбалет тем болтом, что пролетел в пиетре над макушкой Гарсиласо? В это не верилось тем сильнее, когда Сезар вспомнил того убитого горем друга, готового сдаться страже без борьбы, без протеста. В это не верилось… Но лишь тому, кто знал принца Рекенья недостаточно хорошо. Камергер же воочию видел вспышки гнева, ослепляющие разум принца. Он видел, как убивает Райнеро Рекенья-и-Яльте. Мог ли Райнеро убить малыша Гарсиласо? Нет. А слабого соперника на пути к трону?
Из-за ближайшей арки на галерею долетал досужий стрёкот. Придворные пренебрегли траурным тексисом, чтобы возрадоваться роспуску «блицардских выморозков» — земляков королевы Дианы, составлявших треть её свиты. Северянка не любила Эскарлоту, и та не любила в ответ. Райнеро бы перегрыз гогочущие глотки зубами. Сезар едва не крикнул, чтобы замолчали, но Мигель сжал его локоть.
— Но... что дальше? — Котронэ выдохнул, стряхнул с рук воду, отошёл от арки. — Когда Райнеро появится.
— Моя роль, моё соло, называй, как вздумается. — Выпустив его локоть, Ита закивал сам себе, застучал ногтем по носу. — Но я хороший актёр и не стану раскрывать зрителю дальнейший сюжет.
— Не скоро, — она слабо улыбнулась. — Успею родить деток...
— Дай поглядеть! — Хенни подпрыгнула к сестре, разжала отчего-то ледяные пальцы. — Они одинаковые. Я знаю, помню, ты говорила, это знак «десять» или «судьба».
— Видишь, как много? Это даже дольше, чем моя теперешняя жизнь от рождения. — Диана задула свечу. — Пойдём-ка спать.
— Диана... Это я сделала? Я отмерила тебе только двадцать лет? — Хенрика поймала сестру за рукав. Она вдруг почувствовала биение сердца, оно колотилось так громко, будто хотело сбежать. Лоб загорел от жара, в горле свернулся комок. — Я?
— Нет-нет, маленькая, что ты! Это же шутка, игра. Иди ко мне.
Диана взяла Хенни на руки. Старшая сестра была высокой, худенькой, но Хенни она всегда подхватывала на руки так легко, будто младшая весила не больше её любимой куклы. Диана уложила Хенрику на свою кровать, легла рядом, прижала к себе, получше укутывая их в подбитое волчьим мехом одеялом.
— Я не хочу. Не хочу, чтобы ты меня оставляла. Пожалуйста. — Хенни не сводила взгляда с Дианы. Глаза сестры блестели, она закусила нижнюю губку, прижала ладошку Хенрики к своей груди.
— Помнишь? Ты — Яльте. Мы — Яльте. У нас огненные сердца, и ледяная кровь. Наши сердца бьются в такт.
— Пока мы вместе, для нас нет страха, — договорила Хенни слова семейного обряда. — Но мы не будем вместе.
— Я всегда буду рядом, Хенни. Приложи руку к своему сердечку — и услышишь меня. — Диана поцеловала её ладонь, улыбнулась. — А я буду писать тебе. У нас будет свой шифр, секретные слова, значения которых будем знать только мы с тобой.
— Обещаешь?
— Конечно, родная. — Диана вытерла со своей щеки слезу и натянула одеяло Хенни до подбородка. — Я всегда буду с тобой.
Глава 14
Эскарлота
Айруэла
1
— Пред лицом вашего величества, а вместе с ним ликом Всевечного каюсь, что соблазнил донну Карлоту жемчужной вышивкой на гульфике.
— Грех блуда мы тебе прощаем. Непотребное щегольство караем штрафом в казну престола. Ещё.
— Каюсь, что поставил светскую пьесу в святой день, не посмотрев на запрет всяких пьес, помимо «чудесных».
— Раздай убогим и сирым доход с неподобного зрелища. Ещё.
Сезар ви Котронэ со вздохом привалился спиной к стенке исповедальни. Подлинные грехи были на исходе и мешались с воображаемыми. Страж Веры неутомимо выжимал до донышка его «порочную душонку», наверное, добиваясь, чтобы у Пречистой с триптиха закровоточили уши. Однако вряд ли разгневаешь такими ничтожными грехами ту, что видела, как отец отрекается от сына и приговаривает его к погибели, и не вступилась, смолчала...
— Я оставил на произвол судьбы своего принца в тёмный для того час, хотя присягал следовать за ним даже в Залунный край.
По ту сторону окошка с резными образами добродетелей послышались перекаты яростного дыхания. Наверное, король снова пожалел, что не бросил камергера в темницу, не казнил. Ведь проку с того было меньше, чем шерсти с паршивой овцы. Котронэ не сообщил ничего ценного на допросе, что устроили ему по возвращении в замок, после той ночи, когда бежал принц Рекенья. Котронэ не раскаивался ни в чём действительно важном на исповеди неделю спустя. Что за грешных чудес ожидал от него Заступник Веры, если камергер не покидал Айруэлского замка и находился на виду? Единственное, в чём действительно стоило покаяться, так это в том, что он обещал помощь своему принцу и не привёл её. Сам всевидящий Клюв ви Ита не знал подробностей схватки в деревушке у Амплиольских гор. Райнерито расправился в одиночку с солдатами, возглавляемыми бывшим маршалом? Невозможно. Упросил бывшего маршала помочь ему? Может быть. Заставил шантажом, силой? Вполне. Вообразить, что кровавая расправа случилась по воле бывшего маршала, Сезар не осмеливался. Не такой человек вырастил сирот Котронэ, не такого человека до самозабвения любила тётя Оливия. Он бы не напал первым, он бы только… отвёл от сына удар.
— Твой грех не в том, что ты покинул своего сеньора, — заговорил король Франциско медленно и не совсем разборчиво, будто словам противился язык. — От присяги коему мы, к слову, избавляем тебя. Но в том, что упрекаешь себя за это. Ещё.
— Месяц не посещал я месс, а когда посетил, то уснул на проповеди. — Сезар согрел дыханием озябшие руки, летняя погодка сбежала из этого забытого Девой города вслед за Райнеро.
— Прощаем.… Но только на первый раз. — Заступник Веры сделал паузу. Сезар стиснул между колен враз похолодевшие руки. Какую бы «епитимью» не наложил на него этот жадный до покаяний исповедник-обжора, камергер не выдаст ни единой тайны своего принца. Ни одной собственной, которая касалась бы принца. — До того, как мы обратимся ко Всевечному и всем святым за отпущением грехов для твоей слабой, падкой на соблазны души, мы должны знать.… Доподлинно знать.… Служа своему сеньору, который ныне разбил наше отцовское сердце.… Не позволял ли ты склонять себя… к греху мужеложства?
— Ва-а-аше величество… — лелея облегчение и в то же время пересиливая невообразимую усталость, Котронэ повернул голову к окошку и послал сквозь высечку исполненный осуждения взгляд. Коронный у него, по словам Райнерито. — Вам ли не знать, что его высочество любит лишь женщин? И любит… чересчур.
— А-а-ах ты отродье вольпефоррского выскочки! — рёв схлестнулся с хлопком дверцы в исповедальню.
Глаза резануло холодным серебром света, Сезар невольно прикрыл их рукой. Горячая жирная лапища заграбастала его за плечо, вытряхивая наружу.
— Иди за мной, мрази пасынок!
К тому времени, когда покаявшийся грешник опомнился и проморгался, король Франциско вынесся из часовни, лишь по порогу собольим мехом скользнули полы его ропоны. Котронэ поторопился следом, на ходу поправляя перекрутившийся рукав колета, чёрного, как последние дни Райнерито.
Дождь заливает город, светлопрестольный город, пела погода новый романс драматика, ставившего светские пьесы в святые дни, вечность осиротевший без истинного короля. Патио со всеми его яблонями и розами, скамейками и статуями рассеивалось, иссечённое косыми струями. Ступени лестницы на галерею выскальзывали из-под сапог, Котронэ замедлил шаг. Карой за промедление ему стал беззвучный для уха щелчок от Клюва ви Ита: канцлер передал его, сморщив и тут же распрямив нос. Он стоял на крытой галерее по правую руку от короля и с перелины на плаще сгонял морось.
— Котронэ, — Ита исподволь кивнул на Франциско, что как раз смерил камергера настороженным, недоверчивым взором. — Не смей о чём-либо спрашивать. Просто сыграй Райнеро прямо сейчас.
Сезар не понял, как его руки скрестились на груди, а ноги, увы, не такие же тощие, расставились шире. Он тряхнул головой, смахивая со лба волосы.
— Король, отец мой, — заговорил он голосом, на тон ниже его собственного. — Я грешен, ибо жажду вражеской крови. — Веки опустились. Но лишь затем, чтобы резко подняться, высвобождая прямой, непримиримый, иззелена-зелёный взгляд. — Дайте. Мне. Командование.
— Война должна быть поручена тем, кто способен с ней уживаться и оборачивать её выгодами для себя и своей страны, ты же показал, что тебе не по си... — король Франциско начал было надвигаться на неуёмного «сына», как вдруг отпрянул, чудом на задавил Клюва. Неловкими пальцами сотворил солнечное знамение.
Котронэ поклонился, спрятав усмешку за прядью волос. В своё время сам демон театра пал перед его актёрской игрой.
— Если это не происки Отверженного, то божественный дар, — пробормотал Франциско, качая взлохмаченной от сырости гривой и творя знамение за знамением. В живом глазу плескала чистейшей воды растерянность, стоило бы торжествовать — лжеРайнеро смутил отца, чем не мог похвалиться Райнеро настоящий.
Но Сезар ощущал только горечь во рту и дрожь в теле. Король кивнул канцлеру и спешно покинул галерею через первую же арку. При более чем внушительных объёмах он ухитрялся передвигаться с быстротой шмеля. Наверное, сказывалось прошлое воина, но Сезар, как и Райнерито, застал уже Стража Веры, что расходовал мощь голоса на проповеди, а силу рук на перебирание чёток.
— Он придумал тебе дельце, достойное твоих трагикомедий, — хмыкнул Клюв ви Ита, у которого не было ни военного прошлого, ни духовного настоящего. Клюв возложил свою ещё нестарую тридцатипятилетнюю жизнь на алтарь государственного служения. Правда, Райнерито своими выходками частенько подкидывал наставнику побочную работёнку. Она сводилась к тому, чтобы сочинять нашкодившему принцу оправдания или же смягчать гнев короля, если «проделку» не удавалось замять. Устраивал ли Райнерито ристалище в Знамённом зале, выпрыгивал на арену корриды вместо рехонеадора, закалывал, защищаясь, и сбрасывал в реку мужей своих пассий, Клюв ви Ита всегда держал для него наготове защитную речь. Сезару же отводилась скромная роль осведомителя, иногда приходилось совмещать её с обязанностями слуги и подельника неугомонного принца, из-за чего у него с трудом находилось время на официальные обязанности камергера . И надо же было стройному порядку сбиться, когда на кон встало нечто много большее, чем свободное передвижение по королевству… — Сезар, будь добр, всё же снизойди до своего канцлера или хотя бы зятя.
Котронэ вздрогнул, потряс головой. Ита за рукав увлёк его подальше от перилл и мороси, но и внутрь не торопился. Сердце забилось быстрее, будя замерзающую кровь. Камергер взглянул на канцлера с немым вопросом.
— Его нет в Эскарлоте и на границах, — наставник поджал губы, явно выражая недовольство поведением воспитанника. — Но тебе, мой обожаемый шурин, предстоит убедить его добрых подданных, а равно и подданных короля Франциско, что принц заглатывает своё горе морским воздухом Валентинунья. Другими словами, — Ита со вздохом обратил на Котронэ два тёмных круга, над которыми предлагалось угадать глаза, — завтра же поезжай в Валентинунья так, как туда поехал бы Райнеро, убитый горем от потери матери. Запрись в Валенто, продолжая выдавать себя за него. Сговорись со слугами, от ненадёжных избавься. Никто не должен знать о расколе в доме Рекенья, решил наш премудрый король.
Котронэ кинуло в жар. Клюв выстукивал слово за словом, но его ставленник слышал только шум своего дыхания и грохот сердца. Под сапогами расходились в лужах круги, в прозрачной воде на плитах тускло и зыбко отражалось перекошенное, растерянное лицо — его собственное. Сезар попытался грозно нахмурить брови, вложить во взгляд решимость, как у Райнерито. Отражение испуганно моргнуло. Будет нелегко изобразить это лицо, но он попытается. Зелёные глаза вместо карих, оскал крупных зубов вместо мягкой улыбки и ямочек на щеках. Что же, хотя бы волосы у них с Райнеро были одинаково тёмные, правда, над крупными «сезариньими» кудрями придётся поработать, чтобы превратить их в мелкие кудряшки Райнеро. Принц наделён красотой демона, его камергер, как твердила самая дорогая ему женщина, похож на статую мрачновременного бога. Сезар потёр ладонью нос — прямой, не вздёрнутый, затем подбородок — совершенно без ямочки, совершенно без щетины. Наступил на отражение всей подошвой. Вздохнул так глубоко, что холод наполнил грудь.
— Спятил, ви Ита? Котронэ не пойдёт на это, я не позволю. — Артист внутри него взял дело в свои руки до того, как драматик отписал ему роль. — Два принца Рекенья на одно королевство, не многовато ли? Особенно если один своим существованием толкнёт на смерть другого, а то и нас обоих?
— Ты-ы-ы... — Клюв ви Ита сбился с чинной, словно бы грачиной поступи, заглянул Котронэ в глаза, привстав на носки. Превосходя подопечных в размахе плеч, он уступал им ростом, но это не мешало ему раз за разом созерцать покаянно опущенные буйные головы. — Не распускайся, я хочу говорить с вдумчивым и разумным Котронэ, а не пропадающим невесть где Рекенья-Яльте.
Разумный Котронэ кивнул, рассеянно снял с блестящих от влаги кудрей канцлера белый лепесток, сдул его с ладони. Последний след отцветшего лета упал в грязь.
— Отнял у меня лицо, но хочешь разговаривать? Смешно. — Ветер примчался в город каменных склонов Грорэ, выстукал дождь по черепице крыши. Он выдувает песню — и мертвеет земля. — Лучше скажи правду. Меня же казнят в конце этого дурного спектакля?
— Ну... Не исключаю. — Канцлер виновато развёл руками, зашёл немного вперёд и встал между камергером и лужей, откуда его было бы славно окатить. — Сезар, это важно. Своим лже-появлением ты можешь выманить настоящего Райнеро, а уж там будь спокоен, на сцену выйду я.
Мигель наиграно склонил голову, прижал к сердцу руку, как актер перед овациями позабавленного зрителя. Иногда этот канцлер сбрасывал маску учёного ворона, но только иногда. Например, за бокалом вина, который они поднимали в честь очередного спасения задницы Райнерито, столь любимой девицами. Сезар сощурился на ухмылку Ита. Тот вскинул бровь, близко посаженные глаза говорили яснее губ.
— Не думаю, что это план Франциско.
— Верно, это мой, — Мигель кивнул ему, как оправдавшему надежды ученику. — Франциско же хочет обезопасить себя от бунта... Если все убедятся, что принц сидит в Валенто и с горя не показывается народу, настоящему Райнеро будет довольно трудно собрать людей для восстания.
— Восстание? — Сезар сжал скользкий столбик баллюстрады. — Думаешь, Райнеро затеет…
— Конечно затеет, или это не я его учил! — Клюв ви Ита взмахнул руками, вспугнул приютившуюся на перилах птицу. — Он уже пытался убрать от трона младшего брата, пусть и не показывая при этом рук. Неужели не очевиден следующий шаг? Собрать армию и свергнуть Франциско. Поэтому постарайся быть как можно более достоверным принцем. Ты понимаешь? Мне нужно, чтобы Райнеро услышал о тебе хоть из Мироканской пустыни и примчался убивать самозванца прежде, чем его армия окружит королевский дворец.
Сезар отвёл взгляд от Мигеля, опёрся локтями о мокрые перила. Вода медленно просачивалась сквозь рукава колета, но этому холоду не тягаться с тем, что уже поселился внутри. Райнерито не питал к брату особой привязанности, часто избегал, и всё же любил, по-своему. Но приказать убить, зарядить арбалет тем болтом, что пролетел в пиетре над макушкой Гарсиласо? В это не верилось тем сильнее, когда Сезар вспомнил того убитого горем друга, готового сдаться страже без борьбы, без протеста. В это не верилось… Но лишь тому, кто знал принца Рекенья недостаточно хорошо. Камергер же воочию видел вспышки гнева, ослепляющие разум принца. Он видел, как убивает Райнеро Рекенья-и-Яльте. Мог ли Райнеро убить малыша Гарсиласо? Нет. А слабого соперника на пути к трону?
Из-за ближайшей арки на галерею долетал досужий стрёкот. Придворные пренебрегли траурным тексисом, чтобы возрадоваться роспуску «блицардских выморозков» — земляков королевы Дианы, составлявших треть её свиты. Северянка не любила Эскарлоту, и та не любила в ответ. Райнеро бы перегрыз гогочущие глотки зубами. Сезар едва не крикнул, чтобы замолчали, но Мигель сжал его локоть.
— Но... что дальше? — Котронэ выдохнул, стряхнул с рук воду, отошёл от арки. — Когда Райнеро появится.
— Моя роль, моё соло, называй, как вздумается. — Выпустив его локоть, Ита закивал сам себе, застучал ногтем по носу. — Но я хороший актёр и не стану раскрывать зрителю дальнейший сюжет.
