— Мигель, так и скажи, что не знаешь!
— Откуда, Котронэ, по-твоему, эти мешки под глазами? — Канцлер указал на живописные круги. — Это знак того, что я знаю всё, у меня в голове всевозможные ходы, да, я знаю всё, но мне не хватает только одного — Райнеро!
— А что станет с камергером, знаешь? Молчишь? — Сезар резко оборвал шаг, ударил ладонью по перилам. Он всегда был готов сложить за принца голову. Всегда…Но готов ли теперь? — Я могу попрощаться с Оливией и Пенелопе, с Сезариной?
— Не хоронись раньше времени, Котронэ. — Мигель похлопал его по предплечью, опустил глаза, чёрные, как ближайшее будущее. — Попрощаться... Да, можешь, но не как перед смертью. Просто предупреди о своём отсутствии. И не волнуй свою сестру.
— Что? — Сезар в манере принца притянул к себе зятя за перелину плаща, чуть не напоролся на острие его носа. — Сезарина ждёт ребёнка?
— Хотел бы я, чтобы это так и было, но с её набожностью наследники у нас появятся действительно с божьей помощью! — Сбросив его руки, Мигель потёр пошедший складками лоб, грустно усмехнулся и понизил голос: — Ты знаешь, что мне можно проводить с супругой ночи только по угодным Богу дням? Пару раз в месяц.
Когда Сезар предложил Мигелю взять в жёны свою старшую сестрицу, он точно знал, что лучшего мужа для Сезарины не найти. Ита был образцом надёжности, внимательности и доброты, хотя все эти качества проявлял к избранным. Король приказал Мигелю жениться, и Мигель женился, радуясь, что теперь есть, кому управлять его заброшенным герцогским двором, и тому, что Сезарина не только красива, но и не ревнует мужа к работе, взятой им в жёны намного раньше. Существовало лишь одно «но»: больше мужа и родного брата Сезарина любила Всевечного.
— Ты знал о её беспросветной набожности, когда вёл к образу Пречистой…
— Самое страшное, что ей эти дни нравятся, и потом она молится с удвоенным рвением, и...
— Осторожней, Ита, ты говоришь о моей сестре, а я не желаю… — Сезар прервал себя на полуслове, почувствовав первые всплески тепла в груди. Это пробуждался его новый образ. Сейчас Сезар с трудом подавлял гнев от обиды за сестру, сжимал кулаки и цедил слова сквозь плотно стиснутые зубы.
— Да, ты прав, не стоит об этом. — Кажется, Мигель тоже заметил перемену. — Просто не хочу, чтобы в её письмах помимо милой чепухи о вере и долге появились строчки о спасении ближнего и руки помощи заблудшему.
Дождь-демон заливал театр Сезара ви Котронэ. Разгонял прочь зрителей, обрывал спектакль на трети его жизни, смывал лицо, надевая взамен маску. Сезар подставил ему лоб, чтобы теплом заполнить леденящую пустоту.
Где ты, король? Твой город, то древний, то юный город, вызванивали капли дождя по поверхности листьев и лепестков, занял чужак в короне, вечность твоей по крови.
Начавшаяся игра призвала тряхнуть кудрями, одарить кривой усмешкой своего первого зрителя и отбыть, пружиня шаги по лужам, разлетающимся всплесками прошлой, отыгранной жизни.
— Не бойся, Клюв Ита. Нас ждут великие дела, так? — бросил через плечо не Сезар ви Котронэ, но Райнеро Рекенья-и-Яльте.
2
Минувшей ночью Райнеро снова ворвался в его сон.
— Я не забуду день, когда отец отрёкся от меня на глазах Пречистой Девы, — сказал он с жёсткой усмешкой. — И я не забыл, как ты подглядывал за мной и упивался моим несчастьем.
И брат притащил его в какое-то место под безнадёжным небом, заросшее осокой и багульником. Под корявой коротышкой-сосной темнела яма могилы. Райнеро толкнул его к плоскому овальному камню — надгробию, колени подогнулись, их закололо осыпавшимися иголками.
— Можешь написать себе в эпитафии нечто вроде «невинно убиенный», — милостиво разрешил мучитель.
— Но мне нечем писать, — пролепетал Гарсиласо.
Райнеро с ухмылкой поднёс к его носу изгибистое лезвие:
— Твой славный старший братец об этом позаботился. Протяни руку, живо!
Райнеро заставлял Гарсиласо писать эпитафию самому себе. Прямо на надгробии, кровью. Чтобы не было недостатка в чернилах, демон услужливо наносил ему на запястья новые порезы. На этот раз крови хватило.
Проснувшись, Гарсиласо не вспомнил текста эпитафии. Но настроение на весь день было испорчено.«Хроника родословной эскарлотских королей от Агустина Вольная Птица до Тадео Четвёртого» и вовсе довела до отчаяния. Какими рваными и жалкими оказались его знания об истории королевства, которым предстоит управлять! И каким терпеливым выглядел теперь старший брат. Но какой прок от блестящего образования, если сердце у тебя чёрное и гнилое?
Гарсиласо отложил книгу, залез с ногами на подоконник и прижался лбом к холодному стеклу, нарушая сразу два запрета: приближаться к окну и показываться за стеклом. В Айруэле шёл дождь. Где-то там промок до нитки его брат-убийца. Возможно, даже простудился. А может, пережидает ненастье под надёжной крышей, в тепле. Но он был свободен, в отличие от Гарсилосо. С покушения прошло полмесяца, но отец не ослаблял бдительности. Принца Рекенья не радовало, что в его покоях стоят обряженные в панцири воинов истуканы, но хуже были пажи. До того дня, когда над ним просвистела смерть, принц умело ускользал от свитских. К причуде привыкли и не бросались по пятам. Теперь его стерегли какие-то «гекконы»: правая лапа зелёная, левая — жёлтая, спина и пузо в апельсинную крапинку. И ведь не сбежишь никуда.
Наследнику трона нельзя выходить на улицу, приближаться к окнам. Еду сначала пробовал один из «гекконов». По разумению короля Франциско, Райнеро мог унизиться до яда. Сам Гарсиласо находил отравление не кровожадным, а, следовательно, оно не годилось для замыслившего братоубийство Райнеро. И ладно бы, только это! Отныне принц Рекенья передвигался по замку с охраной в десять человек, что выстраивались вокруг него непроницаемым кольцом. Гарсиласо не видел ничего, кроме металлических спин и покачивающихся в такт шагам шпаг. О потайных комнатках он и думать не смел. А ведь совсем недавно он был никем не замечаемой тенью принца и знал множество способов ускользнуть от принявшего священство учёного, который преподавал принцу основы богословия, древний язык равюнь, точные науки и землеописание. Принц прятался в потайной комнате, сказывался больным и проводил весь день в одиночестве, или же сбегал к Донмигелю… Пожалуй, хорошо было только то, что после покушения на принца Донмигель внял его просьбам и добился у короля право преподавать половину дисциплин.
Один «геккон» угодливо заиграл на лютне. Двое, залезши на скамейку, начали по очереди читать фрагменты из «Жития святого Коприя», в миру — принца Амаро Рекенья-и-Гихара. Гарсиласо зажал уши, сильнее надавил лбом на спасительную прохладу стекла. Он знал и любил историю принца Амаро, но «гекконы» всё портили. Древний соотечественник и даже предок до тридцати лет прожил закоснелым грешником, но в его сон пришла Пречистая Дева. Поскольку принц Амаро, когда ему было откровение, гостил у Святочтимого, следующим же утром он ворвался к тому с мечом наголо. Мой меч — лучше вашего стократно, провозгласил Амаро, держа наместника Всевечного на земле на расстоянии выпада. Дама, приходившая ко мне нынче ночью, велела отдать его Вам. А я всегда исполняю дамские капризы.
Не счесть, сколько раз Гарсиласо перед сном разыгрывал эту историю. Правда, с другими лицами. Но забава осталась забавой. Наяву Райнеро не преклонил перед ним колен. Наяву Райнеро подослал убийцу. В голубятне обнаружили следы пребывания стрелка. Измотанный ожиданием, негодяй разворошил песок и смял голубиный выводок. Всевечный, и он бы попал, попал в цель! Если бы Гарсиласо не уродился «малявкой»…
Флейта пела мерзким сиропным голоском. Чтец безбожно увечил реплики святого Коприя, покуда тот ещё не принял постриг. У принца Амаро низкий, чуть что переходящий к рыку голос Райнеро! Что, так трудно догадаться?
Ударили об пол древками алебард стражники. Отцовской фаворитке дозволялось входить без доклада не только к королю, но и к принцам. Правда, к Райнеро она не наведывалась, это Гарсиласо как всегда не повезло. Он отстранился от окна, нехотя кивнул Розамунде Морено.
— Мой юный принц, — женщина улыбнулась ему. В руках она держала поднос с бокалом воды и маленькой, обтянутой тканью коробочкой. — Надеюсь, вы не капризны.
— Что это? — Гарсиласо снял с подноса коробочку, внутри оказалась розовая горошина. Она походила на жемчуг, часто обвивавший шею королевы Дианы, но была меньше и пахла чем-то горьким и резким.
— В ином виде — смертельный яд, но сейчас всего лишь его маленький призрак. Отец желает приучить ваш организм к ядам. — Розамунда присела в кресло у подоконника, знаком приказала «гекконам» выйти.
Гарсиласо взял в руки бокал с водой, с сомнением поглядывая на горошину. Розамунда Морено смотрела с насмешкой. Пришлось проглотить розовую пакость, пока она не успела нагорчить на языке.
— Откройте рот, мой принц.
Гарсиласо повиновался, но просьба его развеселила. Наследный принц Эскарлоты — не малыш, чтобы прятать пилюлю за щекой.
— Учтите, юный принц, у вас может закружиться голова и немного заболеть живот. — За густой вишнёвой вуалью не было видно лица, но Гарсиласо казалось, над ним насмехаются. Он не маленький! Ему одиннадцать, он объявлен наследником трона, а еще он пережил покушение. — И чтобы вам не сделалось скучно, познакомьтесь пока с моими детьми. Лоренсо, Альмудена, Бруна! Идите сюда. Познакомьтесь же.
Двери распахнулись. В комнату вошли три мореныша, так что Гарсиласо втянул голову в плечи. Игры со сверстниками у него никогда не ладились, а эти дети были ещё и младше. Мальчик и две девочки послушно встали около матери, вопросительно на неё посматривая. Гарсиласо сглотнул, казалось, горошина попросилась обратно. Наследный принц слез с подоконника и облизнул губы. Он, что, трусит? Позор! Разве подобное пристало будущему королю?
— Лоренсо Беренгер Тулио Гарпар, виконт ви Морено. — Мальчик шагнул к нему не думая кланяться. Он был примерно одного роста с Гарсиласо, носил волосы той же длины. Худенькие плечи сжимал нарядный колет, на боку болтались кокетливые, в камешках, ножны.— А ты Гарсиласо, да?
— Да… — Гарсиласо по привычке опустил глаза, но опомнился и попытался вцепиться взглядом в лицо Лоренсо. — Гарсиласо Себриан Фелипе Орасио Мауро Хероним Иньиго Рекенья–и–Яльте, маркиз Дория, наследный принц Эскарлоты.
— Как ты так делаешь? — У сына Розамунды слегка съезжал набок нос, но неприятным его делало не это.
— Делаю что? — по примеру Райнеро прищурился Гарсиласо.
— Косишь глаза, — хмыкнул мореныш. — Я пробовал, но у меня получается лишь на секундочку. — В доказательство его гляделки скосились к кривой переносице.
— Такие глаза даны мне с рождения, — медленно произнёс Гарсиласо.
— Но-но, Лоренсо, как ты ведёшь себя с братом? — Розамунда погрозила сыну пальцем. Братом? Вот этот — его, Гарсиласо, брат?! После Райнеро?! Гарсиласо не знал, за что схватиться — то ли за шпагу, то ли за солнце Пречистой. — Бруна, родная, возьми лютню.
Младшая девочка в оранжевом платье взяла оставленную «гекконами» лютню, присела на краешек скамейки, прикрыла глазки... Комнату пронзил натянутый звон, Гарсиласо сжал зубы. Альмудена, в зелёном платье, с готовностью встала рядом с сестрой, положила белые ручки на грудь, возвела глаза к потолку, приоткрыла ротик. После нескольких отчаянных стонов лютни раздались первые строки детской песенки. Гарсиласо любил эту песню, но не когда её пищат мореныши! У Райнеро напевать её получалось гораздо лучше.
— За руку, брат мой милый, ты крепче меня держи
И солнышком светло-светлым мне в этот час побудь.
— Исполню, моя сестрица, всё я, что ни скажи.
Я — солнце, я — сфера света, не легче ли дышит грудь?
— Играйте, детки, а я скоро вернусь.
Гарсиласо не успел сказать и слова, когда Розамунда Морено вышла из комнаты, оставляя его совсем одного со своим выводком. Лоренсо тут же зажал руками уши, глубоко вдохнул и закричал, стараясь переорать пищащих сестёр:
— Я вас не слыыыыышу! Нееееет!!!
Гарсиласо разделял чувства мальчика, но не настолько, чтобы присоединиться к нему. Вместо этого он попятился, надеясь, что мореныши о нём забудут.
— Эй, ты куда это?
Музыка смолкла. Мореныши уставились на него во все глаза. У девочек каштановые волосы, как у матери, и вообще её дочек можно было бы даже назвать красивыми, но… Его жена Бьяджа куда красивее, и уж она точно прекрасно играет и поёт!
— Мама сказала, ты очень боишься после того, как около тебя разбилось окно, — пропищала оранжевая Альмудена.
— А нас ты тоже боишься? Смотри! Ыыыыыррр! — зелёная Бруна скорчила зверскую гримасу.
— Дуры! Мама сказала играть с ним, а не пугать. — Лоренсо зачем-то скосил глаза и вдруг закрыл их руками. — Твоя любимая игра, принц-много-много-имён. В слепца.
— Окно не просто разбилось, меня могло убить арбалетным болтом. И не надо со мной играть! — Гарсиласо с трудом себя сдерживал. Что о себе думали маленькие бастарды?! Он никогда не любил этой глупой игры! От злости вдруг закружилась голова, кольнуло в животе.
Лоренсо со смехом выхватил из-за колета широкую чёрную ленту.
— Ты слепец, принц-много-много-имён!
На глаза Гарсиласо упала ткань. Он дёрнулся. Лоренсо захохотал, толкнул его в спину, затягивая на затылке узел. Рядом завизжали от восторга девочки, захлопали в ладоши, заверещали, чтобы он их ловил.
В голове зашумело. Гарсиласо оступился, сорвал повязку и швырнул на пол.
— Именем наследного принца, то есть своим, приказываю вам покинуть мои покои! Сейчас же! А вас, бастард ви Морено, я вызываю на дуэль! — Под рукой не было перчатки, и Гарсиласо с рыком оторвал от сорочки манжету. — Да-да, вы не ослышались! На дуэль! Через три года у Чёрного пруда!
Лица девочек перекосились от плача. Шорох, хлопок створ, и моренышей не стало. Гнев на них забрал у Гарсиласо последние силы. Он глубоко вдохнул, но его закружило сильнее прежнего, так что он еле добрался до кресла у камина. И куда подевались «гекконы», когда они так нужны? Ах да, их отпустила Розамунда. В животе закололо. Гарсиласо обхватил его руками, поджал ноги. Жар окутал его плащом, веки вдруг отяжелели, Гарсиласо потянуло в сон. Почему-то тряслись руки. Совсем как от лихорадки прошлой зимой… В ногах тогда пылала жаровня, и навестивший больного братец приготовил горячее вино по северному рецепту. Гарсиласо так и не узнал, случайностью ли было так много перца. Живот свело от судороги. Гарсиласо прижал колени к животу, застонал и провалился в темноту.
— Как вы смеете спать! Три часа пополудни, а вы спите ленивым поросёнком! Гарсиласо… Салисьо! Проснись, ты сам умолял меня начать уроки с сегодняшнего дня. В чём дело?
Донмигель! Тряс принца Рекенья за плечо, крича с укором прямо в ухо. Гарсиласо сумел разлепить веки и попытался сесть .
— Салисьо? Что с тобой? — Донмигель дотронулся до его лба, поднял на ноги.
Гарсиласо пошатнулся, но устоял.
— Я здоров. — За спиной канцлера покаянно колыхались «гекконские» мордочки. Пажи, наверное, решили, что он просто задремал… Райнеро их отстегал бы. — Простите, я не нарочно…
— Что ты… Чем это пахнет? — В чёрных глазах пронеслась молния. — Открой рот, живо!
Вот Гарсиласо и узнал, зачем Донмигелю такой выдающийся нос. Конечно, чтобы нюхать. Внезапно канцлер ви Ита подхватил его на руки, живот снова скрутило. О нет, сейчас стошнит…
— Откуда, Котронэ, по-твоему, эти мешки под глазами? — Канцлер указал на живописные круги. — Это знак того, что я знаю всё, у меня в голове всевозможные ходы, да, я знаю всё, но мне не хватает только одного — Райнеро!
— А что станет с камергером, знаешь? Молчишь? — Сезар резко оборвал шаг, ударил ладонью по перилам. Он всегда был готов сложить за принца голову. Всегда…Но готов ли теперь? — Я могу попрощаться с Оливией и Пенелопе, с Сезариной?
— Не хоронись раньше времени, Котронэ. — Мигель похлопал его по предплечью, опустил глаза, чёрные, как ближайшее будущее. — Попрощаться... Да, можешь, но не как перед смертью. Просто предупреди о своём отсутствии. И не волнуй свою сестру.
— Что? — Сезар в манере принца притянул к себе зятя за перелину плаща, чуть не напоролся на острие его носа. — Сезарина ждёт ребёнка?
— Хотел бы я, чтобы это так и было, но с её набожностью наследники у нас появятся действительно с божьей помощью! — Сбросив его руки, Мигель потёр пошедший складками лоб, грустно усмехнулся и понизил голос: — Ты знаешь, что мне можно проводить с супругой ночи только по угодным Богу дням? Пару раз в месяц.
Когда Сезар предложил Мигелю взять в жёны свою старшую сестрицу, он точно знал, что лучшего мужа для Сезарины не найти. Ита был образцом надёжности, внимательности и доброты, хотя все эти качества проявлял к избранным. Король приказал Мигелю жениться, и Мигель женился, радуясь, что теперь есть, кому управлять его заброшенным герцогским двором, и тому, что Сезарина не только красива, но и не ревнует мужа к работе, взятой им в жёны намного раньше. Существовало лишь одно «но»: больше мужа и родного брата Сезарина любила Всевечного.
— Ты знал о её беспросветной набожности, когда вёл к образу Пречистой…
— Самое страшное, что ей эти дни нравятся, и потом она молится с удвоенным рвением, и...
— Осторожней, Ита, ты говоришь о моей сестре, а я не желаю… — Сезар прервал себя на полуслове, почувствовав первые всплески тепла в груди. Это пробуждался его новый образ. Сейчас Сезар с трудом подавлял гнев от обиды за сестру, сжимал кулаки и цедил слова сквозь плотно стиснутые зубы.
— Да, ты прав, не стоит об этом. — Кажется, Мигель тоже заметил перемену. — Просто не хочу, чтобы в её письмах помимо милой чепухи о вере и долге появились строчки о спасении ближнего и руки помощи заблудшему.
Дождь-демон заливал театр Сезара ви Котронэ. Разгонял прочь зрителей, обрывал спектакль на трети его жизни, смывал лицо, надевая взамен маску. Сезар подставил ему лоб, чтобы теплом заполнить леденящую пустоту.
Где ты, король? Твой город, то древний, то юный город, вызванивали капли дождя по поверхности листьев и лепестков, занял чужак в короне, вечность твоей по крови.
Начавшаяся игра призвала тряхнуть кудрями, одарить кривой усмешкой своего первого зрителя и отбыть, пружиня шаги по лужам, разлетающимся всплесками прошлой, отыгранной жизни.
— Не бойся, Клюв Ита. Нас ждут великие дела, так? — бросил через плечо не Сезар ви Котронэ, но Райнеро Рекенья-и-Яльте.
2
Минувшей ночью Райнеро снова ворвался в его сон.
— Я не забуду день, когда отец отрёкся от меня на глазах Пречистой Девы, — сказал он с жёсткой усмешкой. — И я не забыл, как ты подглядывал за мной и упивался моим несчастьем.
И брат притащил его в какое-то место под безнадёжным небом, заросшее осокой и багульником. Под корявой коротышкой-сосной темнела яма могилы. Райнеро толкнул его к плоскому овальному камню — надгробию, колени подогнулись, их закололо осыпавшимися иголками.
— Можешь написать себе в эпитафии нечто вроде «невинно убиенный», — милостиво разрешил мучитель.
— Но мне нечем писать, — пролепетал Гарсиласо.
Райнеро с ухмылкой поднёс к его носу изгибистое лезвие:
— Твой славный старший братец об этом позаботился. Протяни руку, живо!
Райнеро заставлял Гарсиласо писать эпитафию самому себе. Прямо на надгробии, кровью. Чтобы не было недостатка в чернилах, демон услужливо наносил ему на запястья новые порезы. На этот раз крови хватило.
Проснувшись, Гарсиласо не вспомнил текста эпитафии. Но настроение на весь день было испорчено.«Хроника родословной эскарлотских королей от Агустина Вольная Птица до Тадео Четвёртого» и вовсе довела до отчаяния. Какими рваными и жалкими оказались его знания об истории королевства, которым предстоит управлять! И каким терпеливым выглядел теперь старший брат. Но какой прок от блестящего образования, если сердце у тебя чёрное и гнилое?
Гарсиласо отложил книгу, залез с ногами на подоконник и прижался лбом к холодному стеклу, нарушая сразу два запрета: приближаться к окну и показываться за стеклом. В Айруэле шёл дождь. Где-то там промок до нитки его брат-убийца. Возможно, даже простудился. А может, пережидает ненастье под надёжной крышей, в тепле. Но он был свободен, в отличие от Гарсилосо. С покушения прошло полмесяца, но отец не ослаблял бдительности. Принца Рекенья не радовало, что в его покоях стоят обряженные в панцири воинов истуканы, но хуже были пажи. До того дня, когда над ним просвистела смерть, принц умело ускользал от свитских. К причуде привыкли и не бросались по пятам. Теперь его стерегли какие-то «гекконы»: правая лапа зелёная, левая — жёлтая, спина и пузо в апельсинную крапинку. И ведь не сбежишь никуда.
Наследнику трона нельзя выходить на улицу, приближаться к окнам. Еду сначала пробовал один из «гекконов». По разумению короля Франциско, Райнеро мог унизиться до яда. Сам Гарсиласо находил отравление не кровожадным, а, следовательно, оно не годилось для замыслившего братоубийство Райнеро. И ладно бы, только это! Отныне принц Рекенья передвигался по замку с охраной в десять человек, что выстраивались вокруг него непроницаемым кольцом. Гарсиласо не видел ничего, кроме металлических спин и покачивающихся в такт шагам шпаг. О потайных комнатках он и думать не смел. А ведь совсем недавно он был никем не замечаемой тенью принца и знал множество способов ускользнуть от принявшего священство учёного, который преподавал принцу основы богословия, древний язык равюнь, точные науки и землеописание. Принц прятался в потайной комнате, сказывался больным и проводил весь день в одиночестве, или же сбегал к Донмигелю… Пожалуй, хорошо было только то, что после покушения на принца Донмигель внял его просьбам и добился у короля право преподавать половину дисциплин.
Один «геккон» угодливо заиграл на лютне. Двое, залезши на скамейку, начали по очереди читать фрагменты из «Жития святого Коприя», в миру — принца Амаро Рекенья-и-Гихара. Гарсиласо зажал уши, сильнее надавил лбом на спасительную прохладу стекла. Он знал и любил историю принца Амаро, но «гекконы» всё портили. Древний соотечественник и даже предок до тридцати лет прожил закоснелым грешником, но в его сон пришла Пречистая Дева. Поскольку принц Амаро, когда ему было откровение, гостил у Святочтимого, следующим же утром он ворвался к тому с мечом наголо. Мой меч — лучше вашего стократно, провозгласил Амаро, держа наместника Всевечного на земле на расстоянии выпада. Дама, приходившая ко мне нынче ночью, велела отдать его Вам. А я всегда исполняю дамские капризы.
Не счесть, сколько раз Гарсиласо перед сном разыгрывал эту историю. Правда, с другими лицами. Но забава осталась забавой. Наяву Райнеро не преклонил перед ним колен. Наяву Райнеро подослал убийцу. В голубятне обнаружили следы пребывания стрелка. Измотанный ожиданием, негодяй разворошил песок и смял голубиный выводок. Всевечный, и он бы попал, попал в цель! Если бы Гарсиласо не уродился «малявкой»…
Флейта пела мерзким сиропным голоском. Чтец безбожно увечил реплики святого Коприя, покуда тот ещё не принял постриг. У принца Амаро низкий, чуть что переходящий к рыку голос Райнеро! Что, так трудно догадаться?
Ударили об пол древками алебард стражники. Отцовской фаворитке дозволялось входить без доклада не только к королю, но и к принцам. Правда, к Райнеро она не наведывалась, это Гарсиласо как всегда не повезло. Он отстранился от окна, нехотя кивнул Розамунде Морено.
— Мой юный принц, — женщина улыбнулась ему. В руках она держала поднос с бокалом воды и маленькой, обтянутой тканью коробочкой. — Надеюсь, вы не капризны.
— Что это? — Гарсиласо снял с подноса коробочку, внутри оказалась розовая горошина. Она походила на жемчуг, часто обвивавший шею королевы Дианы, но была меньше и пахла чем-то горьким и резким.
— В ином виде — смертельный яд, но сейчас всего лишь его маленький призрак. Отец желает приучить ваш организм к ядам. — Розамунда присела в кресло у подоконника, знаком приказала «гекконам» выйти.
Гарсиласо взял в руки бокал с водой, с сомнением поглядывая на горошину. Розамунда Морено смотрела с насмешкой. Пришлось проглотить розовую пакость, пока она не успела нагорчить на языке.
— Откройте рот, мой принц.
Гарсиласо повиновался, но просьба его развеселила. Наследный принц Эскарлоты — не малыш, чтобы прятать пилюлю за щекой.
— Учтите, юный принц, у вас может закружиться голова и немного заболеть живот. — За густой вишнёвой вуалью не было видно лица, но Гарсиласо казалось, над ним насмехаются. Он не маленький! Ему одиннадцать, он объявлен наследником трона, а еще он пережил покушение. — И чтобы вам не сделалось скучно, познакомьтесь пока с моими детьми. Лоренсо, Альмудена, Бруна! Идите сюда. Познакомьтесь же.
Двери распахнулись. В комнату вошли три мореныша, так что Гарсиласо втянул голову в плечи. Игры со сверстниками у него никогда не ладились, а эти дети были ещё и младше. Мальчик и две девочки послушно встали около матери, вопросительно на неё посматривая. Гарсиласо сглотнул, казалось, горошина попросилась обратно. Наследный принц слез с подоконника и облизнул губы. Он, что, трусит? Позор! Разве подобное пристало будущему королю?
— Лоренсо Беренгер Тулио Гарпар, виконт ви Морено. — Мальчик шагнул к нему не думая кланяться. Он был примерно одного роста с Гарсиласо, носил волосы той же длины. Худенькие плечи сжимал нарядный колет, на боку болтались кокетливые, в камешках, ножны.— А ты Гарсиласо, да?
— Да… — Гарсиласо по привычке опустил глаза, но опомнился и попытался вцепиться взглядом в лицо Лоренсо. — Гарсиласо Себриан Фелипе Орасио Мауро Хероним Иньиго Рекенья–и–Яльте, маркиз Дория, наследный принц Эскарлоты.
— Как ты так делаешь? — У сына Розамунды слегка съезжал набок нос, но неприятным его делало не это.
— Делаю что? — по примеру Райнеро прищурился Гарсиласо.
— Косишь глаза, — хмыкнул мореныш. — Я пробовал, но у меня получается лишь на секундочку. — В доказательство его гляделки скосились к кривой переносице.
— Такие глаза даны мне с рождения, — медленно произнёс Гарсиласо.
— Но-но, Лоренсо, как ты ведёшь себя с братом? — Розамунда погрозила сыну пальцем. Братом? Вот этот — его, Гарсиласо, брат?! После Райнеро?! Гарсиласо не знал, за что схватиться — то ли за шпагу, то ли за солнце Пречистой. — Бруна, родная, возьми лютню.
Младшая девочка в оранжевом платье взяла оставленную «гекконами» лютню, присела на краешек скамейки, прикрыла глазки... Комнату пронзил натянутый звон, Гарсиласо сжал зубы. Альмудена, в зелёном платье, с готовностью встала рядом с сестрой, положила белые ручки на грудь, возвела глаза к потолку, приоткрыла ротик. После нескольких отчаянных стонов лютни раздались первые строки детской песенки. Гарсиласо любил эту песню, но не когда её пищат мореныши! У Райнеро напевать её получалось гораздо лучше.
— За руку, брат мой милый, ты крепче меня держи
И солнышком светло-светлым мне в этот час побудь.
— Исполню, моя сестрица, всё я, что ни скажи.
Я — солнце, я — сфера света, не легче ли дышит грудь?
— Играйте, детки, а я скоро вернусь.
Гарсиласо не успел сказать и слова, когда Розамунда Морено вышла из комнаты, оставляя его совсем одного со своим выводком. Лоренсо тут же зажал руками уши, глубоко вдохнул и закричал, стараясь переорать пищащих сестёр:
— Я вас не слыыыыышу! Нееееет!!!
Гарсиласо разделял чувства мальчика, но не настолько, чтобы присоединиться к нему. Вместо этого он попятился, надеясь, что мореныши о нём забудут.
— Эй, ты куда это?
Музыка смолкла. Мореныши уставились на него во все глаза. У девочек каштановые волосы, как у матери, и вообще её дочек можно было бы даже назвать красивыми, но… Его жена Бьяджа куда красивее, и уж она точно прекрасно играет и поёт!
— Мама сказала, ты очень боишься после того, как около тебя разбилось окно, — пропищала оранжевая Альмудена.
— А нас ты тоже боишься? Смотри! Ыыыыыррр! — зелёная Бруна скорчила зверскую гримасу.
— Дуры! Мама сказала играть с ним, а не пугать. — Лоренсо зачем-то скосил глаза и вдруг закрыл их руками. — Твоя любимая игра, принц-много-много-имён. В слепца.
— Окно не просто разбилось, меня могло убить арбалетным болтом. И не надо со мной играть! — Гарсиласо с трудом себя сдерживал. Что о себе думали маленькие бастарды?! Он никогда не любил этой глупой игры! От злости вдруг закружилась голова, кольнуло в животе.
Лоренсо со смехом выхватил из-за колета широкую чёрную ленту.
— Ты слепец, принц-много-много-имён!
На глаза Гарсиласо упала ткань. Он дёрнулся. Лоренсо захохотал, толкнул его в спину, затягивая на затылке узел. Рядом завизжали от восторга девочки, захлопали в ладоши, заверещали, чтобы он их ловил.
В голове зашумело. Гарсиласо оступился, сорвал повязку и швырнул на пол.
— Именем наследного принца, то есть своим, приказываю вам покинуть мои покои! Сейчас же! А вас, бастард ви Морено, я вызываю на дуэль! — Под рукой не было перчатки, и Гарсиласо с рыком оторвал от сорочки манжету. — Да-да, вы не ослышались! На дуэль! Через три года у Чёрного пруда!
Лица девочек перекосились от плача. Шорох, хлопок створ, и моренышей не стало. Гнев на них забрал у Гарсиласо последние силы. Он глубоко вдохнул, но его закружило сильнее прежнего, так что он еле добрался до кресла у камина. И куда подевались «гекконы», когда они так нужны? Ах да, их отпустила Розамунда. В животе закололо. Гарсиласо обхватил его руками, поджал ноги. Жар окутал его плащом, веки вдруг отяжелели, Гарсиласо потянуло в сон. Почему-то тряслись руки. Совсем как от лихорадки прошлой зимой… В ногах тогда пылала жаровня, и навестивший больного братец приготовил горячее вино по северному рецепту. Гарсиласо так и не узнал, случайностью ли было так много перца. Живот свело от судороги. Гарсиласо прижал колени к животу, застонал и провалился в темноту.
— Как вы смеете спать! Три часа пополудни, а вы спите ленивым поросёнком! Гарсиласо… Салисьо! Проснись, ты сам умолял меня начать уроки с сегодняшнего дня. В чём дело?
Донмигель! Тряс принца Рекенья за плечо, крича с укором прямо в ухо. Гарсиласо сумел разлепить веки и попытался сесть .
— Салисьо? Что с тобой? — Донмигель дотронулся до его лба, поднял на ноги.
Гарсиласо пошатнулся, но устоял.
— Я здоров. — За спиной канцлера покаянно колыхались «гекконские» мордочки. Пажи, наверное, решили, что он просто задремал… Райнеро их отстегал бы. — Простите, я не нарочно…
— Что ты… Чем это пахнет? — В чёрных глазах пронеслась молния. — Открой рот, живо!
Вот Гарсиласо и узнал, зачем Донмигелю такой выдающийся нос. Конечно, чтобы нюхать. Внезапно канцлер ви Ита подхватил его на руки, живот снова скрутило. О нет, сейчас стошнит…
