— Райнерито. — Рамиро устремил в сына самый пронзительный из своих взглядов. Маленький Райнерито от него действительно робел и признавался, что это он гонял слугу деревянной рапирой.
Взрослый Райнеро только шире ухмыльнулся, уставился в глаза Рамиро и медленно произнёс:
— Я любил свою страну.
— Страну?
— Да. Блицард встретил меня алчными поцелуями и неумелыми объятиями, но она была так мила... — Райнеро вернулся на подушки, натянул до груди подбитое мехом одеяло, заложил руки за голову.
— Девушка? — Рамиро сделал паузу. — Так всё-таки девушка?
Райнеро стиснул зубы. Папочка особенно выделил «девушка». А он знал, чем жалить.
— Если ты сейчас намекаешь...
— Я не намекаю! Я знал, что мой сын грешит тем, что не упускает ни одной юбки, но что ты в первой же гостинице обесчестишь невинную девушку! Райнерито!
Через одеяло Райнеро почувствовал шлепок. Бывший маршал навис над ним карой небесной.
— Да что?! Она не возражала, напротив! — Райнеро отвернулся, лишь бы не видеть вытянувшейся отцовской физиономии.
— Да? А девица Безалу тоже хотела, чтобы её похитили и изнасиловали? А твоя названная сестра Хуана? И она хотела, чтобы ты убил её мужа и пытался овладеть ею? И принцессы Джудиччи мечтали, чтобы ты обесчестил их? И я не говорю о Сезаре! Он мне как сын, и я точно знаю, что ты сделал с его репутацией!
Рамиро вдруг возник прямо перед ящиком-кроватью, одетый в штаны и сорочку. Райнеро сощурился, за окном уже серел рассвет. Досада пополам со злостью хлынула наружу.
— Да не трогал я Безалу! — Райнеро метнул в Куэрво подушку, тот ловко поймал. Сволочь! — Да, похитил, но пальцем не трогал, она сама набросилась на меня, будто оголодавшая шлюха! И Хуана! Меня оскорбили, не позвав на её свадьбу, и я не виноват, что её муж так плохо фехтовал!
— Ты осаждал их замок, а потом убил его и насадил на кол! — Подушка угодила прямо Райнеро в лицо.
Бастард вскочил, отчаянно жалея, что между ним и шпагой у изголовья высится блаженный при жизни Куэрво.
— И сделал бы это снова! И... Сезар!!! До каких пор!!! Слушай меня внимательно. Я. Люблю. Только. Женщин!!! — Райнеро топнул так, что босую пятку проткнуло болью.
— Женщин и «Сезарину», уши бы мои об этом паскудстве не слышали!
Райнеро взвыл, крутанулся на месте. Он с трудом сдерживался, чтобы не броситься на поганца с кулаками. Что-то держало. Что? Проклятое спасение тонущего в Ульк увальня!
— Ах, Сезарину? — Райнеро сам еле себя расслышал, но Рамиро, казалось, ловил каждое его слово и не отводил взгляда. — Сезар, могу тебя заверить, всегда предпочитал и предпочёл женщину! А мне он друг, друг, каким ты был для Франциско! Хотя о чём это я, так оскорбить Сезара, ведь худшего друга, чем ты, ещё поискать...
Худший из друзей молчал. Его лицо изменилось, снова стало каким-то серым, тусклым... Виноватым. Друг, маршал, он спал с женой короля, он позволил зародиться бастарду и осмеливался двадцать лет преданно смотреть в глаза другу-рогоносцу и быть рядом со своим бастардом.
— Что до принцесс Джудиччи... Тебе ли винить меня, отец? — Райнеро шагнул к Рамиро с усмешкой. Как долго сиятельный герцог сможет терпеть эти издёвки? — У нас это семейное — любить чужих будущих королев, скажешь, нет?
— Ты не сдержал своей похоти, а я любил её, — прохрипел Куэрво не своим голосом. В предрассветных сумерках видно, как блестят глаза, как пульсирует у виска вена.
От воцарившейся тишины зазвенело в ушах.
— Так ли любил, раз не обуздал свою «похоть» и посмел бесчестить королеву? — Райнеро чуть склонил набок голову, неотрывно следя за каждым движением отца. Ну же, брось это, ведь не может быть, чтобы изнуряющий огонь внутри достался Райнеро от матери. О нет, это отцовское наследство, вот только хитрец научился сдерживать опаляющий гнев. Но не на этот раз. — И это мне рассказывают о великой любви. Так как ты любил мою мать, раз осквернил ее честь и обрюхатил бастардом?
Рамиро дёрнулся, одним шагом оказался прямо перед сыном. Райнеро хотел отпрянуть, но Куэрво с силой схватил его за плечи, встряхнул так, что клацнули челюсти. Райнеро не пытался вырваться, смутно понимая — заслужил. Ну же, ударь, чего тебе стоит. Франциско никогда не медлил. Малыш Райнерито зажмуривался, Райнеро принимал пощёчины даже не мигнув. Но от следующего движения Рамиро бастард вздрогнул. Бывший маршал крепко обхватил его руками за плечи и за голову, прижался губами куда-то к макушке. Он обнимал.
— Прости мне, Райнерито. Если сможешь. Прошу.
Райнеро подстерёг вселюцеаннейшего короля у часовни. В сопровождении двух имперских монашков и свиты папенька шёл с мессы. Благостепенный и полный сил для свершения подвигов. Принц Рекенья часто подышал, чуть сбивая дыхание, и подбежал к королю.
— Ваше величество! — Маской надетая на лицо досада, торопливый поклон. — Я в отчаянии, что опоздал. Я молился у себя за ваше, матушкино и братнее здравие, совершенно забыв о времени.
— Мы бы предпочли, — не сочтя приличным удивляться, папенька заворчал, — чтобы наш сын был на мессе рядом с нами, ибо зрелище стоящих плечом к плечу Стражей Веры угодно Пречистой Деве.
— Я виноват и молю вас о прощении.
Король раздумывал, монашеки уже решили.
— Сердце, в коем коснеет порок, да не отыщет пути в Царство Солнечное, — хлюпнул правый.
— Истинно так, брат мой. — Левый приходился правому братом не только по вере, но и по матери. Плосколицых шептунов в один и тот же час породила одна женщина, согрешив, вероятно, с камбалой. — Да избави Всевечный принца от помыслов грешных, ибо сам он не ведает, не разумеет, в лунном мраке бродит.
— Да обратится Луна в невидящем оке Солнцем, да довлеют над грешником взоры Девы всепрощающие, — произнося имя Пречистой, правый дёрнул лапками — это его прошибло священным трепетом.
— А?мис, брат мой, — левый на секунду подпёр пальцем-щепкой щёку. Райнеро мог присягнуть, что благочестивые братцы исподволь гордились своим родимым пятном — кругляшом с четырьмя лучами, условно повторяющим знак Пречистой Девы.
Монахи одновременно занесли руки в осеняющем жесте, всё-таки вынудив закоснелого грешника склонить перед ними голову.
— Король, отец мой, — принц Рекенья дал понять, что отныне говорит с королём и только с ним, — прошу, прими мою исповедь .
Франциско взглянул на него с беспокойством, потерявшие железную хватку пальцы затеребили королевскую цепь, спутав с чётками. Интересно, какие злодеяния он успел приписать принцу? Как бы там ни было, короля постигнет… разочарование. Франциско махнул камбалиным сыновьям, те согнулись и попятились прочь. Всё же было в них что-то от морских гадов.
— Идём, сын наш. — Его величество с неожиданной прытью устремился в цветочный лабиринт, Райнеро пошёл с отцом в ногу. — Вознеси ко Всевечному раскаяние в содеянном и объяви нам, что ты сделал, не утаи от нас.
Весна была всё та же. Горела гранатовым пламенем, пела над мраморной чашей фонтана, чесала ветряным гребнем пыльные гривы олив. Он её вытерпит? Где его воля, где, наконец, его честь? В семнадцатую весну отец сказал, что сын — его боевой таран, и благословил на войну. Папенькино благословение не уберегло от удара в спину, но это не повод! Не повод лишать Райнеро Рекенья-и-Яльте пятой весны подряд.
Франциско уже прореза?л миртовый строй. Боялся не то сыновней исповеди, не то чужих ушей, и гравиевыми дорогами уходил вглубь пронизанного зеленью сада. Райнеро чуть отстал. Ему грезился иной путь и иная земля. Туман ещё сонных Амплиольских гор, прямые стрелы сосен, горько-сладкий аромат ветра над охладелой землёй. В венах кипит кровь, ложная тишина вокруг становится нестерпимой. В скалах, сбрасывая с себя дремоту, ворочается эхо. Свершается! Слышен монотонный конский топот, звон удил, лязг доспехов, живые ещё голоса… Блаутурцы совершают разведывательную вылазку, блаутурцы не в состоянии подсчитать, сколько «воронов» слетелось на эту землю. Рамиро ви Куэрво выжидает, засада научает терпеливости. Принц Рекенья пока не понял, обучаем ли он. Под ногами там и тут цветёт дрок. Жёлто-лунные цветы молят о крови, эта мольба невыносима. Шире клюв! Куэрво раздувает хищно вырезанные ноздри. Шпага рубит мглистый воздух в клочья, маршальский конь стелется в прыжке, мчится по склону вниз. Сердце Райнеро пускается вскачь, голову кружит, Пречистая Дева, вот оно! Он вновь подражает сиятельному герцогу, как десять лет назад. Только шпагу, на всякий случай, держит в правой.
Принц Рекенья очнулся. Сиял неистовый апельсинный огонь, на белокаменной скамейке воцарился отец. Под деревьями выстроились колючие кустарники, все в улитках. Странницы печально влачили завёрнутые спиралью горбы. В кронах выписывали рулады птицы. Земные твари не выказывали королю никакого почтения, и Райнеро взял это на себя. Ветер гонял засохшие цветки апельсинов. Принц Рекенья покорно придавил их коленями.
— Твои грехи оставляют седину в наших волосах. — Строгий тон, прикрытые глаза, сплетённые в замок пальцы. — Что на этот раз?
— Я согрешил.
— Мы слушаем, сын наш.
— Я не почтил Всевечного своим присутствием этим утром. И прошлым… И позапрошлым… Это долгая история. — Закрыть глаза, опустить голову. Как просто, когда каешься не ради покаяния. Как было бы сложно, кайся он по-настоящему. Но этого не будет. Райнеро Рекенья-и-Яльте не жалел о прошлом и не страшился будущего.
— Кайся, сын наш.
— Я поднял руку на своего брата. Он боялся залезть на дерево и страхом своим позорил гордое имя Рекенья. Я не сдержался, грешен.
— Да пребудет с тобою впредь терпение и почтение к ближним твоим. Кайся.
— Минувшим вечером я обратил взоры на одну донну, и во взорах моих не было благоговения.
— Что ты с ней сделал? Кайся!
— Отец…
— Опорочил, подвёл под монастырь? Заколол её мужа? Отца, брата?
— Ничего подобного, отец мой… Мы согрешили по обоюдному согласию, но обычно на исповеди от меня не требуют подробностей того, как…
— Мы прощаем тебе это. Но впредь задумайся и не будь столь падок на женщин.
— Да, отец.
— Кайся.
— Я жажду вражеской крови. — Райнеро исподлобья глянул на короля. Дурное сердце заколотилось.
— Ты кого-то убил! — Франциско сгрёб в горсть цепь — и когда снял? — и упёрся ей в колено, подавшись вперёд.
— Пока нет.
— Хорошо, продолжай. — Король откинулся на скамейке, оглаживая рубин за рубином. Всё лучше, чем стучать чётками. — Кайся.
— Я посмел солгать отцу моему. Отнюдь не нужда в покаянии подвигла меня искать встречи с ним.
— Что ты сказал, сын наш?
Принц Рекенья вскинул голову, принимая на себя прославленный грозный взгляд. Ходили байки, что десять лет назад придворные падали под ним в обморок.
— Увы, это так. Вы прощаете мне этот грех?
— Мы подумаем. — Франциско сжал его плечи. В этих руках ещё оставалась сила, побуждая подняться с колен. — Твоё неумелое покаяние вызвало скорбь святых, но мы эти грешки отпускаем. Садись. Можешь рассказать, к чему ты устроил этот маскарад.
— Дух мой мечется и сердце моё изнывает под бременем долга, который мой отец не позволяет мне отдать. — Райнеро повернулся к королю. Франциско не смотрел на него, тяжело дышал в бороду, видимо, обдумывая услышанное.
— Что же наш сын называет долгом, который камнем придавил его сердце? — голос напряжён, косматые брови сошлись у переносицы, он всё же понял. Но проверяет. Вдруг свершилось чудо, и беспокойный сын усмотрел долг в человеколюбии и служении вере?
— То долг перед любезной Эскарлотой, отец. Враг оскорбляет её и льёт её кровь. Я присягал защищать Эскарлоту, но отступился от присяги по твоей воле. Годами я не противился твоему решению, но покой развратил меня. И я не вижу иного пути оправдаться, чем поднять меч и вступиться за прекраснейшую из женщин! — В груди клокотало, словно Райнеро в турнирном доспехе нёсся вскачь по ристалищу.
Коли так, то Франциско чуть было не выбил его из седла:
— За Эскарлоту вступаются те, чьим долгом это действительно является. Не стоит спутывать долг воина и долг короля, сын наш.
Райнеро провёл по шее рукой, это сражение давалась непросто. Но хочешь воевать по-настоящему — выйди с победой из словесной баталии.
— Отец мой, — правая рука сжала край скамейки, — но ведь и ты познал войну. Ты прославил себя во множестве битв, но не позволяешь сделать этого мне. Навязанное мне бездействие позорит имя Рекенья.
— Честь дома Рекенья страдает от другого, — не согласился Франциско. — А именно, от твоих скандальных… шалостей.
— Я готов искупать былые прегрешения войну за войной. У меня сильная рука, верная шпага и крепкий панцирь. Я защищу Эскарлоту и принесу ей славу, ну же!
— Не смей мне перечить, негодный мальчишка! — Франциско дёрнул цепь, та натянуто зазвенела. Рубины поймали отблеск солнца, кровь на золоте. Король начал надавливать на камни большими пальцами на камни, перебирая их.
Райнеро покачал головой. Видит Пречистая, он долго держался.
— Я не хотел этого говорить, но посмотри на наших врагов. Его величество Мэдог Нейдреборн в молодости стоял во главе армии. Его сын Айрон-Кэдоган создал непобедимый полк, жил войной и стяжал Блаутуру немеркнущую славу. — В прошлом принц Рекенья мечтал, как станет королём и повторит успех принца Тимрийского. Они сойдутся в решающей битве, но один не отберёт у другого первенства. Оба выживут. Изопьют крови из общей чаши. Разделят мир пополам и покорят непокорных. Не сбылось, лучший из врагов неудачно потешился охотой. Райнеро скорбел по нему. Судьба так и не свела их лицом к лицу — Отец, король, наместник Всевечного на земле, ответь мне. Почему ты не позволяешь мне сделать для Эскарлоты того же?
— Потому что ты уже бывал на войне и показал…
— Показал, что стою в бою пятерых!
— Что ты не способен исполнять этот долг.
Райнеро растерялся, слова не шли. Как это? Он, живя под знаменем быка , не способен исполнять воинский долг?
— Пречистая Дева, отец! Я не прошу у тебя командования. — Райнеро подался вперёд, Франциско отпрянул, по жирной шее рассыпались красные пятна. — Я поклянусь не отходить от маршала Куэрво, доволен?
— Нет. Мы своё слово молвили.
— Отец, это случилось пять лет назад, — принц Рекенья понизил голос, но вышло ещё злее. — Я был очень юн, но уже тогда проявил отвагу. Стынь моей шпаги познали многие. Ты же знаешь, ты сам говорил, как горд своим сыном и наследником!
Райнеро сорвался с места и мерил шагами дорожку. Сапоги взвихрили песчаную пыль, напоминая о горных тропах, конских копытах в бархате пыли, неистовом огне солнца, весне. Весна и война. Они неразрывны, как Пречистая и Белоокая, но как донести до отца эту истину? Спрятался и сидит, как трус в своей молельне!
— Тебя ранили в спину, — Франциско заговорил устало. Но это не значило, что он уступал. — Мы были огорчены твоей опрометчивостью и утомили свои колени, молясь за твою жизнь.
— Моя благодарность безмерна, ты знаешь. — Чушь, принца Рекенья спасли не молитвы, а «песочные» врачи, найденные Клювом Ита. Клювик поставил короля перед выбором. Отец колебался, помощь неверных пятнала репутацию Стража Веры.
— Твоя горячность и жажда крови увлекли тебя в самое пекло, — Франциско обмотал цепью ладонь, — заставив забыть, что ты — слуга Эскарлоты и должен беречь ради нее свою жизнь.
— Ты же понимаешь, — Райнеро навис над королём, — что я могу сбежать! Куэрво меня не выдаст, я знаю, он просил за меня. И уж эту мою выходку никто не осудит.
Взрослый Райнеро только шире ухмыльнулся, уставился в глаза Рамиро и медленно произнёс:
— Я любил свою страну.
— Страну?
— Да. Блицард встретил меня алчными поцелуями и неумелыми объятиями, но она была так мила... — Райнеро вернулся на подушки, натянул до груди подбитое мехом одеяло, заложил руки за голову.
— Девушка? — Рамиро сделал паузу. — Так всё-таки девушка?
Райнеро стиснул зубы. Папочка особенно выделил «девушка». А он знал, чем жалить.
— Если ты сейчас намекаешь...
— Я не намекаю! Я знал, что мой сын грешит тем, что не упускает ни одной юбки, но что ты в первой же гостинице обесчестишь невинную девушку! Райнерито!
Через одеяло Райнеро почувствовал шлепок. Бывший маршал навис над ним карой небесной.
— Да что?! Она не возражала, напротив! — Райнеро отвернулся, лишь бы не видеть вытянувшейся отцовской физиономии.
— Да? А девица Безалу тоже хотела, чтобы её похитили и изнасиловали? А твоя названная сестра Хуана? И она хотела, чтобы ты убил её мужа и пытался овладеть ею? И принцессы Джудиччи мечтали, чтобы ты обесчестил их? И я не говорю о Сезаре! Он мне как сын, и я точно знаю, что ты сделал с его репутацией!
Рамиро вдруг возник прямо перед ящиком-кроватью, одетый в штаны и сорочку. Райнеро сощурился, за окном уже серел рассвет. Досада пополам со злостью хлынула наружу.
— Да не трогал я Безалу! — Райнеро метнул в Куэрво подушку, тот ловко поймал. Сволочь! — Да, похитил, но пальцем не трогал, она сама набросилась на меня, будто оголодавшая шлюха! И Хуана! Меня оскорбили, не позвав на её свадьбу, и я не виноват, что её муж так плохо фехтовал!
— Ты осаждал их замок, а потом убил его и насадил на кол! — Подушка угодила прямо Райнеро в лицо.
Бастард вскочил, отчаянно жалея, что между ним и шпагой у изголовья высится блаженный при жизни Куэрво.
— И сделал бы это снова! И... Сезар!!! До каких пор!!! Слушай меня внимательно. Я. Люблю. Только. Женщин!!! — Райнеро топнул так, что босую пятку проткнуло болью.
— Женщин и «Сезарину», уши бы мои об этом паскудстве не слышали!
Райнеро взвыл, крутанулся на месте. Он с трудом сдерживался, чтобы не броситься на поганца с кулаками. Что-то держало. Что? Проклятое спасение тонущего в Ульк увальня!
— Ах, Сезарину? — Райнеро сам еле себя расслышал, но Рамиро, казалось, ловил каждое его слово и не отводил взгляда. — Сезар, могу тебя заверить, всегда предпочитал и предпочёл женщину! А мне он друг, друг, каким ты был для Франциско! Хотя о чём это я, так оскорбить Сезара, ведь худшего друга, чем ты, ещё поискать...
Худший из друзей молчал. Его лицо изменилось, снова стало каким-то серым, тусклым... Виноватым. Друг, маршал, он спал с женой короля, он позволил зародиться бастарду и осмеливался двадцать лет преданно смотреть в глаза другу-рогоносцу и быть рядом со своим бастардом.
— Что до принцесс Джудиччи... Тебе ли винить меня, отец? — Райнеро шагнул к Рамиро с усмешкой. Как долго сиятельный герцог сможет терпеть эти издёвки? — У нас это семейное — любить чужих будущих королев, скажешь, нет?
— Ты не сдержал своей похоти, а я любил её, — прохрипел Куэрво не своим голосом. В предрассветных сумерках видно, как блестят глаза, как пульсирует у виска вена.
От воцарившейся тишины зазвенело в ушах.
— Так ли любил, раз не обуздал свою «похоть» и посмел бесчестить королеву? — Райнеро чуть склонил набок голову, неотрывно следя за каждым движением отца. Ну же, брось это, ведь не может быть, чтобы изнуряющий огонь внутри достался Райнеро от матери. О нет, это отцовское наследство, вот только хитрец научился сдерживать опаляющий гнев. Но не на этот раз. — И это мне рассказывают о великой любви. Так как ты любил мою мать, раз осквернил ее честь и обрюхатил бастардом?
Рамиро дёрнулся, одним шагом оказался прямо перед сыном. Райнеро хотел отпрянуть, но Куэрво с силой схватил его за плечи, встряхнул так, что клацнули челюсти. Райнеро не пытался вырваться, смутно понимая — заслужил. Ну же, ударь, чего тебе стоит. Франциско никогда не медлил. Малыш Райнерито зажмуривался, Райнеро принимал пощёчины даже не мигнув. Но от следующего движения Рамиро бастард вздрогнул. Бывший маршал крепко обхватил его руками за плечи и за голову, прижался губами куда-то к макушке. Он обнимал.
— Прости мне, Райнерито. Если сможешь. Прошу.
Райнеро подстерёг вселюцеаннейшего короля у часовни. В сопровождении двух имперских монашков и свиты папенька шёл с мессы. Благостепенный и полный сил для свершения подвигов. Принц Рекенья часто подышал, чуть сбивая дыхание, и подбежал к королю.
— Ваше величество! — Маской надетая на лицо досада, торопливый поклон. — Я в отчаянии, что опоздал. Я молился у себя за ваше, матушкино и братнее здравие, совершенно забыв о времени.
— Мы бы предпочли, — не сочтя приличным удивляться, папенька заворчал, — чтобы наш сын был на мессе рядом с нами, ибо зрелище стоящих плечом к плечу Стражей Веры угодно Пречистой Деве.
— Я виноват и молю вас о прощении.
Король раздумывал, монашеки уже решили.
— Сердце, в коем коснеет порок, да не отыщет пути в Царство Солнечное, — хлюпнул правый.
— Истинно так, брат мой. — Левый приходился правому братом не только по вере, но и по матери. Плосколицых шептунов в один и тот же час породила одна женщина, согрешив, вероятно, с камбалой. — Да избави Всевечный принца от помыслов грешных, ибо сам он не ведает, не разумеет, в лунном мраке бродит.
— Да обратится Луна в невидящем оке Солнцем, да довлеют над грешником взоры Девы всепрощающие, — произнося имя Пречистой, правый дёрнул лапками — это его прошибло священным трепетом.
— А?мис, брат мой, — левый на секунду подпёр пальцем-щепкой щёку. Райнеро мог присягнуть, что благочестивые братцы исподволь гордились своим родимым пятном — кругляшом с четырьмя лучами, условно повторяющим знак Пречистой Девы.
Монахи одновременно занесли руки в осеняющем жесте, всё-таки вынудив закоснелого грешника склонить перед ними голову.
— Король, отец мой, — принц Рекенья дал понять, что отныне говорит с королём и только с ним, — прошу, прими мою исповедь .
Франциско взглянул на него с беспокойством, потерявшие железную хватку пальцы затеребили королевскую цепь, спутав с чётками. Интересно, какие злодеяния он успел приписать принцу? Как бы там ни было, короля постигнет… разочарование. Франциско махнул камбалиным сыновьям, те согнулись и попятились прочь. Всё же было в них что-то от морских гадов.
— Идём, сын наш. — Его величество с неожиданной прытью устремился в цветочный лабиринт, Райнеро пошёл с отцом в ногу. — Вознеси ко Всевечному раскаяние в содеянном и объяви нам, что ты сделал, не утаи от нас.
Весна была всё та же. Горела гранатовым пламенем, пела над мраморной чашей фонтана, чесала ветряным гребнем пыльные гривы олив. Он её вытерпит? Где его воля, где, наконец, его честь? В семнадцатую весну отец сказал, что сын — его боевой таран, и благословил на войну. Папенькино благословение не уберегло от удара в спину, но это не повод! Не повод лишать Райнеро Рекенья-и-Яльте пятой весны подряд.
Франциско уже прореза?л миртовый строй. Боялся не то сыновней исповеди, не то чужих ушей, и гравиевыми дорогами уходил вглубь пронизанного зеленью сада. Райнеро чуть отстал. Ему грезился иной путь и иная земля. Туман ещё сонных Амплиольских гор, прямые стрелы сосен, горько-сладкий аромат ветра над охладелой землёй. В венах кипит кровь, ложная тишина вокруг становится нестерпимой. В скалах, сбрасывая с себя дремоту, ворочается эхо. Свершается! Слышен монотонный конский топот, звон удил, лязг доспехов, живые ещё голоса… Блаутурцы совершают разведывательную вылазку, блаутурцы не в состоянии подсчитать, сколько «воронов» слетелось на эту землю. Рамиро ви Куэрво выжидает, засада научает терпеливости. Принц Рекенья пока не понял, обучаем ли он. Под ногами там и тут цветёт дрок. Жёлто-лунные цветы молят о крови, эта мольба невыносима. Шире клюв! Куэрво раздувает хищно вырезанные ноздри. Шпага рубит мглистый воздух в клочья, маршальский конь стелется в прыжке, мчится по склону вниз. Сердце Райнеро пускается вскачь, голову кружит, Пречистая Дева, вот оно! Он вновь подражает сиятельному герцогу, как десять лет назад. Только шпагу, на всякий случай, держит в правой.
Принц Рекенья очнулся. Сиял неистовый апельсинный огонь, на белокаменной скамейке воцарился отец. Под деревьями выстроились колючие кустарники, все в улитках. Странницы печально влачили завёрнутые спиралью горбы. В кронах выписывали рулады птицы. Земные твари не выказывали королю никакого почтения, и Райнеро взял это на себя. Ветер гонял засохшие цветки апельсинов. Принц Рекенья покорно придавил их коленями.
— Твои грехи оставляют седину в наших волосах. — Строгий тон, прикрытые глаза, сплетённые в замок пальцы. — Что на этот раз?
— Я согрешил.
— Мы слушаем, сын наш.
— Я не почтил Всевечного своим присутствием этим утром. И прошлым… И позапрошлым… Это долгая история. — Закрыть глаза, опустить голову. Как просто, когда каешься не ради покаяния. Как было бы сложно, кайся он по-настоящему. Но этого не будет. Райнеро Рекенья-и-Яльте не жалел о прошлом и не страшился будущего.
— Кайся, сын наш.
— Я поднял руку на своего брата. Он боялся залезть на дерево и страхом своим позорил гордое имя Рекенья. Я не сдержался, грешен.
— Да пребудет с тобою впредь терпение и почтение к ближним твоим. Кайся.
— Минувшим вечером я обратил взоры на одну донну, и во взорах моих не было благоговения.
— Что ты с ней сделал? Кайся!
— Отец…
— Опорочил, подвёл под монастырь? Заколол её мужа? Отца, брата?
— Ничего подобного, отец мой… Мы согрешили по обоюдному согласию, но обычно на исповеди от меня не требуют подробностей того, как…
— Мы прощаем тебе это. Но впредь задумайся и не будь столь падок на женщин.
— Да, отец.
— Кайся.
— Я жажду вражеской крови. — Райнеро исподлобья глянул на короля. Дурное сердце заколотилось.
— Ты кого-то убил! — Франциско сгрёб в горсть цепь — и когда снял? — и упёрся ей в колено, подавшись вперёд.
— Пока нет.
— Хорошо, продолжай. — Король откинулся на скамейке, оглаживая рубин за рубином. Всё лучше, чем стучать чётками. — Кайся.
— Я посмел солгать отцу моему. Отнюдь не нужда в покаянии подвигла меня искать встречи с ним.
— Что ты сказал, сын наш?
Принц Рекенья вскинул голову, принимая на себя прославленный грозный взгляд. Ходили байки, что десять лет назад придворные падали под ним в обморок.
— Увы, это так. Вы прощаете мне этот грех?
— Мы подумаем. — Франциско сжал его плечи. В этих руках ещё оставалась сила, побуждая подняться с колен. — Твоё неумелое покаяние вызвало скорбь святых, но мы эти грешки отпускаем. Садись. Можешь рассказать, к чему ты устроил этот маскарад.
— Дух мой мечется и сердце моё изнывает под бременем долга, который мой отец не позволяет мне отдать. — Райнеро повернулся к королю. Франциско не смотрел на него, тяжело дышал в бороду, видимо, обдумывая услышанное.
— Что же наш сын называет долгом, который камнем придавил его сердце? — голос напряжён, косматые брови сошлись у переносицы, он всё же понял. Но проверяет. Вдруг свершилось чудо, и беспокойный сын усмотрел долг в человеколюбии и служении вере?
— То долг перед любезной Эскарлотой, отец. Враг оскорбляет её и льёт её кровь. Я присягал защищать Эскарлоту, но отступился от присяги по твоей воле. Годами я не противился твоему решению, но покой развратил меня. И я не вижу иного пути оправдаться, чем поднять меч и вступиться за прекраснейшую из женщин! — В груди клокотало, словно Райнеро в турнирном доспехе нёсся вскачь по ристалищу.
Коли так, то Франциско чуть было не выбил его из седла:
— За Эскарлоту вступаются те, чьим долгом это действительно является. Не стоит спутывать долг воина и долг короля, сын наш.
Райнеро провёл по шее рукой, это сражение давалась непросто. Но хочешь воевать по-настоящему — выйди с победой из словесной баталии.
— Отец мой, — правая рука сжала край скамейки, — но ведь и ты познал войну. Ты прославил себя во множестве битв, но не позволяешь сделать этого мне. Навязанное мне бездействие позорит имя Рекенья.
— Честь дома Рекенья страдает от другого, — не согласился Франциско. — А именно, от твоих скандальных… шалостей.
— Я готов искупать былые прегрешения войну за войной. У меня сильная рука, верная шпага и крепкий панцирь. Я защищу Эскарлоту и принесу ей славу, ну же!
— Не смей мне перечить, негодный мальчишка! — Франциско дёрнул цепь, та натянуто зазвенела. Рубины поймали отблеск солнца, кровь на золоте. Король начал надавливать на камни большими пальцами на камни, перебирая их.
Райнеро покачал головой. Видит Пречистая, он долго держался.
— Я не хотел этого говорить, но посмотри на наших врагов. Его величество Мэдог Нейдреборн в молодости стоял во главе армии. Его сын Айрон-Кэдоган создал непобедимый полк, жил войной и стяжал Блаутуру немеркнущую славу. — В прошлом принц Рекенья мечтал, как станет королём и повторит успех принца Тимрийского. Они сойдутся в решающей битве, но один не отберёт у другого первенства. Оба выживут. Изопьют крови из общей чаши. Разделят мир пополам и покорят непокорных. Не сбылось, лучший из врагов неудачно потешился охотой. Райнеро скорбел по нему. Судьба так и не свела их лицом к лицу — Отец, король, наместник Всевечного на земле, ответь мне. Почему ты не позволяешь мне сделать для Эскарлоты того же?
— Потому что ты уже бывал на войне и показал…
— Показал, что стою в бою пятерых!
— Что ты не способен исполнять этот долг.
Райнеро растерялся, слова не шли. Как это? Он, живя под знаменем быка , не способен исполнять воинский долг?
— Пречистая Дева, отец! Я не прошу у тебя командования. — Райнеро подался вперёд, Франциско отпрянул, по жирной шее рассыпались красные пятна. — Я поклянусь не отходить от маршала Куэрво, доволен?
— Нет. Мы своё слово молвили.
— Отец, это случилось пять лет назад, — принц Рекенья понизил голос, но вышло ещё злее. — Я был очень юн, но уже тогда проявил отвагу. Стынь моей шпаги познали многие. Ты же знаешь, ты сам говорил, как горд своим сыном и наследником!
Райнеро сорвался с места и мерил шагами дорожку. Сапоги взвихрили песчаную пыль, напоминая о горных тропах, конских копытах в бархате пыли, неистовом огне солнца, весне. Весна и война. Они неразрывны, как Пречистая и Белоокая, но как донести до отца эту истину? Спрятался и сидит, как трус в своей молельне!
— Тебя ранили в спину, — Франциско заговорил устало. Но это не значило, что он уступал. — Мы были огорчены твоей опрометчивостью и утомили свои колени, молясь за твою жизнь.
— Моя благодарность безмерна, ты знаешь. — Чушь, принца Рекенья спасли не молитвы, а «песочные» врачи, найденные Клювом Ита. Клювик поставил короля перед выбором. Отец колебался, помощь неверных пятнала репутацию Стража Веры.
— Твоя горячность и жажда крови увлекли тебя в самое пекло, — Франциско обмотал цепью ладонь, — заставив забыть, что ты — слуга Эскарлоты и должен беречь ради нее свою жизнь.
— Ты же понимаешь, — Райнеро навис над королём, — что я могу сбежать! Куэрво меня не выдаст, я знаю, он просил за меня. И уж эту мою выходку никто не осудит.
