Хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым, разнести этот пафосный номер в щепки, а потом забиться в угол и выть. Иногда количество самоконтроля, которое мне требуется, чтобы не сойти с ума, настолько огромно, что после этого хочется просто сдохнуть.
Я замерла, обхватив себя руками за плечи, и меня затрясло так, будто я замёрзла на сорокаградусном морозе. Ждала чего угодно: сальной усмешки, хищного броска, холодного презрения. Но Михаил… этот столичный мачо просто стоял и смотрел. Медленно поставил бокал. В его синих глазах не было ни грамма похоти, только какая-то невыносимая, тяжёлая печаль.
Он подошёл вплотную. Не рванул, не схватил. Просто накинул свои руки мне на плечи, обволакивая теплом.
— Дура вы, Анастасия, — тихо, почти нежно произнёс он, игнорируя мой колючий тон. — Зачем же вы так с собой? Мне не нужны такие подачки. Я не привык подбирать то, что брошено в порыве отчаяния. Я добьюсь вас сам, когда вы будете принадлежать только себе, а не призракам своего вечера.
Этот спокойный, ровный голос стал последней каплей. Моя «стена векового льда» рухнула, превращаясь в грязную кашу. Я уткнулась лбом в его твердую грудь и завыла. Навзрыд, до колик, выплескивая всю ту горечь, что копилась годами. Выла из-за Влада, из-за Кости, из-за своих восьмидесяти килограммов и из-за того, что я круглая идиотка.
Михаил не отстранился. Он просто обнимал меня, одну руку положив на затылок, а другой медленно поглаживая по спине, совершенно не замечая мои складочки.
— Тише, Настасья, тише… — шептал он, и то его голоса зуд внутри потихоньку затихал.
Сколько я так простояла, размазывая тушь по его дорогой рубашке, не знаю. Алкоголь и истерика добили мою многострадальную тушку. Глаза стали непостижимым образом закрываться, силы испарились. Я почувствовала, как он легко, словно я вешу не восемьдесят кило, а как та нимфа-медсестра, подхватил меня на руки.
Бережно уложил на кровать, накрыл одеялом прямо так, в кружевах.
— Спите, — услышала я уже сквозь сон. — Завтра будет новый понедельник.
Я провалилась в черноту, напоследок подумав:
«Извини, Михаил, но ты сейчас — единственное светлое пятно в моей муторной жизни».
Я замерла, обхватив себя руками за плечи, и меня затрясло так, будто я замёрзла на сорокаградусном морозе. Ждала чего угодно: сальной усмешки, хищного броска, холодного презрения. Но Михаил… этот столичный мачо просто стоял и смотрел. Медленно поставил бокал. В его синих глазах не было ни грамма похоти, только какая-то невыносимая, тяжёлая печаль.
Он подошёл вплотную. Не рванул, не схватил. Просто накинул свои руки мне на плечи, обволакивая теплом.
— Дура вы, Анастасия, — тихо, почти нежно произнёс он, игнорируя мой колючий тон. — Зачем же вы так с собой? Мне не нужны такие подачки. Я не привык подбирать то, что брошено в порыве отчаяния. Я добьюсь вас сам, когда вы будете принадлежать только себе, а не призракам своего вечера.
Этот спокойный, ровный голос стал последней каплей. Моя «стена векового льда» рухнула, превращаясь в грязную кашу. Я уткнулась лбом в его твердую грудь и завыла. Навзрыд, до колик, выплескивая всю ту горечь, что копилась годами. Выла из-за Влада, из-за Кости, из-за своих восьмидесяти килограммов и из-за того, что я круглая идиотка.
Михаил не отстранился. Он просто обнимал меня, одну руку положив на затылок, а другой медленно поглаживая по спине, совершенно не замечая мои складочки.
— Тише, Настасья, тише… — шептал он, и то его голоса зуд внутри потихоньку затихал.
Сколько я так простояла, размазывая тушь по его дорогой рубашке, не знаю. Алкоголь и истерика добили мою многострадальную тушку. Глаза стали непостижимым образом закрываться, силы испарились. Я почувствовала, как он легко, словно я вешу не восемьдесят кило, а как та нимфа-медсестра, подхватил меня на руки.
Бережно уложил на кровать, накрыл одеялом прямо так, в кружевах.
— Спите, — услышала я уже сквозь сон. — Завтра будет новый понедельник.
Я провалилась в черноту, напоследок подумав:
«Извини, Михаил, но ты сейчас — единственное светлое пятно в моей муторной жизни».
