Однако выходило, что неспроста именно Мятлица стала его матерью. Значит, и впрямь была в ней сила особая… даже ей самой неведомая!
А про Лесных Пастырей Радочест и впрямь знал немало. Да ещё и не понаслышке. Стрый его, что когда-то это служение принял, иной раз родичей навещал и рассказывал, как понял Лесорад, много и охотно – было бы кому слушать. И теперь, слушая рассказ деда, он всё больше понимал, сколь непростая дорога у него впереди.
Заканчивая рассказ, Радочест с лёгкой усмешкой заметил:
– Вот так-то… Ежели уж повезло тебе избранником самого Велеса-батюшки стать, стало быть, судьба такая!
– Избранником… – Лесорад вздохнул. – Я про то даже тем, кого знаю, не говорю. Вон к матери да её родне наведался – там половина братьев: вот бы и нам так! А того не понимают, что труд это. Да такой, что иной раз надумаешься, как и управить…
Радочест взглянул на него с искренним одобрением. Что ни говори, а не всякий в его годы о таком даже и думать станет!
Накануне, глядя на сыновей, Доброчест заметил, что ежели их одеть одинаково, так не вдруг и различишь. Вспомнив сейчас этот разговор, старый купец подумал, что различить всё же можно. У Честимила, по-домашнему Честиши, взгляд совсем другой. А впрочем, доведись ему путь Лесного Пастыря принять, – кто знает, каким бы он тогда стал?
Вечером после ужина, когда всё семейство расположилось кто где, разговор как-то незаметно с привычных дел и забот перекинулся на дальние края. На самом-то деле ничего удивительного в этом не было. И жёнам, вынужденным, почитай, всю жизнь проводить на одном месте, любопытно, как в иных землях люди живут, и Радочесту интересно, что нового в тех краях, где он бывал прежде.
Лесорад, слушая их разговоры, продолжал вырезать игрушку. Бывший чурбачок постепенно всё больше принимал очертания лошадки. А чтобы щепки и стружки не сыпались на пол, он привычно подстелил на край стола холстинку.
Вообще-то для него уже было ясно, что надо будет, пока здесь, сделать пару оберегов – для брата Честиши и его жены. Добромил был старше, женился на пару лет раньше, но как-то так вышло, что сыновей у них с женой пока не было. С месяц назад его жена родила уже третью дочь, и Добромил мрачно предрекал, что если и на четвёртый раз будет девчонка, придётся ему брать вторую жену… хоть и не хочется.
Впрочем, сейчас о домашних делах не говорили. Зато Доброчест рассказал, что нынче к нему в лавку заходил посадник, заводил разговор, что, мол, надо бы новый мост через Ольшанку строить, так не посодействуют ли в том купцы, им ведь и самим это надобно…
– Как что, так сразу купцы! – хмыкнул Радочест. – Дороги подсыпать, мосты мостить… Ладно хоть на то, чтобы укрепления подновлять, с купцов вкладываться не просит…
– Ну так он, видать, думает, будто дорогами да мостами одни только купцы и пользуются, – с досадой откликнулся Доброчест.
Вообще-то мост через Ольшанку возле Межеводья был, притом неплохой – достаточно широкий, крепкий. Надобности строить новый, по правде говоря, никто не видел. Кроме посадника, который, видно, хотел хоть так показать князю, что занят делом.
– А почему этот городец зовётся Межеводье? – неожиданно спросил Лесорад. – Вроде река тут только одна, да и до межи с твердичами не сказать что уж совсем близко?
Доброчест задумался. Ему самому как-то не приходил в голову такой вопрос, привык – Межеводье и Межеводье… А вот Радочест, как оказалось, ответ на этот вопрос знал.
– Когда городец строили, он на мысу промеж двух рек был. Вторая из озера вытекала, что на межах с твердичами в ту пору было, да в Ольшанку впадала. А ещё две речки – по самой меже, их там только гряда холмов разделяла. Тоже из того озера. Да время шло, озеро обмелело да заросло, а после и вовсе в болото превратилось. Понятно, и речки обмелели, ручьи малые от них остались, а там и вовсе высохли. На месте того, что здесь, возле Межеводья был, теперь посад. Так по се поры и зовут – Ручейный конец, хоть ручья уж давно нет. А от тех, что вдоль межи, и вовсе суходолье пустое осталось. Вот так и вышло, что воды – одна Ольшанка теперь, а название прежнее сохранилось, менять уж не стали.
Честиша удивлённо качнул головой:
– Вот так! Мне так и в голову не приходило, что тут прежде ещё речка была…
Доброчест задумчиво кивнул:
– Мы имя своего города сызмала слышим, так и не задумываемся, почему так.
Потом разговор перешёл на что-то другое. А Лесорад про себя решил, когда придёт пора пускаться в путь, наведаться туда, где прежде было озеро. Возрождать давно пересохшие речки, на месте одной из которых теперь жили люди, он, понятно, не собирался. А вот понять, почему водяной из озера позволил ему пересохнуть, пожалуй, было не лишним. Мало ли – вдруг да пригодится?
Когда Доброчест спросил, что он собирается делать завтра, Лесорад чуть заметно улыбнулся:
– А пройдусь, пожалуй, по окрестным лесам. Нынче многие травы в самой силе, хоть сколько наберу. Мало ли, куда дороги приведут, лишним не будет.
– Берегинь не боишься? – нахмурился Честиша. – Травы-то в силе, да ведь и они тоже.
Однако Лесорад спокойно повёл плечом:
– Тех, кто Велесу служит, они не трогают. Да и обереги на этот случай есть.
Уточнять, что один из самых действенных оберегов – обычная полынь, что росла, кажется, вообще везде, он, понятно, не стал.
Поутру он ушёл едва ли не с рассветом, дождавшись, впрочем, когда воротники распахнут тяжёлые створы в городской стене. За спиной его висел пестерь, но не тот, с которым теперь предстояло странствовать. Этот был меньше, Метелица сама предложила Лесораду взять его под травы – не в руках же собранное тащить! А пока трав не набрал, можно убрать в него краюшку хлеба, чтоб перекусить, когда захочется. Метелица просила заодно, ежели получится, набрать трав и на их долю, на что Лесорад охотно согласился.
На самом-то деле Лесорад отправился не только набрать трав. Ему хотелось некоторое время побыть опричь людей, чтобы спокойно вырезать обереги для Добромила и его жены. Она, к слову, была единственной из всей семьи, с кем Лесорад был едва знаком. Потому что Медвяна предпочитала оставаться с дочерьми в своих горницах, выходила оттуда только когда вся семья собиралась за столом. А после еды сразу торопилась обратно: меньшая девчушка была ещё слишком мала, чтобы оставлять её надолго.
Ни воротники, ни иной люд, в этот ранний час встретившийся ему, не обратили на него внимания. Ну, ведун. Так мало ли их – и в самом Межеводье, и так – мимохожих! Что к лесу пошёл, да с пестерем за плечами – так, чай, кресень на дворе, самое время травы собирать.
Добравшись до леса, задерживаться близ опушки он не стал, прошёл подальше и через некоторое время вышел к берегу Ольшанки. В эту сторону от Межеводья дорога шла не по берегу, а ближе к межам с твердичами. Это здорово сокращало путь, потому что иначе пришлось бы огибать немаленькую петлю, которую делала здесь река. Лесораду, впрочем, это было на руку.
Вообще же лес был и по другую сторону дороги. И, видать, с неплохими ягодными местами, если судить по тому, что как раз в ту сторону направились бабы и девки с туесами и кузовками, которых Лесорад приметил близ ворот. Впрочем, его самого ягоды сегодня не так чтобы очень интересовали. Не за ними отправился.
В пойме у берега раскинулись заливные луга. Не так чтобы очень большие, да и со всех сторон их окружал лес. Оттого, наверно, ни из Межеводья, ни из ближних займищ сюда особо никто не ходил. Как и по ягоды – Лесорад мимоходом приметил несколько довольно больших земляничников, о которых межеводские жители, похоже, просто не знали.
Мысленно Лесорад помянул добрым словом Муравца. Благодаря его урокам ведуну сейчас не требовалось искать, где растут те или иные травы. Он просто слышал их и уверенно шёл в нужную сторону.
Трав он набрал быстро, обернув каждый пучок (или, правильнее сказать, небольшую охапку) куском холста, предусмотрительно уложенного в пестерь заботливой Метелицей. Так они и в пестерь ложились удобнее, и не надо было после разбирать, где какая.
Потом он устроился на берегу, вытащил подготовленные загодя кусочки дерева и некоторое время всматривался в них, пытаясь понять, какой станет оберегом для Добромила, а какой – для его жены. Всё остальное он обдумал ещё накануне: какой из оберегов станет делать первым, а какой следом, какую силу вложит в каждый из них, чтобы всё вышло так, как нужно. И что посоветует старшему брату, когда отдаст ему оберег, он тоже знал. Ну, а примет ли он этот совет – это уж ему решать. Ясно, что в один день оба оберега всяко не сделать – и сил надо немало, да и сами они всё же разные, стало быть, с одними и теми же мыслями и чувствами за них браться нельзя. Впрочем, времени у Лесорада было довольно, до Купалы ещё несколько дней, как раз успеет.
Спрятав одну из заготовок, вторую Лесорад некоторое время держал между сложенных лодочкой ладоней. Думал он в это время о брате, которому и предназначался этот оберег. Важно было сделать так, чтобы владельцу оберега и удача в делах сопутствовала, и его мечты о сыне наконец сбылись.
Когда облик будущего оберега сделался совершенно отчётливым, Лесорад глубоко вздохнул и взялся за нож.
Работа в этот раз шла как-то особенно легко, и уже к полудню оберег был полностью готов. Осмотрев, Лесорад удовлетворённо кивнул, завернул его в обрывок пергамента и убрал в мешочек у пояса. Потом неторопливо поднялся, подхватил с травы свой посох, закинул за плечи пестерь. Положил на стоявший неподалёку пенёк ломоть хлеба – угощение для лешего.
Шагая через лес в сторону Межеводья, он вышел на полянку. Трава здесь была невысокая, зато почти сплошь зеленели листья земляники, между которыми даже издали видны были яркие алые искры ягод. Лесорад невольно усмехнулся. Вроде и не собирался он собирать землянику, да оставлять такое богатство было жалко.
Оглядевшись, он приметил неподалёку стволик упавшей берёзки с обломанной верхушкой. Деревце было небольшое, толщиной всего-то в ладонь. Оно лежало, опираясь на другой, более толстый ствол и не касаясь земли. Кора оставалась целёхонька. Сделав пару надрезов, Лесорад снял с обломанного конца стволика сколотень [1]
Невольно посмеиваясь, он собирал землянику. Впрочем, здесь некому было наблюдать за ним. Ну, разве только лешему.
Ягоды были спелые, крупные. Благодаря тому, что люди в этот лес, похоже, забредали редко, им никто не мешал как следует наливаться. Лесорад с удовольствием подумал, что явно порадует сегодня домашних.
Когда туесок наполнился, Лесорад поднялся, произнёс:
– Благо тебе буди, Хозяин!
– На здоровье, Велесич! – откликнулся появившийся неподалёку под деревом леший. – Хоть кого-то эти ягоды порадуют. А то жалко ведь, ежели пропадут зазря!
– А что ж люди-то в этот лес не ходят? – с интересом спросил Лесорад.
– Так он, почитай, много моложе того, что за дорогой. Все привыкли туда, места уже знают. А здесь ещё и проведать толком не успели.
Лесорад задумчиво кивнул. В самом деле, отправляясь по ягоды, девки и бабы шли туда, где точно знали, что наберут. А лезть в незнакомый лес, где и неведомо, есть ли ягоды-грибы, охотниц не находилось.
Между тем леший попросил:
– Слышь, Велесич, хоть ты кого ни то сюда направь. Тут ведь ягодные угодья богатые – и земляника, и вон позже черника пойдёт… Малинники тоже. Да и грибы тоже есть. В тот конец леса, что за поворотом реки, на той стороне, из ближней веси народ ходит. А сюда-то им далеко, да и незачем.
– А попробую, пожалуй, – пообещал Лесорад.
В самом деле, если не хозяйки, так из купеческой челяди девки наверняка и сами захотят с ним пойти, как увидят здешнюю землянику. И Метелица едва ли возражать станет…
Когда он добрался до отцовского подворья, вся семья уже понемногу собиралась. День к концу – пора и за стол садиться.
Лесорад поставил пестерь на скамью – разобрать и разложить на просушку травы можно будет и чуть позже. А вот туесок с земляникой водружён был на стол, и Метелица только руками всплеснула:
– Да где ж ты такой крупной набрал?
– В лесу, что к реке ближе, – спокойно усмехнулся он. – Там земляничников полно, а сборщиков никого.
Понятно, на другой день в приречный лес вместе с ним отправились и сама хозяйка, и Нежанка (благо подросших уже сыновей можно было оставить на попечение няньки), и две их челядинки. Впрочем, Лесорада такое многолюдство не тревожило. Пока женщины заняты ягодами, у него будет довольно времени, чтобы вырезать второй оберег. А зачаровывать оба он всё равно будет позже. Уже перед самой Купалой.
Накануне Купалы Лесорад отозвал Добромила в сторону и протянул ему обереги на тонких берестяных шнурках:
– Возьми вот. Этот, – он указал на один, – для тебя, второй жене отдашь. Да не упустите купальскую-то ночь, она силу большую имеет. Да и после Купалы уезжать не спеши, седмицу, а лучше две повремени. Глядишь, всё ладно пойдёт – пошлёт вам Макошь сына.
– Благо тебе буди! – выдохнул обнадёженный Добромил.
На самом деле брать вторую жену ему не хотелось. Даже ради рождения сына. И потому, что Медвяну он и впрямь любил, и потому, что – поди знай, может, и вторая жена одних девок рожать станет! Оно, конечно, тоже неплохо, да ведь дочери своё дело не передашь. В кощунах, правда, говорилось иной раз про девок-воительниц, да много ли в тех кощунах правды? К тому же воительницы – они с оружием всяким, этому, что ни говори, обучиться можно, ежели впрямь охота. Ну, или ежели нужда. В иных землях, сказывают, в прежние времена всех княжеских детей, что сынов, что дочек, равно учили и с мечом, и с луком… А вот чтобы девка или баба купцом стала, про такое Добромилу слыхивать не приходилось нигде и никогда.
Что сын у Добромила точно будет, а то и не один, Лесорад знал наверняка. Не зря, когда зачаровывал обереги, в воде речной заводи смотрел. Заглядывать в будущее его никто не учил, но, однажды обнаружив у себя ещё и такую способность, Лесорад изредка ею пользовался. Действительно изредка, потому что сил это отнимало куда больше, чем просто глянуть, что там нынче в иных краях творится.
Купалу межеводцы праздновали на обширной луговине над берегом Ольшанки. Она была достаточно велика, чтобы вместить население городца и пары ближних займищ. Дома в такой велик-день, как водится, оставались разве что старики да ребятня, кто поменьше. Ну, и те бабёнки, кто недавно родил, им-то просто не до гуляний было.
Добромил, хоть и пошёл вместе с родичами, на луговине оставался недолго – лишь пока шли положенные вечером этого велик-дня обряды. Когда зажглись костры и народ принялся, как водится, через них прыгать, он в черёд с прочими тоже прыгал. Что ни говори, а купальский огонь, как говорили старики, очищал от всего недоброго, что за год накопилось. А после, сказавшись только отцу, чтоб после не искали его, вернулся домой к оставшейся там Медвяне. Слова Лесорада о силе купальской ночи откликались ему. Да и сам он об этом не раз подумывал – что вдруг да Купала его желание исполнит. А раз так – не воспользоваться силой этой ночи было бы странно.
А про Лесных Пастырей Радочест и впрямь знал немало. Да ещё и не понаслышке. Стрый его, что когда-то это служение принял, иной раз родичей навещал и рассказывал, как понял Лесорад, много и охотно – было бы кому слушать. И теперь, слушая рассказ деда, он всё больше понимал, сколь непростая дорога у него впереди.
Заканчивая рассказ, Радочест с лёгкой усмешкой заметил:
– Вот так-то… Ежели уж повезло тебе избранником самого Велеса-батюшки стать, стало быть, судьба такая!
– Избранником… – Лесорад вздохнул. – Я про то даже тем, кого знаю, не говорю. Вон к матери да её родне наведался – там половина братьев: вот бы и нам так! А того не понимают, что труд это. Да такой, что иной раз надумаешься, как и управить…
Радочест взглянул на него с искренним одобрением. Что ни говори, а не всякий в его годы о таком даже и думать станет!
Накануне, глядя на сыновей, Доброчест заметил, что ежели их одеть одинаково, так не вдруг и различишь. Вспомнив сейчас этот разговор, старый купец подумал, что различить всё же можно. У Честимила, по-домашнему Честиши, взгляд совсем другой. А впрочем, доведись ему путь Лесного Пастыря принять, – кто знает, каким бы он тогда стал?
Глава 27
Вечером после ужина, когда всё семейство расположилось кто где, разговор как-то незаметно с привычных дел и забот перекинулся на дальние края. На самом-то деле ничего удивительного в этом не было. И жёнам, вынужденным, почитай, всю жизнь проводить на одном месте, любопытно, как в иных землях люди живут, и Радочесту интересно, что нового в тех краях, где он бывал прежде.
Лесорад, слушая их разговоры, продолжал вырезать игрушку. Бывший чурбачок постепенно всё больше принимал очертания лошадки. А чтобы щепки и стружки не сыпались на пол, он привычно подстелил на край стола холстинку.
Вообще-то для него уже было ясно, что надо будет, пока здесь, сделать пару оберегов – для брата Честиши и его жены. Добромил был старше, женился на пару лет раньше, но как-то так вышло, что сыновей у них с женой пока не было. С месяц назад его жена родила уже третью дочь, и Добромил мрачно предрекал, что если и на четвёртый раз будет девчонка, придётся ему брать вторую жену… хоть и не хочется.
Впрочем, сейчас о домашних делах не говорили. Зато Доброчест рассказал, что нынче к нему в лавку заходил посадник, заводил разговор, что, мол, надо бы новый мост через Ольшанку строить, так не посодействуют ли в том купцы, им ведь и самим это надобно…
– Как что, так сразу купцы! – хмыкнул Радочест. – Дороги подсыпать, мосты мостить… Ладно хоть на то, чтобы укрепления подновлять, с купцов вкладываться не просит…
– Ну так он, видать, думает, будто дорогами да мостами одни только купцы и пользуются, – с досадой откликнулся Доброчест.
Вообще-то мост через Ольшанку возле Межеводья был, притом неплохой – достаточно широкий, крепкий. Надобности строить новый, по правде говоря, никто не видел. Кроме посадника, который, видно, хотел хоть так показать князю, что занят делом.
– А почему этот городец зовётся Межеводье? – неожиданно спросил Лесорад. – Вроде река тут только одна, да и до межи с твердичами не сказать что уж совсем близко?
Доброчест задумался. Ему самому как-то не приходил в голову такой вопрос, привык – Межеводье и Межеводье… А вот Радочест, как оказалось, ответ на этот вопрос знал.
– Когда городец строили, он на мысу промеж двух рек был. Вторая из озера вытекала, что на межах с твердичами в ту пору было, да в Ольшанку впадала. А ещё две речки – по самой меже, их там только гряда холмов разделяла. Тоже из того озера. Да время шло, озеро обмелело да заросло, а после и вовсе в болото превратилось. Понятно, и речки обмелели, ручьи малые от них остались, а там и вовсе высохли. На месте того, что здесь, возле Межеводья был, теперь посад. Так по се поры и зовут – Ручейный конец, хоть ручья уж давно нет. А от тех, что вдоль межи, и вовсе суходолье пустое осталось. Вот так и вышло, что воды – одна Ольшанка теперь, а название прежнее сохранилось, менять уж не стали.
Честиша удивлённо качнул головой:
– Вот так! Мне так и в голову не приходило, что тут прежде ещё речка была…
Доброчест задумчиво кивнул:
– Мы имя своего города сызмала слышим, так и не задумываемся, почему так.
Потом разговор перешёл на что-то другое. А Лесорад про себя решил, когда придёт пора пускаться в путь, наведаться туда, где прежде было озеро. Возрождать давно пересохшие речки, на месте одной из которых теперь жили люди, он, понятно, не собирался. А вот понять, почему водяной из озера позволил ему пересохнуть, пожалуй, было не лишним. Мало ли – вдруг да пригодится?
Когда Доброчест спросил, что он собирается делать завтра, Лесорад чуть заметно улыбнулся:
– А пройдусь, пожалуй, по окрестным лесам. Нынче многие травы в самой силе, хоть сколько наберу. Мало ли, куда дороги приведут, лишним не будет.
– Берегинь не боишься? – нахмурился Честиша. – Травы-то в силе, да ведь и они тоже.
Однако Лесорад спокойно повёл плечом:
– Тех, кто Велесу служит, они не трогают. Да и обереги на этот случай есть.
Уточнять, что один из самых действенных оберегов – обычная полынь, что росла, кажется, вообще везде, он, понятно, не стал.
Поутру он ушёл едва ли не с рассветом, дождавшись, впрочем, когда воротники распахнут тяжёлые створы в городской стене. За спиной его висел пестерь, но не тот, с которым теперь предстояло странствовать. Этот был меньше, Метелица сама предложила Лесораду взять его под травы – не в руках же собранное тащить! А пока трав не набрал, можно убрать в него краюшку хлеба, чтоб перекусить, когда захочется. Метелица просила заодно, ежели получится, набрать трав и на их долю, на что Лесорад охотно согласился.
На самом-то деле Лесорад отправился не только набрать трав. Ему хотелось некоторое время побыть опричь людей, чтобы спокойно вырезать обереги для Добромила и его жены. Она, к слову, была единственной из всей семьи, с кем Лесорад был едва знаком. Потому что Медвяна предпочитала оставаться с дочерьми в своих горницах, выходила оттуда только когда вся семья собиралась за столом. А после еды сразу торопилась обратно: меньшая девчушка была ещё слишком мала, чтобы оставлять её надолго.
Ни воротники, ни иной люд, в этот ранний час встретившийся ему, не обратили на него внимания. Ну, ведун. Так мало ли их – и в самом Межеводье, и так – мимохожих! Что к лесу пошёл, да с пестерем за плечами – так, чай, кресень на дворе, самое время травы собирать.
Добравшись до леса, задерживаться близ опушки он не стал, прошёл подальше и через некоторое время вышел к берегу Ольшанки. В эту сторону от Межеводья дорога шла не по берегу, а ближе к межам с твердичами. Это здорово сокращало путь, потому что иначе пришлось бы огибать немаленькую петлю, которую делала здесь река. Лесораду, впрочем, это было на руку.
Вообще же лес был и по другую сторону дороги. И, видать, с неплохими ягодными местами, если судить по тому, что как раз в ту сторону направились бабы и девки с туесами и кузовками, которых Лесорад приметил близ ворот. Впрочем, его самого ягоды сегодня не так чтобы очень интересовали. Не за ними отправился.
В пойме у берега раскинулись заливные луга. Не так чтобы очень большие, да и со всех сторон их окружал лес. Оттого, наверно, ни из Межеводья, ни из ближних займищ сюда особо никто не ходил. Как и по ягоды – Лесорад мимоходом приметил несколько довольно больших земляничников, о которых межеводские жители, похоже, просто не знали.
Мысленно Лесорад помянул добрым словом Муравца. Благодаря его урокам ведуну сейчас не требовалось искать, где растут те или иные травы. Он просто слышал их и уверенно шёл в нужную сторону.
Трав он набрал быстро, обернув каждый пучок (или, правильнее сказать, небольшую охапку) куском холста, предусмотрительно уложенного в пестерь заботливой Метелицей. Так они и в пестерь ложились удобнее, и не надо было после разбирать, где какая.
Потом он устроился на берегу, вытащил подготовленные загодя кусочки дерева и некоторое время всматривался в них, пытаясь понять, какой станет оберегом для Добромила, а какой – для его жены. Всё остальное он обдумал ещё накануне: какой из оберегов станет делать первым, а какой следом, какую силу вложит в каждый из них, чтобы всё вышло так, как нужно. И что посоветует старшему брату, когда отдаст ему оберег, он тоже знал. Ну, а примет ли он этот совет – это уж ему решать. Ясно, что в один день оба оберега всяко не сделать – и сил надо немало, да и сами они всё же разные, стало быть, с одними и теми же мыслями и чувствами за них браться нельзя. Впрочем, времени у Лесорада было довольно, до Купалы ещё несколько дней, как раз успеет.
Спрятав одну из заготовок, вторую Лесорад некоторое время держал между сложенных лодочкой ладоней. Думал он в это время о брате, которому и предназначался этот оберег. Важно было сделать так, чтобы владельцу оберега и удача в делах сопутствовала, и его мечты о сыне наконец сбылись.
Когда облик будущего оберега сделался совершенно отчётливым, Лесорад глубоко вздохнул и взялся за нож.
Работа в этот раз шла как-то особенно легко, и уже к полудню оберег был полностью готов. Осмотрев, Лесорад удовлетворённо кивнул, завернул его в обрывок пергамента и убрал в мешочек у пояса. Потом неторопливо поднялся, подхватил с травы свой посох, закинул за плечи пестерь. Положил на стоявший неподалёку пенёк ломоть хлеба – угощение для лешего.
Шагая через лес в сторону Межеводья, он вышел на полянку. Трава здесь была невысокая, зато почти сплошь зеленели листья земляники, между которыми даже издали видны были яркие алые искры ягод. Лесорад невольно усмехнулся. Вроде и не собирался он собирать землянику, да оставлять такое богатство было жалко.
Оглядевшись, он приметил неподалёку стволик упавшей берёзки с обломанной верхушкой. Деревце было небольшое, толщиной всего-то в ладонь. Оно лежало, опираясь на другой, более толстый ствол и не касаясь земли. Кора оставалась целёхонька. Сделав пару надрезов, Лесорад снял с обломанного конца стволика сколотень [1]
Закрыть
, слегка поскоблил его изнутри, протёр травой. Потом из другого куска бересты вырезал донышко, вшил его полосками всё той же бересты. Получившийся туесок вполне годился под ягоды.Сколотень – берестяной цилиндр, снятый со ствола (обычно упавшего) целиком. Использовались для изготовления туесов, которые тоже назывались сколотнями.
Невольно посмеиваясь, он собирал землянику. Впрочем, здесь некому было наблюдать за ним. Ну, разве только лешему.
Ягоды были спелые, крупные. Благодаря тому, что люди в этот лес, похоже, забредали редко, им никто не мешал как следует наливаться. Лесорад с удовольствием подумал, что явно порадует сегодня домашних.
Когда туесок наполнился, Лесорад поднялся, произнёс:
– Благо тебе буди, Хозяин!
– На здоровье, Велесич! – откликнулся появившийся неподалёку под деревом леший. – Хоть кого-то эти ягоды порадуют. А то жалко ведь, ежели пропадут зазря!
– А что ж люди-то в этот лес не ходят? – с интересом спросил Лесорад.
– Так он, почитай, много моложе того, что за дорогой. Все привыкли туда, места уже знают. А здесь ещё и проведать толком не успели.
Лесорад задумчиво кивнул. В самом деле, отправляясь по ягоды, девки и бабы шли туда, где точно знали, что наберут. А лезть в незнакомый лес, где и неведомо, есть ли ягоды-грибы, охотниц не находилось.
Между тем леший попросил:
– Слышь, Велесич, хоть ты кого ни то сюда направь. Тут ведь ягодные угодья богатые – и земляника, и вон позже черника пойдёт… Малинники тоже. Да и грибы тоже есть. В тот конец леса, что за поворотом реки, на той стороне, из ближней веси народ ходит. А сюда-то им далеко, да и незачем.
– А попробую, пожалуй, – пообещал Лесорад.
В самом деле, если не хозяйки, так из купеческой челяди девки наверняка и сами захотят с ним пойти, как увидят здешнюю землянику. И Метелица едва ли возражать станет…
Когда он добрался до отцовского подворья, вся семья уже понемногу собиралась. День к концу – пора и за стол садиться.
Лесорад поставил пестерь на скамью – разобрать и разложить на просушку травы можно будет и чуть позже. А вот туесок с земляникой водружён был на стол, и Метелица только руками всплеснула:
– Да где ж ты такой крупной набрал?
– В лесу, что к реке ближе, – спокойно усмехнулся он. – Там земляничников полно, а сборщиков никого.
Понятно, на другой день в приречный лес вместе с ним отправились и сама хозяйка, и Нежанка (благо подросших уже сыновей можно было оставить на попечение няньки), и две их челядинки. Впрочем, Лесорада такое многолюдство не тревожило. Пока женщины заняты ягодами, у него будет довольно времени, чтобы вырезать второй оберег. А зачаровывать оба он всё равно будет позже. Уже перед самой Купалой.
Глава 28
Накануне Купалы Лесорад отозвал Добромила в сторону и протянул ему обереги на тонких берестяных шнурках:
– Возьми вот. Этот, – он указал на один, – для тебя, второй жене отдашь. Да не упустите купальскую-то ночь, она силу большую имеет. Да и после Купалы уезжать не спеши, седмицу, а лучше две повремени. Глядишь, всё ладно пойдёт – пошлёт вам Макошь сына.
– Благо тебе буди! – выдохнул обнадёженный Добромил.
На самом деле брать вторую жену ему не хотелось. Даже ради рождения сына. И потому, что Медвяну он и впрямь любил, и потому, что – поди знай, может, и вторая жена одних девок рожать станет! Оно, конечно, тоже неплохо, да ведь дочери своё дело не передашь. В кощунах, правда, говорилось иной раз про девок-воительниц, да много ли в тех кощунах правды? К тому же воительницы – они с оружием всяким, этому, что ни говори, обучиться можно, ежели впрямь охота. Ну, или ежели нужда. В иных землях, сказывают, в прежние времена всех княжеских детей, что сынов, что дочек, равно учили и с мечом, и с луком… А вот чтобы девка или баба купцом стала, про такое Добромилу слыхивать не приходилось нигде и никогда.
Что сын у Добромила точно будет, а то и не один, Лесорад знал наверняка. Не зря, когда зачаровывал обереги, в воде речной заводи смотрел. Заглядывать в будущее его никто не учил, но, однажды обнаружив у себя ещё и такую способность, Лесорад изредка ею пользовался. Действительно изредка, потому что сил это отнимало куда больше, чем просто глянуть, что там нынче в иных краях творится.
Купалу межеводцы праздновали на обширной луговине над берегом Ольшанки. Она была достаточно велика, чтобы вместить население городца и пары ближних займищ. Дома в такой велик-день, как водится, оставались разве что старики да ребятня, кто поменьше. Ну, и те бабёнки, кто недавно родил, им-то просто не до гуляний было.
Добромил, хоть и пошёл вместе с родичами, на луговине оставался недолго – лишь пока шли положенные вечером этого велик-дня обряды. Когда зажглись костры и народ принялся, как водится, через них прыгать, он в черёд с прочими тоже прыгал. Что ни говори, а купальский огонь, как говорили старики, очищал от всего недоброго, что за год накопилось. А после, сказавшись только отцу, чтоб после не искали его, вернулся домой к оставшейся там Медвяне. Слова Лесорада о силе купальской ночи откликались ему. Да и сам он об этом не раз подумывал – что вдруг да Купала его желание исполнит. А раз так – не воспользоваться силой этой ночи было бы странно.
