Лесораду эти занятия нравились. И потому, что позволяли занять руки, пока он обдумывал новые знания, и потому, что интересно было наблюдать, как простая вроде бы вещь наполняется силой и обретает, можно сказать, собственную жизнь.
За этим занятием Лесорад порой пытался обдумывать неминуемо ожидающий впереди разговор с «заовражным» лешим. Наставники-волхвы тут мало чем могли помочь, но всё же время от времени подсказывали что-то. Однако как всё будет в действительности, не сумел бы ответить никто.
Время для разговора пришло даже раньше, чем предполагал Лесорад.
Издавна месяц, начинавшийся всего-то спустя седмицу после Медвежьего велик-дня, называли березень либо березозол. И не даром – только в это время, когда земля уже оттаяла, но листья ещё не развернулись, люди заготавливали берёзовый сок. И вот как раз это стало поводом очередного столкновения людей и лешего.
В один из дней к берегу озера вышли двое мужиков.
По се поры Лесораду не приходилось самому наблюдать, когда в святилище кто-то приходит за помощью. В этот день он сидел над свитками, когда Дарогост, прислушавшись к чему-то, проронил:
– Никак Задоричи пришли. Видать, это то, чего ты ждал. Пойдём-ка.
Прихватив посохи, они вышли к берегу. Дарогост привычным движением руки открыл тропу, и гости осторожно, но быстро зашагали по ней. Такое случалось не впервые, потому ничего объяснять им не требовалось. Вскоре они уже ступили на берег острова и поклонились Дарогосту.
– По здорову тебе, волхве, – заговорил старший – немолодой уже, но крепкий русобородый мужик, во взгляде которого смешались усталость, отчаяние и надежда. – За помощью к тебе. Сил больше нет – вовсе уж не ведаем, что делать. Леший-то наш… Уже и в березняк не пускает! Давеча, как увидели, что сок-то пошёл, мы туда сходили, туеса повесили, всё как следует. А нынче хотели полные туеса забрать, пустые повесить. Да что ни делаем – не можем к березняку выйти, да и всё тут! Ежели и получится хоть малость поближе подойти, так деревья качаться начинают, того гляди, придавят…
Дарогост переглянулся с Лесорадом. Молодой ведун подобрался: разговор, к которому он давно готовился, был сейчас совсем близок. Взглянув на мужиков, он коротко спросил:
– Туеса-то… с желобами?
– А как же! – откликнулся старший.
Его спутник просто утвердительно кивнул.
Лесорад неспроста задал этот вопрос. Ещё с детства он помнил, как мужики на родном займище пристраивали туеса к берёзам на опушке. Чтобы сподручнее брать сок, в ствол втыкали небольшой кованый жёлоб – он и кору надсекал, и сок направлял куда нужно. Набрав несколько туесов сока, жёлоб вынимали, а ранку замазывали или глиной, или мазью, приготовленной из сосновой живицы.
Дарогост, чувствуя напряжение ученика, проронил:
– Ступай. Удачи тебе.
Лесорад ступил на тропу и зашагал к лесу. Задоричи молча, чуть настороженно смотрели ему вслед. Потом старший не без сомнения заметил:
– Больно уж молод парень-то…
Волхв, которому его сомнения были вполне понятны, спокойно откликнулся:
– Ничего. Его сам батюшка Велес наставляет. Справится.
– Ну, коли так… – Задоричи переглянулись. – Дозволишь, волхве, жертвы Велесу в вашем святилище принести?
В просьбе не было ничего особенного, и Дарогост приглашающе повёл посохом:
– Пойдёмте.
Подхватив свои котомки, в которых были приношения, и туес с мёдом, мужики следом за ним двинулись через луговину к каменной ограде святилища.
Лесораду не требовалось объяснений, куда идти. Перейдя овраг, он неспешно шагал напрямик, прекрасно зная: леший неминуемо даст о себе знать. И не ошибся.
От оврага он отошёл ещё не так далеко, однако уже вскоре ощутил чары, которыми леший пытался сбить его с дороги, заставить плутать. На обычного человека это подействовало бы почитай что сразу. Вот разве что насчёт Перуновых воинов Лесорад не был полностью уверен, не зная их сил и возможностей. На служителей Велеса – то ли подействовали бы, то ли нет. Но для сына самого Велеса чары были слабоваты. Так что Лесорад продолжал идти как шёл – спокойно, уверенно, не обращая никакого внимания на старания лешего.
Как он и ожидал, его спокойствие вывело лешего из терпения. Видя, что его чары на человека почему-то не действуют, тот появился сам.
При виде лесного хозяина, который и не подумал принять человеческий облик, Лесорад почувствовал, как по спине прошла стылая дрожь. Даже ему, благодаря отцу хоть сколько-то знавшему, как может выглядеть нежить в истинном своём обличье, стало жутко. Впрочем, любой обычный человек на его месте и вовсе самое меньшее хватался бы за обереги и вслух либо мысленно твердил отгоняющие нежить заговоры. Да и на месте остался бы только потому, что ноги перестали повиноваться. Потому что выглядел леший словно коряга, обросшая где корой, где мхом, а где и бурой звериной шерстью, клоками торчавшей во все стороны. Только коряга эта не стояла на месте, а двигалась, да ещё на верхнем конце её светились пронзительной зеленью круглые глаза.
Стараясь не показать страха, Лесорад усмехнулся:
– Что-то ты, хозяин, больно неласково гостей встречаешь!
– Я тебя в гости не звал! – отрезал леший. Голос у него был под стать внешности – то ли рык, то ли скрип, к которому примешивалось завывание ветра.
– А я, бывает, и незваным прихожу, когда в том нужда есть! – прищурился Лесорад, в голосе его зазвенел металл. – Ты что, трухлявая твоя душа, творишь? Почему людей в лес не пускаешь?
– А неча им тут делать! – непримиримо откликнулся леший. – Только снег сойдёт – уж лезут берёзы дырявить! Не пущу – и всё тут!
– Вон как! – Лесорад чувствовал, как внутри разгорается какая-то весёлая злость. – Вот только запоздал ты малость. Они ведь вчера ещё и берёзы продырявили, и туеса повесили.
Леший сердито махнул своей то ли лапой, то ли веткой:
– Заживлю! А туеса их выкину. Или вон зверям-птицам отдам, пусть пьют.
Ведун насмешливо хмыкнул:
– Не заживишь. Они там, как много кто в иных местах, желоба кованые приспособили. Ты их сам вынимать станешь? Или зверей-птиц на подмогу кликнешь? А пока желоба не вынешь, и заживить стволы не сможешь. Сам сообразишь, что тогда будет, али подсказать?
Видно было, что его слова застали лешего врасплох. Похоже, о таком он не задумывался – что люди не нежить и кованым железом пользуются по своему усмотрению. На морде его, хоть и маловыразительной, отразилось недовольное недоумение, он явно пытался придумать, как теперь быть. Потому как уж очень не хотелось ему подчиняться и пускать людей в лес, но по-иному, без них, ничего не придумывалось.
Не давая лешему времени на то, чтобы что-то надумать, Лесорад требовательно спросил:
– Али забыл, для чего лешие надобны?
– Знамо для чего – лес беречь!
– Так, да не вовсе. Вы ровно мостик промеж лесом и людьми. Чтоб и лесу, и людям ладно было.
– Да вот ещё! – с досадливым пренебрежением фыркнул лешак. – На что они нужны, люди эти!
Ведун нахмурился. Если бы нашёлся сторонний наблюдатель, он уж точно заметил бы, что глаза Лесорада светятся сейчас почти так же ярко, как у лешего. И разом посуровевший взгляд уж точно не сулил тому ничего хорошего. Однако голос ведуна прозвучал по-прежнему спокойно:
– А о том не думал, что с тобой будет, коли люди вовсе в твой лес ходить перестанут?
Что-то в его тоне заставило-таки лешего насторожиться:
– А что будет? Ничего не будет, стану поживать спокойнёхонько!
– Не станешь, – возразил Лесорад. – Потому, ежели леший назначение своё не выполняет, никому не надобен становится, он в деревья уходит уже насовсем. А у тебя вдобавок нутро насквозь гнилое. Вот и суди – долго ли ты и деревом-то простоишь.
Леший наконец сообразил, что имеет дело не с обычным человеком. Вглядевшись в лицо ведуна, он запоздало понял, какая сила у того за плечами. И вот теперь лешего проняло. Нечего было и сомневаться, что Велес его щадить не станет, Велесич-ведун и впрямь может превратить лесного хозяина в простую корягу. И вот этого леший очень хотел избежать. Потому, хоть и с досадой и неудовольствием, он проскрипел:
– Так и… чего мне теперь делать-то?
– Дай людям спокойно в лес ходить, лесными дарами пользоваться. Чтоб лесу с того урону не было, я пригляжу.
Не в силах вовсе отказаться от давних уже привычек, леший буркнул:
– Это что ж теперь, и поозоровать малость нельзя? Ни тебе с дороги кого сбить, ни пугнуть?
– Озоровать озоруй, – чуть заметно усмехнулся Лесорад, – да не шибко увлекайся. Вздумаешь кого в глушь непролазную или к топям болотным завести – иной разговор будет. А коли снова мужики на тебя жаловаться станут, так и подавно. Понял?
– Понял, понял… – леший вновь махнул лапой. – Ладно, пусть уж ходят… Но ежели из-за них берёзы посохнут…
Он покрутил головой, давая понять, что в таком случае только вмешательство самого Велеса удержит его от расправы над столь нелюбимыми им людьми.
На том и порешили.
Что лешему не придётся исполнять свою угрозу, Лесорад прекрасно знал. Чай, не десять бочек сока с одного дерева возьмут, несколько туесов. Из обломленных снегом веток на землю ничуть не меньше проливается. И уж обломленные ветки никто не замазывает, не залечивает. Леший разве только большие ветки зарастить может, да и то не всегда.
Коротко кивнув лешему на прощанье, Лесорад двинулся в обратный путь к святилищу. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не бежать, хотя ему и очень хотелось поскорее оказаться как можно дальше от здешнего хозяина. Тот всё же пытался ежели не справиться с невесть откуда взявшимся на его голову ведуном, так хоть как-то показать свою силу. Потому давящее ощущение лешачьих чар сопровождало Лесорада до самого оврага. Дальше владения лешего заканчивались, а с ними и его чары.
Вообще-то Лесорад прекрасно понимал, что по первости, пока живо в памяти лешака обещание, коли что, превратить его в дерево, он будет вести себя тихо. Вот только надолго ли его хватит? Пройдёт время, леший поуспокоится и снова за старое примется. Да ещё как бы не хуже, с него станется.
К тому времени, как добрался до святилища, Лесорад чувствовал себя так, словно раза три пробежал вокруг него, да ещё таща на плечах целый мешок репы или ещё чего-то не менее увесистого.
Весна и лето прошли спокойно. Однако ближе к началу осени Задоричи и их соседи снова стали жаловаться на козни лешего. Хотя пока он вроде как не сильно усердствовал, видать, помнил, что может грозить ему самому. Так – баб да ребятню временами пугал.
В начале месяца листопада лешим пришла пора укладываться в спячку на всю зиму. В лесу сделалось вовсе спокойно. Но волхвы из урочища Туманной топи промеж собой поговаривали, что едва ли всё закончится так просто. Весна покажет, каким «заовражный» леший из спячки выйдет…
Всё это время Лесорад продолжал учиться. Как бы там всё ни пошло с этим лешим, а у него впереди вся жизнь. Значит, и сделать придётся немало. А когда так – знать и уметь нужно много.
С помощью отца Лесорад понемногу учился творить чары, о которых всего каких-то пару лет назад и помыслить не мог. И не только пользоваться заговорами, травами и оберегами, но и призывать силу, которой, как теперь знал, обладал с самого рождения. Оказалось, что этой силой он и сломанное деревце тогда заживил, сам о том ещё не ведая. А теперь вот шаг за шагом начинал пользоваться новыми умениями. Впрочем, он понимал, что в будущем ему не так уж часто на самом деле придётся обращаться к чарам. Куда чаще в ход будет идти убеждение и готовность выслушать и людей, и нелюдей.
На тот случай, если всё же возникнет надобность, Лесораду пришлось освоить чары, которыми, как оказалось, даже из сыновей Велеса владели далеко не все. Просто потому, что у каждого из них был свой путь, свои задачи. Вон Дарогост, к примеру, хранит пути на Кромку и в Навь, так ему эти чары и ни к чему вовсе…
Когда речь впервые зашла о том, что «заовражного» лешего, скорее всего, придётся всё же и впрямь обратить в дерево (или, как подозревал Лесорад, вообще в корягу – из него даже дерева толкового не выйдет), молодой ведун малость оробел, поняв, что делать это придётся именно ему. Однако о том, чтобы отступить, речи, понятно, не было. Просто учиться использовать чары начал сильно загодя.
Оказалось, что умение это может работать в обе стороны: можно лешего или иную какую нежить обратить в дерево, а можно, наоборот, живое дерево сделать ещё более живым, обратив в лесовика.
Учиться Лесорад начал ещё в середине лета. Леший из ближнего леса, к которому он обратился, чтоб помог подыскать подходящее дерево, с каким можно поупражняться, выслушав, одобрительно кивнул:
– Дело нужное. Помогу. А только… Просьба у меня к тебе, Велесич… Ежели лесовичок-то толковый окажется, может, как освоишься, оставишь его? Мне, вишь, помощник надобен, староват уж я становлюсь. А семьи как-то завести не случилось [1]
Лесорад невольно улыбнулся:
– Да откуда ж мне знать, насколько он толковый выйдет? Ты свой лес знаешь – выбери сам подходящее деревце. Глядишь, и впрямь будет тебе помощник.
Лешего эти его слова обрадовали. Поразмыслив, он привёл ведуна на полянку, на краю которой стояли несколько молодых клёнов. Кивнув на один из них, проговорил:
– Вот его давай.
Подойдя к дереву, Лесорад коснулся его ствола ладонью, прикрыл глаза. И мысленно позвал. Клён откликнулся сразу. А когда узнал, зачем его побеспокоили, охотно согласился помочь. Что менять облик ему придётся несколько раз, его нисколько не испугало.
Все наставления отец дал ему ещё накануне. Лесорад снова ненадолго прикрыл глаза, припомнил его советы. Потом надёжнее упёр посох в землю, глубоко вздохнул и обратился к чародейной силе. И почти тут же почувствовал, как она поднимается из самой земли, наполняя его, по руке перетекает в посох, а уже с него потоками устремляется к дереву. Сквозь ресницы он наблюдал, как эти потоки, словно туманные светящиеся ленты, обвивают клён от земли до самой верхушки. Вскоре он уже напоминал огромное толстое веретено, от конца до конца обмотанное пряжей. Когда всё дерево было окутано целиком, поток иссяк. Зато начались другие изменения. «Веретено» начало сжиматься, уменьшаться, пока не стало величиной примерно с человека. Одновременно зашевелилась трава и самая земля возле него – это втягивались внутрь древесные корни. А потом свечение как-то разом угасло. На месте клёна стоял в человеческом обличье лесовичок – по человеческим меркам, паренёк лет пятнадцати или шестнадцати. Позже, к слову, выяснилось, что дереву, выбранному лешим, примерно столько и было.
Сам леший наблюдал за всем происходящим, стоя поодаль, чтобы не мешать. Увидев, каким получился его будущий помощник, а со временем и преемник, он одобрительно крякнул. Лесовичок и впрямь выглядел весьма сообразительным и толковым.
За этим занятием Лесорад порой пытался обдумывать неминуемо ожидающий впереди разговор с «заовражным» лешим. Наставники-волхвы тут мало чем могли помочь, но всё же время от времени подсказывали что-то. Однако как всё будет в действительности, не сумел бы ответить никто.
Время для разговора пришло даже раньше, чем предполагал Лесорад.
Издавна месяц, начинавшийся всего-то спустя седмицу после Медвежьего велик-дня, называли березень либо березозол. И не даром – только в это время, когда земля уже оттаяла, но листья ещё не развернулись, люди заготавливали берёзовый сок. И вот как раз это стало поводом очередного столкновения людей и лешего.
В один из дней к берегу озера вышли двое мужиков.
По се поры Лесораду не приходилось самому наблюдать, когда в святилище кто-то приходит за помощью. В этот день он сидел над свитками, когда Дарогост, прислушавшись к чему-то, проронил:
– Никак Задоричи пришли. Видать, это то, чего ты ждал. Пойдём-ка.
Прихватив посохи, они вышли к берегу. Дарогост привычным движением руки открыл тропу, и гости осторожно, но быстро зашагали по ней. Такое случалось не впервые, потому ничего объяснять им не требовалось. Вскоре они уже ступили на берег острова и поклонились Дарогосту.
– По здорову тебе, волхве, – заговорил старший – немолодой уже, но крепкий русобородый мужик, во взгляде которого смешались усталость, отчаяние и надежда. – За помощью к тебе. Сил больше нет – вовсе уж не ведаем, что делать. Леший-то наш… Уже и в березняк не пускает! Давеча, как увидели, что сок-то пошёл, мы туда сходили, туеса повесили, всё как следует. А нынче хотели полные туеса забрать, пустые повесить. Да что ни делаем – не можем к березняку выйти, да и всё тут! Ежели и получится хоть малость поближе подойти, так деревья качаться начинают, того гляди, придавят…
Дарогост переглянулся с Лесорадом. Молодой ведун подобрался: разговор, к которому он давно готовился, был сейчас совсем близок. Взглянув на мужиков, он коротко спросил:
– Туеса-то… с желобами?
– А как же! – откликнулся старший.
Его спутник просто утвердительно кивнул.
Лесорад неспроста задал этот вопрос. Ещё с детства он помнил, как мужики на родном займище пристраивали туеса к берёзам на опушке. Чтобы сподручнее брать сок, в ствол втыкали небольшой кованый жёлоб – он и кору надсекал, и сок направлял куда нужно. Набрав несколько туесов сока, жёлоб вынимали, а ранку замазывали или глиной, или мазью, приготовленной из сосновой живицы.
Дарогост, чувствуя напряжение ученика, проронил:
– Ступай. Удачи тебе.
Лесорад ступил на тропу и зашагал к лесу. Задоричи молча, чуть настороженно смотрели ему вслед. Потом старший не без сомнения заметил:
– Больно уж молод парень-то…
Волхв, которому его сомнения были вполне понятны, спокойно откликнулся:
– Ничего. Его сам батюшка Велес наставляет. Справится.
– Ну, коли так… – Задоричи переглянулись. – Дозволишь, волхве, жертвы Велесу в вашем святилище принести?
В просьбе не было ничего особенного, и Дарогост приглашающе повёл посохом:
– Пойдёмте.
Подхватив свои котомки, в которых были приношения, и туес с мёдом, мужики следом за ним двинулись через луговину к каменной ограде святилища.
Лесораду не требовалось объяснений, куда идти. Перейдя овраг, он неспешно шагал напрямик, прекрасно зная: леший неминуемо даст о себе знать. И не ошибся.
От оврага он отошёл ещё не так далеко, однако уже вскоре ощутил чары, которыми леший пытался сбить его с дороги, заставить плутать. На обычного человека это подействовало бы почитай что сразу. Вот разве что насчёт Перуновых воинов Лесорад не был полностью уверен, не зная их сил и возможностей. На служителей Велеса – то ли подействовали бы, то ли нет. Но для сына самого Велеса чары были слабоваты. Так что Лесорад продолжал идти как шёл – спокойно, уверенно, не обращая никакого внимания на старания лешего.
Как он и ожидал, его спокойствие вывело лешего из терпения. Видя, что его чары на человека почему-то не действуют, тот появился сам.
При виде лесного хозяина, который и не подумал принять человеческий облик, Лесорад почувствовал, как по спине прошла стылая дрожь. Даже ему, благодаря отцу хоть сколько-то знавшему, как может выглядеть нежить в истинном своём обличье, стало жутко. Впрочем, любой обычный человек на его месте и вовсе самое меньшее хватался бы за обереги и вслух либо мысленно твердил отгоняющие нежить заговоры. Да и на месте остался бы только потому, что ноги перестали повиноваться. Потому что выглядел леший словно коряга, обросшая где корой, где мхом, а где и бурой звериной шерстью, клоками торчавшей во все стороны. Только коряга эта не стояла на месте, а двигалась, да ещё на верхнем конце её светились пронзительной зеленью круглые глаза.
Стараясь не показать страха, Лесорад усмехнулся:
– Что-то ты, хозяин, больно неласково гостей встречаешь!
– Я тебя в гости не звал! – отрезал леший. Голос у него был под стать внешности – то ли рык, то ли скрип, к которому примешивалось завывание ветра.
– А я, бывает, и незваным прихожу, когда в том нужда есть! – прищурился Лесорад, в голосе его зазвенел металл. – Ты что, трухлявая твоя душа, творишь? Почему людей в лес не пускаешь?
– А неча им тут делать! – непримиримо откликнулся леший. – Только снег сойдёт – уж лезут берёзы дырявить! Не пущу – и всё тут!
– Вон как! – Лесорад чувствовал, как внутри разгорается какая-то весёлая злость. – Вот только запоздал ты малость. Они ведь вчера ещё и берёзы продырявили, и туеса повесили.
Леший сердито махнул своей то ли лапой, то ли веткой:
– Заживлю! А туеса их выкину. Или вон зверям-птицам отдам, пусть пьют.
Ведун насмешливо хмыкнул:
– Не заживишь. Они там, как много кто в иных местах, желоба кованые приспособили. Ты их сам вынимать станешь? Или зверей-птиц на подмогу кликнешь? А пока желоба не вынешь, и заживить стволы не сможешь. Сам сообразишь, что тогда будет, али подсказать?
Видно было, что его слова застали лешего врасплох. Похоже, о таком он не задумывался – что люди не нежить и кованым железом пользуются по своему усмотрению. На морде его, хоть и маловыразительной, отразилось недовольное недоумение, он явно пытался придумать, как теперь быть. Потому как уж очень не хотелось ему подчиняться и пускать людей в лес, но по-иному, без них, ничего не придумывалось.
Не давая лешему времени на то, чтобы что-то надумать, Лесорад требовательно спросил:
– Али забыл, для чего лешие надобны?
– Знамо для чего – лес беречь!
– Так, да не вовсе. Вы ровно мостик промеж лесом и людьми. Чтоб и лесу, и людям ладно было.
– Да вот ещё! – с досадливым пренебрежением фыркнул лешак. – На что они нужны, люди эти!
Ведун нахмурился. Если бы нашёлся сторонний наблюдатель, он уж точно заметил бы, что глаза Лесорада светятся сейчас почти так же ярко, как у лешего. И разом посуровевший взгляд уж точно не сулил тому ничего хорошего. Однако голос ведуна прозвучал по-прежнему спокойно:
– А о том не думал, что с тобой будет, коли люди вовсе в твой лес ходить перестанут?
Что-то в его тоне заставило-таки лешего насторожиться:
– А что будет? Ничего не будет, стану поживать спокойнёхонько!
– Не станешь, – возразил Лесорад. – Потому, ежели леший назначение своё не выполняет, никому не надобен становится, он в деревья уходит уже насовсем. А у тебя вдобавок нутро насквозь гнилое. Вот и суди – долго ли ты и деревом-то простоишь.
Леший наконец сообразил, что имеет дело не с обычным человеком. Вглядевшись в лицо ведуна, он запоздало понял, какая сила у того за плечами. И вот теперь лешего проняло. Нечего было и сомневаться, что Велес его щадить не станет, Велесич-ведун и впрямь может превратить лесного хозяина в простую корягу. И вот этого леший очень хотел избежать. Потому, хоть и с досадой и неудовольствием, он проскрипел:
– Так и… чего мне теперь делать-то?
– Дай людям спокойно в лес ходить, лесными дарами пользоваться. Чтоб лесу с того урону не было, я пригляжу.
Не в силах вовсе отказаться от давних уже привычек, леший буркнул:
– Это что ж теперь, и поозоровать малость нельзя? Ни тебе с дороги кого сбить, ни пугнуть?
– Озоровать озоруй, – чуть заметно усмехнулся Лесорад, – да не шибко увлекайся. Вздумаешь кого в глушь непролазную или к топям болотным завести – иной разговор будет. А коли снова мужики на тебя жаловаться станут, так и подавно. Понял?
– Понял, понял… – леший вновь махнул лапой. – Ладно, пусть уж ходят… Но ежели из-за них берёзы посохнут…
Он покрутил головой, давая понять, что в таком случае только вмешательство самого Велеса удержит его от расправы над столь нелюбимыми им людьми.
На том и порешили.
Что лешему не придётся исполнять свою угрозу, Лесорад прекрасно знал. Чай, не десять бочек сока с одного дерева возьмут, несколько туесов. Из обломленных снегом веток на землю ничуть не меньше проливается. И уж обломленные ветки никто не замазывает, не залечивает. Леший разве только большие ветки зарастить может, да и то не всегда.
Коротко кивнув лешему на прощанье, Лесорад двинулся в обратный путь к святилищу. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не бежать, хотя ему и очень хотелось поскорее оказаться как можно дальше от здешнего хозяина. Тот всё же пытался ежели не справиться с невесть откуда взявшимся на его голову ведуном, так хоть как-то показать свою силу. Потому давящее ощущение лешачьих чар сопровождало Лесорада до самого оврага. Дальше владения лешего заканчивались, а с ними и его чары.
Вообще-то Лесорад прекрасно понимал, что по первости, пока живо в памяти лешака обещание, коли что, превратить его в дерево, он будет вести себя тихо. Вот только надолго ли его хватит? Пройдёт время, леший поуспокоится и снова за старое примется. Да ещё как бы не хуже, с него станется.
К тому времени, как добрался до святилища, Лесорад чувствовал себя так, словно раза три пробежал вокруг него, да ещё таща на плечах целый мешок репы или ещё чего-то не менее увесистого.
Глава 16
Весна и лето прошли спокойно. Однако ближе к началу осени Задоричи и их соседи снова стали жаловаться на козни лешего. Хотя пока он вроде как не сильно усердствовал, видать, помнил, что может грозить ему самому. Так – баб да ребятню временами пугал.
В начале месяца листопада лешим пришла пора укладываться в спячку на всю зиму. В лесу сделалось вовсе спокойно. Но волхвы из урочища Туманной топи промеж собой поговаривали, что едва ли всё закончится так просто. Весна покажет, каким «заовражный» леший из спячки выйдет…
Всё это время Лесорад продолжал учиться. Как бы там всё ни пошло с этим лешим, а у него впереди вся жизнь. Значит, и сделать придётся немало. А когда так – знать и уметь нужно много.
С помощью отца Лесорад понемногу учился творить чары, о которых всего каких-то пару лет назад и помыслить не мог. И не только пользоваться заговорами, травами и оберегами, но и призывать силу, которой, как теперь знал, обладал с самого рождения. Оказалось, что этой силой он и сломанное деревце тогда заживил, сам о том ещё не ведая. А теперь вот шаг за шагом начинал пользоваться новыми умениями. Впрочем, он понимал, что в будущем ему не так уж часто на самом деле придётся обращаться к чарам. Куда чаще в ход будет идти убеждение и готовность выслушать и людей, и нелюдей.
На тот случай, если всё же возникнет надобность, Лесораду пришлось освоить чары, которыми, как оказалось, даже из сыновей Велеса владели далеко не все. Просто потому, что у каждого из них был свой путь, свои задачи. Вон Дарогост, к примеру, хранит пути на Кромку и в Навь, так ему эти чары и ни к чему вовсе…
Когда речь впервые зашла о том, что «заовражного» лешего, скорее всего, придётся всё же и впрямь обратить в дерево (или, как подозревал Лесорад, вообще в корягу – из него даже дерева толкового не выйдет), молодой ведун малость оробел, поняв, что делать это придётся именно ему. Однако о том, чтобы отступить, речи, понятно, не было. Просто учиться использовать чары начал сильно загодя.
Оказалось, что умение это может работать в обе стороны: можно лешего или иную какую нежить обратить в дерево, а можно, наоборот, живое дерево сделать ещё более живым, обратив в лесовика.
Учиться Лесорад начал ещё в середине лета. Леший из ближнего леса, к которому он обратился, чтоб помог подыскать подходящее дерево, с каким можно поупражняться, выслушав, одобрительно кивнул:
– Дело нужное. Помогу. А только… Просьба у меня к тебе, Велесич… Ежели лесовичок-то толковый окажется, может, как освоишься, оставишь его? Мне, вишь, помощник надобен, староват уж я становлюсь. А семьи как-то завести не случилось [1]
Закрыть
…Считается, что лешии вовсе не бессмертны, хотя их продолжительность жизни многократно превышает человеческую. Предположительно это 300-500 лет. При этом они могут либо обзавестись семьёй, тогда со временем их наследниками становятся собственные лешачата, либо воспитать преемника из ребёнка, которого прокляли и послали к лешему собственные родичи, а после так и не удосужились вернуть. По прошествии определённого времени такой ребёнок уже безвозвратно становится лешим. Либо, при необходимости, могли попытаться «оживить» и сделать своими преемниками духов подходящих деревьев.
Лесорад невольно улыбнулся:
– Да откуда ж мне знать, насколько он толковый выйдет? Ты свой лес знаешь – выбери сам подходящее деревце. Глядишь, и впрямь будет тебе помощник.
Лешего эти его слова обрадовали. Поразмыслив, он привёл ведуна на полянку, на краю которой стояли несколько молодых клёнов. Кивнув на один из них, проговорил:
– Вот его давай.
Подойдя к дереву, Лесорад коснулся его ствола ладонью, прикрыл глаза. И мысленно позвал. Клён откликнулся сразу. А когда узнал, зачем его побеспокоили, охотно согласился помочь. Что менять облик ему придётся несколько раз, его нисколько не испугало.
Все наставления отец дал ему ещё накануне. Лесорад снова ненадолго прикрыл глаза, припомнил его советы. Потом надёжнее упёр посох в землю, глубоко вздохнул и обратился к чародейной силе. И почти тут же почувствовал, как она поднимается из самой земли, наполняя его, по руке перетекает в посох, а уже с него потоками устремляется к дереву. Сквозь ресницы он наблюдал, как эти потоки, словно туманные светящиеся ленты, обвивают клён от земли до самой верхушки. Вскоре он уже напоминал огромное толстое веретено, от конца до конца обмотанное пряжей. Когда всё дерево было окутано целиком, поток иссяк. Зато начались другие изменения. «Веретено» начало сжиматься, уменьшаться, пока не стало величиной примерно с человека. Одновременно зашевелилась трава и самая земля возле него – это втягивались внутрь древесные корни. А потом свечение как-то разом угасло. На месте клёна стоял в человеческом обличье лесовичок – по человеческим меркам, паренёк лет пятнадцати или шестнадцати. Позже, к слову, выяснилось, что дереву, выбранному лешим, примерно столько и было.
Сам леший наблюдал за всем происходящим, стоя поодаль, чтобы не мешать. Увидев, каким получился его будущий помощник, а со временем и преемник, он одобрительно крякнул. Лесовичок и впрямь выглядел весьма сообразительным и толковым.
