***
Наутро Воеслав, Молнеслав и Громобой вновь отправились в Перуново святилище. Ярмила, хоть и не слишком обрадовалась, что муж всего через несколько дней после свадьбы оставляет её одну на целый день, всё же не возражала. Молнеслав прямо рассказал ей о том, что касалось знака, а она ещё помнила, как сама бегала учиться к Грозеню, и понимала, что научить он может многому. Тем более, если он сам прежде тоже был воином – Перунов знак у него на челе Ярмила во время своей учёбы видела не раз…
Грозень уже ожидал их. Сегодня он собирался изготовить для Воеслава науз. Однако присутствие при этом Молнеслава и Громобоя счёл тоже необходимым – как бы всё для них ни сложилось в дальнейшем, Перуновы воины должны были знать, как делать подобные вещи. Тогда, случись что, они сумеют хотя бы разобраться, какие силы вложены в тот или иной науз и чему он может послужить.
Трое внимательно слушали то, что рассказывал им волхв. Времени в их распоряжении было не так много, а узнать и понять предстояло немало.
Наконец дело дошло и до науза. Обведя взглядом всех троих, волхв проговорил:
– Чтобы вам видеть, какую силу я в науз вложу, скажу я заговор… однажды вы его уже слышали. Он незримое явным делает. А силу сохраняет столько, сколько лучина горит.
Парни обменялись быстрыми взглядами. Они помнили, как тогда, на лесной дороге, этот заговор произнесла Ярмила, помнили сияние знаков. Грозень понял их, улыбнулся:
– Позже надо будет и вам заговор этот заучить – пригодится. Без заговора знаки видеть вас уж Дубрень научит, на это нескольких дней маловато… – он перевёл взгляд на Воеслава. – Восемь узлов я завяжу, а девятый, чтоб силу науза скрепить, ты сам – я подскажу, как. Тебе одному эта сила и подчиняться станет, кому решишь показать – увидят, а больше никто.
Он произнёс заговор, и, как и в прошлый раз, знаки словно налились светом. А волхв взял приготовленный заранее берестяной ремешок и некоторое время просто держал его в руках. Однако трое видели, что с его ладоней в ремешок словно вливается свет. Потом Грозень начал неторопливо завязывать узлы. На каждый из них был свой заговор. Воеслав, вслушиваясь в их слова, зримо видел, как невзрачная полоска бересты превращается в могучий оберег, способный оборонить от чужих чар, спрятать то, что чужому недоброму взору видеть не следует…
Завязав восьмой узел, Грозень передал науз княжичу. Завязывая девятый узел, Воеслав повторял за волхвом слова заговора:
– Замыкаю я силу замками крепкими, ключами коваными, словами заветными. И никому тех замков не открыть, ключей не сыскать, слов не подобрать. Сила твоя да будет со мною!
Науз в его руках ответил вспышкой света и пригас, окутанный лёгким прозрачным сиянием. Теперь оставалось лишь повязать науз на место того, прежнего. Волхв сделал это, и Воеслава на минуту охватило тепло, волной прошло от ступней до макушки и обратно.
Когда вечером трое вернулись на княжий двор, выяснилось, что Красислав и Добромила приехали незадолго до них, едва успели до закрытия ворот. У них, впрочем, обошлось без происшествий – просто двигались не спеша, любуясь заснеженными лесами, да несколько раз останавливались, чтобы ехавшая в санях княжна могла размяться и отдохнуть.
Следующий день, который на княжеском подворье был полностью посвящён подготовке к свадьбе, трое друзей вновь провели в святилище. Огнец проводил это время с «соколами», так что скучать ему не приходилось.
Глава 11
Дней через десять Молнеслав засобирался в дорогу:
– Погостили – и будет, нам ещё до Светлояра добираться!
Воеслав и Огнец собирались часть пути проделать вместе с раденичами, а после повернуть к своим землям. Славомир решил поехать тоже – проводить сестру. Красислав пока уезжать не спешил, потому Славомир знал, что успеет вернуться и потом проводить и их тоже.
Ярмила, признаться, не могла до конца определиться со своим теперешним отношением к Воеславу. Избавившись от науза, он словно стал совершенно другим. Нет, он по-прежнему оставался немногословен и сдержан, но теперь общаться с ним стало намного легче. Наблюдательность и спокойная ироничность, впрочем, иной раз (возможно, отчасти по привычке) переходившая в откровенную язвительность, делали его весьма приятным собеседником. Княжна невольно признавалась себе, что, будь он таким тогда, когда приезжал свататься к ней, она бы, наверное, влюбилась… Правда, её всё же несколько задевало то, что отношение к ней Воеслава оставалось не более чем дружеским – как, собственно, и подобало относиться к жене побратима, пусть и невольного.
Грозень всё же успел научить их многому, хотя все трое понимали: это только начало, главная учёба впереди. Накануне отъезда они всё же выкроили время, чтобы немного побыть в святилище. Грозень напоследок дал ещё кое-какие наставления, после чего простился с ними – до будущих встреч. Правда, когда они состоятся, пока не мог бы ответить никто.
На следующее утро раденичи и войнаричи в сопровождении Славомира и его дружины выехали из Белозаводи. Ярмила на сей раз ехала в санях – путь впереди был долгий.
Дня три двигались неспешно, но всё же стараясь не особо задерживаться в пути. Однако на третий вечер, когда остановились на отдых в одном из княжеских погостий, Воеслав неожиданно проговорил:
– Завтра расстанемся. Пора нам в свои края поворачивать – ежели дальше на полудень заберёмся, так потом возвращаться долгонько… – он помолчал и добавил уже вполголоса, так, что слышал его только Молнеслав. – Да и жене твоей со мной общаться радость невелика…
– Думаешь, она не понимает, что прежней вражды меж нами больше нет? – нахмурился тот.
– Умом понимает. Да привыкнет к этому не вдруг – больно долго их со Славомиром убеждали, что мы враги… Вон хоть нас взять – хоть и готовы мы были к этому, да ведь, коли бы не ученье это, тоже долго ещё друг на друга косились бы…
– Готовы? – брови Молнеслава удивлённо дрогнули.
– А скажешь нет? Тогда, в Журавце… скажи, были у нас причины друг друга ненавидеть?
– Были, – сумрачно, но твёрдо откликнулся Молнеслав.
– Верно, были. Вот только что-то я с твоей стороны не то что ненависти – и большой враждебности не видел, – Воеслав усмехнулся, но как-то невесело. – Да и сам, сколь ни пытался – не получается… – он снова помолчал и закончил уже в полный голос. – Нам ещё дружину полюдья догонять надо… А то ведь, – он с усмешкой переглянулся с Огнецом, – Ратша там, небось, от тревоги вовсе извёлся…
– Ага, и не он один, – хмыкнул парень.
Молнеслав невольно улыбнулся в ответ, потом вновь посерьёзнел:
– Получается, теперь в конце травеня либо в кресень встретимся?
– Получается, что так. Где-нибудь на Быстрице. Оттуда ведь до святилища всего ближе? – он вопросительно взглянул на Громобоя. Тот молча кивнул.
Немного помолчав, Молнеслав всё же спросил:
– Дружину полюдья нагонишь – и в Велегостье?
– Туда мне всяко придётся наведаться… хотя бы попытаться узел этот распутать, понять, чьих рук дело этот подсыл… Хоть со мной его князь-батюшка отправил, да приказ мог и кто другой отдать. А после в Еловец уеду, там и от родичей любимых подале, и сам себе хозяин… да и к вашим землям поближе, проще добраться, коли что. А понадобится весточку передать – вон Огнеца отправлю.
– Добро, – Молнеслав был сдержан. По правде говоря, прощаться не хотелось, но – у всякого свой путь. Хоть их пути и сплелись так нежданно и прихотливо.
Вечер прошёл в разговорах о каких-то пустяках – серьёзных дел все, не сговариваясь, старались не касаться. А наутро настала пора расставаться.
Обнявшись с Молнеславом и Громобоем, Воеслав коротко поклонился Ярмиле, кивнул Славомиру, махнул рукой «соколам». Потом вскочил на коня и, не оглядываясь более, выехал за ворота. Огнец, чуть раньше по-дружески простившийся с раденичами, последовал за ним.
Сейчас, когда они остались вдвоём, не было нужды подстраиваться под неспешное движение саней, а потому за день проехали гораздо больше. По дороге разговаривали мало. Огнец предпочитал не лезть с вопросами, видя, что княжич обдумывает что-то.
Когда начало смеркаться, Воеслав, оглянувшись на спутника, спросил:
– Ну что, в ближайшей веси на ночлег попросимся или дальше поедем и в лесу заночуем?
– Дальше, – махнул рукой Огнец. – Быстрей до Добрятина доберёмся.
Воеслав наклонил голову, пряча усмешку. Сам того не зная, Огнец угадал, о чём он в этот момент думал. Им и в самом деле следовало поторапливаться, чтобы нагнать дружину полюдья если не в самом Добрятине, как уговаривались с самого начала, то где-то вскорости после него.
Хотя луна давно уже шла на убыль, снег делал даже ночи достаточно светлыми. Потому ехали долго – пока сами не почувствовали усталость. Тогда свернули с дороги в лес, наскоро обустроили стоянку на небольшой полянке. Огнец занялся лошадьми, а Воеслав расчистил часть поваленного ствола, натаскал к нему хворосту. Сушняк, промороженный, заснеженный, загорался неохотно. Однако через некоторое время на полянке всё же горел костёр. Натаскать лапника, устраивая лежанки, было уже делом пустячным, с ним справились в два счёта.
Ужинали на этот раз припасами, что были с собой. Позже можно будет сделать более долгую остановку, чтобы поохотиться, но это через пару-тройку дней, уже ближе к Заболони, через которую им предстояло переправляться.
После ужина Воеслав коротко проронил:
– Ложись. Я посторожу. После разбужу тебя.
Огнец без возражений завернулся в меховой плащ и вскоре уже крепко спал. А Воеслав сидел у тлеющего костерка, вглядываясь в ночь, и размышлял о том, что ждало его впереди.
***
До посадского городка Добрятина они добрались уже перед закатом.
– Стой! Кто такие? Куда? – гриди, стоявшие на воротах, заступили им дорогу. Огнец лихорадочно соображал, как быть – со времени прощания с Молнеславом и его дружиной Воеслав был предельно молчалив и погружён в свои мысли. Однако окрик гридя разом вывел его из состояния отстранённой задумчивости. Княжич вскинул голову, глаза его полыхнули гневом, а в голосе зазвенели знакомые высокомерно-требовательные нотки:
– А ты кто таков, чтобы у меня отчёта спрашивать?
Гриди, узнав княжича, ахнули и торопливо расступились. Старший, покаянно склонив голову, проговорил:
– Прости, княжич, не признали тебя! Никак не ждали, что…
Воеслав, не дослушав, махнул рукой и проехал в ворота. Уже там, внутри крепких городских стен, он сделал Огнецу знак ехать рядом. Глаза его смеялись:
– Выходит, и мой норов на что-то сгодиться может!
Огнец невольно улыбнулся в ответ.
Некоторое время ехали молча, направляясь к детинцу. И вдруг Огнец, вглядевшись, удивлённо окликнул:
– Заренец!
Парень, понуро шагавший рядом с нагруженной дровами волокушей, которую тянула сонная лошадёнка, оглянулся. Из-под шапки его выбивались такие же ярко-рыжие, как у Огнеца, кудри, но лицо со впалыми щеками явственно говорило, что уже долгое время он живёт впроголодь. Спрыгнув с коня, Огнец схватил брата за плечи:
– Откуда ты здесь?
– В холопах я, – тихо, с явной неохотой отозвался тот.
– Как – в холопах?! У кого?
– У боярина Горденя. На Купалу сын его на гулянье Рябинку пытался… силой… Вот я и не удержался… А боярин сразу – али виру плати, али в холопы… на три зимы. Просили наши отсрочку – до урожая, а он упёрся. Ну, вот и…
Огнец оглянулся на княжича. Тот слушал молча, однако лицо его как-то враз закаменело, брови сдвинулись. Негромко, но жёстко он обронил:
– Веди. Сам с ним потолкую.
На боярском подворье их встретила громогласная брань хозяина, смысл которой сводился к обычному «ходят тут всякие…». Воеслав, выждав, когда боярин на миг умолкнет, чтобы набрать воздуха, с неприкрытой насмешкой бросил:
– Всех гостей так привечаешь? Али меня одного?
Гордень осёкся, лишь теперь признав княжича.
Разумеется, боярин настоял, чтобы Воеслав, если уж не остановился у него (ясно было, что ночевать он уйдёт к посаднику, с которым ему надо было поговорить), то хотя бы оказал ему честь отобедать с ним. Впрочем, удовлетворить своё любопытство и выяснить, как получилось, что княжич оказался в Добрятине отдельно от дружины полюдья (с которой он, как выяснилось, и разминулся-то всего на пару дней), ему так и не удалось. Воеслав умел пропускать мимо ушей вопросы, отвечать на которые не собирался. А вот не отвечать на его вопросы было себе дороже, и это Гордень уже давно усвоил. Потому он напрягся, когда Воеслав небрежно проронил:
– За что парня в холопы забрал?
– А заместо виры – сына моего он мало не изувечил, – торопливо заговорил боярин. Он хотел добавить ещё что-то, но княжич жестом остановил его:
– За побои – три года кабалы? Не многовато будет? Да и сын твой, сколь мне ведомо, сам повинен – девку силой взять хотел. А ну как родичи этого парня поддержкой боярина Вершеня заручатся да поедут княжьего суда искать? По совести-то не он, а ты виру за обиду платить должен. А батюшка мой такие тяжбы полем решает – кто победил, тот и прав перед богами и людьми. Дойдёт до этого – их род любого бойца выставить волен. А у парня брат в моей дружине. Вот и смекай.
Что-что, а сбивать спесь с бояр Воеслав умел и любил. Когда человек, на всю округу известный своей важностью, вдруг разом её терял, дрожал и бледнел в ожидании своей участи (особенно когда речь в действительности шла о пустяке), зрелище это было одновременно смешное и жалкое. Неудивительно, что испугался и боярин Гордень – он-то хорошо знал, на чьей стороне правда в этом деле. Достаточно было одного упоминания о княжьем суде, чтобы он дрогнул. Потому что князь Властислав, если тяжба была не особенно серьёзная, любил позабавиться и решал дело так, как хотелось ему. И чего от него ждать – не предсказал бы ни один ведун. Дела более серьёзные или основательно запутанные князь предпочитал доверять «божьему суду» – священному поединку между жалобщиком и ответчиком.
Самые лихорадочные размышления не подсказали Горденю выход из ловушки, в которую он сам себя загнал. Потому, силясь совладать с собой, он с мольбой взглянул на княжича:
– Что ж делать-то?
Хотя младшего сына князя многие побаивались и не любили, да и сам Гордень не раз скрипел зубами и мысленно бранился на чём свет стоит после разговора с ним, однако упрекнуть Воеслава в несправедливости не посмел бы никто.
– Отпусти парня и дай ему коня, – спокойно посоветовал он. – А с родичами его я сам всё улажу.
– И то! – боярин облегчённо вздохнул. Лишиться одного коня всё же было куда менее тяжким испытанием, чем предстать перед княжьим судом, почти наверняка проиграть поединок, а потом платить смердам виру за обиду. А что поединок, случись он, будет проигран, Гордень не сомневался: как бы хорошо он сам и его сын ни владели мечом, но противостоять-то придётся гридю из ближней дружины княжича… да и правда, как ни крути, не на их стороне – не отдадут им боги победу…
Вот так и получилось, что наутро Заренец выехал из Добрятина вместе с Воеславом и Огнецом.
Воеслав ехал чуть впереди спутников, не вслушиваясь в их разговор. А поговорить братьям было о чём. Огнец расспрашивал старшего брата о родичах, о том, как дела дома. За эти полгода отец пару раз приезжал в Добрятин, хотя поговорить с сыном ему удавалось лишь урывками.
