Ей нравилось всё: и то, как он держался, и как говорил… а особенно – то, как он восхищался ею. Князь, видя, что младшей дочери этот жених по сердцу, удовлетворённо улыбался. Старшая дочь пристроена (самому себе он не боялся признаваться в этом, главное – пока что не говорить об этом вслух во избежание сглазу), младшая – можно считать что тоже, притом весьма удачно. Осталось найти подходящую невесту для Славомира, но вот с этим пока было не так просто: с князьями, у которых были незамужние дочери, они либо уже были в родстве, либо невесты чем-то не устраивали князя. Потому княжич пока что оставался завидным женихом – но и только.
До поры Воеслав решил ничего не говорить своей ближней дружине. Он слишком хорошо знал своих побратимов и не сомневался, что они вовсе не обрадуются, что княжич снова отправится куда-то без своей ближней дружины. Большинство, понятно, ни слова не скажут, а вот Ратша с Найдёном – те, пожалуй, и не смолчат.
Однако впереди был ещё немалый путь – обычный, по сути, путь полюдья. Воеслав давно и хорошо знал всё, что могло встретиться на этом пути, помнил все роды, жившие в землях, через которые они ехали. Вояр, каждый год ездивший вместе с ним, ориентировался здесь ничуть не хуже. Им с Вершенем князь тоже дал вполне определённые указания по поводу нынешней поездки, и, как и Воеслав, оба до поры не торопились говорить об этом. Однако и их то, что задумал князь, вовсе не радовало. Но если дружина пока просто не знала, что впереди очередное расставание с княжичем, то Вояр и Вершень, даже зная, не рисковали заговорить об этом с Воеславом. Он и без того с самого начала поездки был жестоко не в духе, хотя со старейшинами займищ и посадниками в городцах, через которые шло полюдье, был сдержан и говорил вполне ровно, без срывов. Отыгрывался он, как обычно, на своих, гоняя гридей во время ежеутренних занятий без малейшего снисхождения.
Впрочем, забот у дружины полюдья хватало и без княжеских затей. То в одном займище по весне моровое поветрие половину народа выкосило, потому дани приготовили меньше обычного, то у двух других вышел какой-то спор, разобрать который они сами не в состоянии… Такое случалось каждый год, не в одних местах, так в других, но от сознания этого легче не становилось.
Вопреки шальному норову Воеслава, споры родовичей он разбирал с завидным терпением и неизменно справедливо. Вершень только головой качал: такого он от княжича никак не ожидал. Вояр, наоборот, облегчённо вздыхал, видя, что его воспитанник всё же успешно справляется с происходящим. Но, чем ближе было Темноводье, тем больше нарастало напряжение. Несколько ослабил его разве что праздник Врат Зимы [1]
Врата Зимы Молнеслав встречал в одном из городков, где обычно полюдье и оказывалось к этому времени. Снег уже довольно плотно укрыл землю, хотя ехать всё же пока предпочитали по берегу – лёд на реках был ещё ненадёжен.
Праздник, как обычно, был шумным и весёлым, ребятня увлечённо лепила снеговиков и швырялась снежками, к ним присоединялся и кое-кто из взрослых. Для настоящего катания с гор снега всё же пока было маловато, но самые отчаянные головы всё же лезли на склоны. Правда, даже у них хватало ума не скатываться с береговых откосов, чтобы не вылететь на неокрепший речной лёд. Впрочем, веселью это вовсе не мешало.
Для княжича и его спутников в гриднице посадничьего терема был готов пир, и веселились, как водится, до глубокой ночи.
А наутро вновь ждали обычные заботы. Каждый раз находились те, кого по тем или иным причинам не устраивал суд посадника, а потому они ждали полюдья, чтобы со своими заботами обратиться к князю либо его сыну – всё равно, кто из них приезжал.
Не зря князь Ведислав сам обучал сына всему, что касалось судебных дел и законов. Выслушивая ремесленников и смердов-землепашцев, знатных бояр и простых охотников, Молнеслав лишь изредка советовался с боярином Боривоем, своим кормильцем. В последнее время он всё реже сопровождал воспитанника в поездках, поскольку и надобности большой в этом не было, но на сей раз уж никак не мог остаться дома.
В городке провели три дня, а после двинулись дальше. До места, откуда дружина полюдья должна была продолжать путь уже без княжича, оставалось всего пять или шесть переходов.
Воеслав не ошибся, когда предположил, что ему не миновать стычки с Ратшей из-за затеи князя. Узнав, что второй раз за каких-то полгода княжич отправляется куда-то без своей ближней дружины, Ратша просто взбеленился. Некоторое время они пререкались на повышенных тонах. Остальные гриди предпочли не вмешиваться, понимая: то, что Воеслав способен, хоть и с трудом, вытерпеть от давнего друга и побратима, остальным он не спустит. В конце концов, несколько успокоившись, Ратша хмуро бросил:
– Хоть Огнеца с собой возьми.
– Ты всерьёз думаешь, что его не признают? – вскинув бровь, язвительно поинтересовался Воеслав. В самом деле, внешность Огнеца неприметной никак нельзя было назвать. Однако Ратша махнул рукой:
– Кудри под шапку спрячет. И повзрослел он – не вдруг признаешь. Зато хоть один верный человек с тобой будет.
– Да что со мной может случиться! – раздражённо откликнулся Воеслав.
Ратша, ещё не остывший от недавнего спора, взвился:
– Али вовсе жизнь надоела? Так давай – прямиком головой в омут! Или на меч – чтобы уж сразу и наверняка!
Всем, кто в эту минуту видел лицо Воеслава, сделалось не по себе. Казалось, он готов просто прибить Ратшу на месте. Пальцы намертво сжали рукоять меча, даже костяшки побелели. Сам гридь, взглянув в глаза княжичу, выпрямился, напряжённый, как тетива боевого лука. Он готов был к чему угодно, даже к смерти. Даже воздух между ними словно сгустился, готовый полыхнуть молниями. Поединок взглядов явно затягивался, однако Воеслав вдруг резко повернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Ещё какое-то время в гриднице стояла поистине мёртвая тишина. Потом Найдён с досадой взглянул на брата:
– Нашёл время с советами лезть!..
– Ну, а когда ещё? – вступился Хаук. – Завтра ж он уедет…
Ратша не отвечал, сосредоточенно глядя на дверь, за которой скрылся княжич, и покусывая губу. Потом негромко проронил:
– Сдаётся мне, он и сам не больно-то хочет туда ехать…
А Воеслав, поднявшись в приготовленную для него горницу, так и не лёг. Всю ночь он просидел у очага, глядя в огонь.
Наутро, едва рассвело, он спустился во двор. Здесь оказался разминавшийся с мечом Огнец. Не глядя на него, Воеслав резко приказал:
– Иди собирайся. Со мной поедешь.
Огнец вскинул на него вопросительный взгляд, не сразу поверив, потом сорвался с места и метнулся в гридницу за своими небогатыми пожитками. Воеслав так же резко позвал:
– Потай! – тот появился мгновенно – видно, ждал где-то поблизости. – Твои люди готовы?
Княжич не смотрел на него, не в силах преодолеть привычную неприязнь, и говорил коротко и отрывисто. Потай кивнул:
– Всё готово, княжич, и люди, и кони…
– Тогда собирай всех и поедем. Нечего тянуть.
Вскоре отряд из трёх десятков всадников, многие из которых были одвуконь, выехал за ворота и двинулся в сторону земель зарадичей. Потай, приметив Огнеца, с неудовольствием взглянул на княжича:
– Князь же говорил, чтоб твоя дружина здесь осталась!
– С каких это пор один гридь дружиной стал? – холодно осведомился Воеслав. – Уж коль на то пошло, я мог и ещё нескольких с собой взять – приказа князя это не нарушит.
Потай промолчал. Княжич был прав, но теперь надо было приглядывать ещё и за этим парнем, чтобы не помешал выполнить приказанное.
Миновали несколько не замёрзших ещё озёр с тёмной, хоть и совершенно прозрачной водой – именно они и дали имя и городцу, и всему краю. В ближайшее время ехать предстояло не по дорогам, а напрямик – лесами. Никто не должен был узнать, что в землях зарадичей появились незваные гости.
Вскоре тяжёлые лапы елей сомкнулись за спинами воинов, ехавших последними. На плотной слежавшейся хвое не осталось даже следов.
Когда примчавшийся гонец сообщил, что уже завтра к полудню раденические гости приедут в Белозаводь, на княжьем дворе поднялась суматоха. И ведь вроде бы всё давным-давно было готово, но, как обычно в таких случаях, все разом бросились проверять – не упустили ли чего.
Наутро нянька и девки под чутким присмотром княгини принялись наряжать Ярмилу. Сама она довольно равнодушно позволила им спорить, какие уборы ей лучше надеть сейчас, а какие вечером, к пиру. Ей казались излишними эти хлопоты. Её замужество – дело решённое, а раз так – какая разница, в каком наряде и каких уборах встречать гостей? Впрочем, княгиня всё равно осталась довольна результатом.
Когда на дворе послышались сначала крики: «Едут! Едут!» – а вслед за тем глухой стук копыт и голоса на дворе, Ярмила вместе с матерью отправилась в большую палату. Нарядная Добромила уже была там и время от времени бросала игривые взгляды на своего жениха, расположившегося на одном из почётных мест рядом с княжеским.
Ярмила сидела, опустив глаза и глядя на носки своих нарядных, шитых шёлком башмачков. Она не подняла головы даже тогда, когда гости вошли в палату, хотя и слышала, как восхищённо ахнула сестра. Словно сквозь сон, она слышала, как говорит что-то отец – смысл принятых в таких случаях речей скользил мимо сознания. Лишь когда в ответ на приветствия князя заговорил княжич Молнеслав, она невольно начала прислушиваться.
Княгиня легонько подтолкнула её. Словно очнувшись, Ярмила поднялась, взяла из рук девки серебряный поднос, на котором стояла чарка мёда и лежал пирог. Подходя к Молнеславу, она всё же подняла голову, чтобы взглянуть в глаза своему наречённому жениху. Теперь она поняла восхищение младшей сестры. Славомир ничуть не преувеличил, когда сказал сестре, что её жених хорош собой. Русоволосый, с яркими тёмно-голубыми глазами, Молнеслав и в самом деле был красив. К тому же от него исходило ощущение спокойной силы, от которого княжна неожиданно почувствовала себя словно под лучами летнего солнца. Голос против воли едва уловимо дрогнул, когда она произносила предписанные обычаем слова приветствия, и от этого они прозвучали куда более искренне, чем она сама ожидала.
Вернувшись на прежнее место, Ярмила с неожиданным неудовольствием заметила, что Добромила по-прежнему восхищённо смотрит на гостя. Сев рядом с сестрой, она легонько толкнула её и чуть слышно шепнула:
– Чего уставилась? У тебя свой жених есть – на него любуйся!
Разумеется, Добромила ответила что-то – впрочем, таким же тихим шёпотом, так что даже княгиня и няньки ничего не услышали. Некоторое время сёстры пререкались. Конец этому положил, как ни странно, сам князь. Он как раз сообщил гостям, что горницы для них приготовлены. Молнеслав с улыбкой ответил:
– Не в обиду тебе, княже, да только я покуда с дружиной моей устроюсь. Как-никак, последние вольные деньки, где ж ещё с ними и прощаться?
Бояре, переглядываясь, тоже заулыбались. Шутку, в которой, тем не менее, была изрядная доля правды, оценили. Князь Даримир, сдерживая улыбку, наклонил голову:
– Будь по-твоему. Отдыхайте покуда, а вечером прошу на пир!
И лишь когда раденичи, поклонившись, вышли, Ярмила спохватилась, что так и не воспользовалась уроками Грозеня. А ведь про Молнеслава говорили, что он отмечен Перуновым знаком… Однако теперь оставалось ждать вечернего пира.
На пиру в большой палате княжьего двора собрались все – и раденичи, и крепеничи, и здешние бояре и гриди. Здесь же на правах одного из почётных гостей был и Грозень – князь неизменно приглашал его на большие пиры, хотя волхв далеко не всегда принимал эти приглашения.
На сей раз обе княжны подносили своим наречённым кубки с мёдом. Ярмила на сей раз не стала придумывать, что сказать, просто улыбнулась Молнеславу, протягивая кубок. И он ответил ей открытой и ясной улыбкой. Зато Добромила не упустила случая высказать своему жениху какое-то подобающее пожелание и, разумеется, с удовольствием выслушала ответное.
Весь пир Ярмила нет-нет да и переглядывалась с Молнеславом, стараясь, впрочем, не слишком широко улыбаться. Неожиданно для неё самой, её с первой же встречи потянуло к нему. И княжна подумала, что Макошь услышала её: брак, задуманный её отцом как нужный для блага княжества, похоже, и в самом деле станет очень удачным.
Взглянув на Грозеня, девушка вдруг вспомнила его уроки. Случай был подходящий, и она решилась попробовать. И вскоре совершенно явственно увидела, что на лбу у Молнеслава, полускрытый непокорной прядью, золотой звёздочкой сияет Перунов знак. Замеченный краем глаза золотистый отблеск в стороне, там, где сидели дружины обоих княжичей, заставил её чуть повернуть голову, и девушка едва не ахнула. Потому что среди гридей Молнеслава оказался парень, как и княжич, отмеченный знаком Перуна… Ища поддержки, она вновь перевела взгляд на волхва. Он, словно почувствовав это, посмотрел ей в глаза, чуть заметно улыбнулся и слегка кивнул. Значит, ей не почудилось – их и в самом деле двое…
А в палате между тем звучали здравицы, перемежаясь с разговорами и песнями; кто-то уже спорил – азартно, до хрипоты, кто-то обменивался колкими шутками, над которыми в голос хохотали все соседи по столу… Пир шёл своим чередом.
Следующий вечер начинал череду новогодних праздников. [2]
Как водится, князь первым приветствовал здешнего старшего жреца Белегоста:
– По здорову тебе, волхве!
– И тебе того же, княже, – Белегост окинул князя и его спутников не по-старчески внимательным и ясным взглядом прозрачных голубых глаз, улыбнулся в бороду.
***
До поры Воеслав решил ничего не говорить своей ближней дружине. Он слишком хорошо знал своих побратимов и не сомневался, что они вовсе не обрадуются, что княжич снова отправится куда-то без своей ближней дружины. Большинство, понятно, ни слова не скажут, а вот Ратша с Найдёном – те, пожалуй, и не смолчат.
Однако впереди был ещё немалый путь – обычный, по сути, путь полюдья. Воеслав давно и хорошо знал всё, что могло встретиться на этом пути, помнил все роды, жившие в землях, через которые они ехали. Вояр, каждый год ездивший вместе с ним, ориентировался здесь ничуть не хуже. Им с Вершенем князь тоже дал вполне определённые указания по поводу нынешней поездки, и, как и Воеслав, оба до поры не торопились говорить об этом. Однако и их то, что задумал князь, вовсе не радовало. Но если дружина пока просто не знала, что впереди очередное расставание с княжичем, то Вояр и Вершень, даже зная, не рисковали заговорить об этом с Воеславом. Он и без того с самого начала поездки был жестоко не в духе, хотя со старейшинами займищ и посадниками в городцах, через которые шло полюдье, был сдержан и говорил вполне ровно, без срывов. Отыгрывался он, как обычно, на своих, гоняя гридей во время ежеутренних занятий без малейшего снисхождения.
Впрочем, забот у дружины полюдья хватало и без княжеских затей. То в одном займище по весне моровое поветрие половину народа выкосило, потому дани приготовили меньше обычного, то у двух других вышел какой-то спор, разобрать который они сами не в состоянии… Такое случалось каждый год, не в одних местах, так в других, но от сознания этого легче не становилось.
Вопреки шальному норову Воеслава, споры родовичей он разбирал с завидным терпением и неизменно справедливо. Вершень только головой качал: такого он от княжича никак не ожидал. Вояр, наоборот, облегчённо вздыхал, видя, что его воспитанник всё же успешно справляется с происходящим. Но, чем ближе было Темноводье, тем больше нарастало напряжение. Несколько ослабил его разве что праздник Врат Зимы [1]
Закрыть
, встреченный в небольшом посадском городке в двух седмицах пути от межи с зарадичами. Здесь даже Воеслав позволил себе веселиться, не думая о том, что ожидало впереди. И ему, и всей дружине не приходилось жаловаться на недостаток девичьего внимания, потому праздник, по общему мнению, удался. Из всех велегостьинцев лишь Потай не принимал участия в общем веселье; устроившись в стороне, он пристально наблюдал за княжичем, что-то обдумывая.Врата Зимы – праздник начала зимы, обычно праздновался около 4 декабря, когда устанавливался более-менее стабильный снеговой покров, хотя и ноябрь в славянском календаре считался уже зимним месяцем.
***
Врата Зимы Молнеслав встречал в одном из городков, где обычно полюдье и оказывалось к этому времени. Снег уже довольно плотно укрыл землю, хотя ехать всё же пока предпочитали по берегу – лёд на реках был ещё ненадёжен.
Праздник, как обычно, был шумным и весёлым, ребятня увлечённо лепила снеговиков и швырялась снежками, к ним присоединялся и кое-кто из взрослых. Для настоящего катания с гор снега всё же пока было маловато, но самые отчаянные головы всё же лезли на склоны. Правда, даже у них хватало ума не скатываться с береговых откосов, чтобы не вылететь на неокрепший речной лёд. Впрочем, веселью это вовсе не мешало.
Для княжича и его спутников в гриднице посадничьего терема был готов пир, и веселились, как водится, до глубокой ночи.
А наутро вновь ждали обычные заботы. Каждый раз находились те, кого по тем или иным причинам не устраивал суд посадника, а потому они ждали полюдья, чтобы со своими заботами обратиться к князю либо его сыну – всё равно, кто из них приезжал.
Не зря князь Ведислав сам обучал сына всему, что касалось судебных дел и законов. Выслушивая ремесленников и смердов-землепашцев, знатных бояр и простых охотников, Молнеслав лишь изредка советовался с боярином Боривоем, своим кормильцем. В последнее время он всё реже сопровождал воспитанника в поездках, поскольку и надобности большой в этом не было, но на сей раз уж никак не мог остаться дома.
В городке провели три дня, а после двинулись дальше. До места, откуда дружина полюдья должна была продолжать путь уже без княжича, оставалось всего пять или шесть переходов.
Глава 8
Воеслав не ошибся, когда предположил, что ему не миновать стычки с Ратшей из-за затеи князя. Узнав, что второй раз за каких-то полгода княжич отправляется куда-то без своей ближней дружины, Ратша просто взбеленился. Некоторое время они пререкались на повышенных тонах. Остальные гриди предпочли не вмешиваться, понимая: то, что Воеслав способен, хоть и с трудом, вытерпеть от давнего друга и побратима, остальным он не спустит. В конце концов, несколько успокоившись, Ратша хмуро бросил:
– Хоть Огнеца с собой возьми.
– Ты всерьёз думаешь, что его не признают? – вскинув бровь, язвительно поинтересовался Воеслав. В самом деле, внешность Огнеца неприметной никак нельзя было назвать. Однако Ратша махнул рукой:
– Кудри под шапку спрячет. И повзрослел он – не вдруг признаешь. Зато хоть один верный человек с тобой будет.
– Да что со мной может случиться! – раздражённо откликнулся Воеслав.
Ратша, ещё не остывший от недавнего спора, взвился:
– Али вовсе жизнь надоела? Так давай – прямиком головой в омут! Или на меч – чтобы уж сразу и наверняка!
Всем, кто в эту минуту видел лицо Воеслава, сделалось не по себе. Казалось, он готов просто прибить Ратшу на месте. Пальцы намертво сжали рукоять меча, даже костяшки побелели. Сам гридь, взглянув в глаза княжичу, выпрямился, напряжённый, как тетива боевого лука. Он готов был к чему угодно, даже к смерти. Даже воздух между ними словно сгустился, готовый полыхнуть молниями. Поединок взглядов явно затягивался, однако Воеслав вдруг резко повернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Ещё какое-то время в гриднице стояла поистине мёртвая тишина. Потом Найдён с досадой взглянул на брата:
– Нашёл время с советами лезть!..
– Ну, а когда ещё? – вступился Хаук. – Завтра ж он уедет…
Ратша не отвечал, сосредоточенно глядя на дверь, за которой скрылся княжич, и покусывая губу. Потом негромко проронил:
– Сдаётся мне, он и сам не больно-то хочет туда ехать…
А Воеслав, поднявшись в приготовленную для него горницу, так и не лёг. Всю ночь он просидел у очага, глядя в огонь.
Наутро, едва рассвело, он спустился во двор. Здесь оказался разминавшийся с мечом Огнец. Не глядя на него, Воеслав резко приказал:
– Иди собирайся. Со мной поедешь.
Огнец вскинул на него вопросительный взгляд, не сразу поверив, потом сорвался с места и метнулся в гридницу за своими небогатыми пожитками. Воеслав так же резко позвал:
– Потай! – тот появился мгновенно – видно, ждал где-то поблизости. – Твои люди готовы?
Княжич не смотрел на него, не в силах преодолеть привычную неприязнь, и говорил коротко и отрывисто. Потай кивнул:
– Всё готово, княжич, и люди, и кони…
– Тогда собирай всех и поедем. Нечего тянуть.
Вскоре отряд из трёх десятков всадников, многие из которых были одвуконь, выехал за ворота и двинулся в сторону земель зарадичей. Потай, приметив Огнеца, с неудовольствием взглянул на княжича:
– Князь же говорил, чтоб твоя дружина здесь осталась!
– С каких это пор один гридь дружиной стал? – холодно осведомился Воеслав. – Уж коль на то пошло, я мог и ещё нескольких с собой взять – приказа князя это не нарушит.
Потай промолчал. Княжич был прав, но теперь надо было приглядывать ещё и за этим парнем, чтобы не помешал выполнить приказанное.
Миновали несколько не замёрзших ещё озёр с тёмной, хоть и совершенно прозрачной водой – именно они и дали имя и городцу, и всему краю. В ближайшее время ехать предстояло не по дорогам, а напрямик – лесами. Никто не должен был узнать, что в землях зарадичей появились незваные гости.
Вскоре тяжёлые лапы елей сомкнулись за спинами воинов, ехавших последними. На плотной слежавшейся хвое не осталось даже следов.
***
Когда примчавшийся гонец сообщил, что уже завтра к полудню раденические гости приедут в Белозаводь, на княжьем дворе поднялась суматоха. И ведь вроде бы всё давным-давно было готово, но, как обычно в таких случаях, все разом бросились проверять – не упустили ли чего.
Наутро нянька и девки под чутким присмотром княгини принялись наряжать Ярмилу. Сама она довольно равнодушно позволила им спорить, какие уборы ей лучше надеть сейчас, а какие вечером, к пиру. Ей казались излишними эти хлопоты. Её замужество – дело решённое, а раз так – какая разница, в каком наряде и каких уборах встречать гостей? Впрочем, княгиня всё равно осталась довольна результатом.
Когда на дворе послышались сначала крики: «Едут! Едут!» – а вслед за тем глухой стук копыт и голоса на дворе, Ярмила вместе с матерью отправилась в большую палату. Нарядная Добромила уже была там и время от времени бросала игривые взгляды на своего жениха, расположившегося на одном из почётных мест рядом с княжеским.
Ярмила сидела, опустив глаза и глядя на носки своих нарядных, шитых шёлком башмачков. Она не подняла головы даже тогда, когда гости вошли в палату, хотя и слышала, как восхищённо ахнула сестра. Словно сквозь сон, она слышала, как говорит что-то отец – смысл принятых в таких случаях речей скользил мимо сознания. Лишь когда в ответ на приветствия князя заговорил княжич Молнеслав, она невольно начала прислушиваться.
Княгиня легонько подтолкнула её. Словно очнувшись, Ярмила поднялась, взяла из рук девки серебряный поднос, на котором стояла чарка мёда и лежал пирог. Подходя к Молнеславу, она всё же подняла голову, чтобы взглянуть в глаза своему наречённому жениху. Теперь она поняла восхищение младшей сестры. Славомир ничуть не преувеличил, когда сказал сестре, что её жених хорош собой. Русоволосый, с яркими тёмно-голубыми глазами, Молнеслав и в самом деле был красив. К тому же от него исходило ощущение спокойной силы, от которого княжна неожиданно почувствовала себя словно под лучами летнего солнца. Голос против воли едва уловимо дрогнул, когда она произносила предписанные обычаем слова приветствия, и от этого они прозвучали куда более искренне, чем она сама ожидала.
Вернувшись на прежнее место, Ярмила с неожиданным неудовольствием заметила, что Добромила по-прежнему восхищённо смотрит на гостя. Сев рядом с сестрой, она легонько толкнула её и чуть слышно шепнула:
– Чего уставилась? У тебя свой жених есть – на него любуйся!
Разумеется, Добромила ответила что-то – впрочем, таким же тихим шёпотом, так что даже княгиня и няньки ничего не услышали. Некоторое время сёстры пререкались. Конец этому положил, как ни странно, сам князь. Он как раз сообщил гостям, что горницы для них приготовлены. Молнеслав с улыбкой ответил:
– Не в обиду тебе, княже, да только я покуда с дружиной моей устроюсь. Как-никак, последние вольные деньки, где ж ещё с ними и прощаться?
Бояре, переглядываясь, тоже заулыбались. Шутку, в которой, тем не менее, была изрядная доля правды, оценили. Князь Даримир, сдерживая улыбку, наклонил голову:
– Будь по-твоему. Отдыхайте покуда, а вечером прошу на пир!
И лишь когда раденичи, поклонившись, вышли, Ярмила спохватилась, что так и не воспользовалась уроками Грозеня. А ведь про Молнеслава говорили, что он отмечен Перуновым знаком… Однако теперь оставалось ждать вечернего пира.
***
На пиру в большой палате княжьего двора собрались все – и раденичи, и крепеничи, и здешние бояре и гриди. Здесь же на правах одного из почётных гостей был и Грозень – князь неизменно приглашал его на большие пиры, хотя волхв далеко не всегда принимал эти приглашения.
На сей раз обе княжны подносили своим наречённым кубки с мёдом. Ярмила на сей раз не стала придумывать, что сказать, просто улыбнулась Молнеславу, протягивая кубок. И он ответил ей открытой и ясной улыбкой. Зато Добромила не упустила случая высказать своему жениху какое-то подобающее пожелание и, разумеется, с удовольствием выслушала ответное.
Весь пир Ярмила нет-нет да и переглядывалась с Молнеславом, стараясь, впрочем, не слишком широко улыбаться. Неожиданно для неё самой, её с первой же встречи потянуло к нему. И княжна подумала, что Макошь услышала её: брак, задуманный её отцом как нужный для блага княжества, похоже, и в самом деле станет очень удачным.
Взглянув на Грозеня, девушка вдруг вспомнила его уроки. Случай был подходящий, и она решилась попробовать. И вскоре совершенно явственно увидела, что на лбу у Молнеслава, полускрытый непокорной прядью, золотой звёздочкой сияет Перунов знак. Замеченный краем глаза золотистый отблеск в стороне, там, где сидели дружины обоих княжичей, заставил её чуть повернуть голову, и девушка едва не ахнула. Потому что среди гридей Молнеслава оказался парень, как и княжич, отмеченный знаком Перуна… Ища поддержки, она вновь перевела взгляд на волхва. Он, словно почувствовав это, посмотрел ей в глаза, чуть заметно улыбнулся и слегка кивнул. Значит, ей не почудилось – их и в самом деле двое…
А в палате между тем звучали здравицы, перемежаясь с разговорами и песнями; кто-то уже спорил – азартно, до хрипоты, кто-то обменивался колкими шутками, над которыми в голос хохотали все соседи по столу… Пир шёл своим чередом.
***
Следующий вечер начинал череду новогодних праздников. [2]
Закрыть
Весь город, включая князя с семейством и гостями, собрался в большом святилище на посаде и вокруг него. Был здесь и Грозень, но здесь и сейчас он оставался лишь гостем.Вопреки распространённому мнению, славяне праздновали Новый год не в марте и, тем более, не в сентябре (эта традиция появилась на Руси вместе с христианством), а примерно тогда же, когда и мы, и длились эти праздники примерно две недели – от Солоноворота (иначе Солнцеворот, Карачун, Корочун) – собственно зимнего солнцестояния до Велеса Зимнего – 6 января. Новый год, иначе Новогодье, приходился на середину этого периода, то есть примерно тогда же, когда и у нас. Считалось, что в это время старое солнце умирает, а новое нарождается, потому и дни такие короткие. А поскольку Солнце ещё не набралось довольно сил, на земле буйствует нечисть и нежить, потому ни пускаться в это время в путь, ни начинать новое дело в этот отрезок времени не рекомендовалось. Особенно в первую половину праздничного периода. Иногда Новогодьем называли также весь этот период.
Как водится, князь первым приветствовал здешнего старшего жреца Белегоста:
– По здорову тебе, волхве!
– И тебе того же, княже, – Белегост окинул князя и его спутников не по-старчески внимательным и ясным взглядом прозрачных голубых глаз, улыбнулся в бороду.
