– Тебе не в дружине служить, а с девками за пряжей сидеть! – он оглянулся через плечо. – Волчец!
Один из недавних отроков, проходивший Посвящение вместе с Огнецом, шагнул к нему. Воеслав передал отрокам деревянный меч, взял один из стальных, кивнул гридю на второй. И, пока Найдён с товарищами ненавязчиво выпроваживали Милована и его незадачливого сына, с головой ушёл в привычную стихию боя, хоть и помнил, что этот его противник всё же не ровня ему… по крайней мере, пока.
***
Дозор, с которым ездил Громобой, вернулся в Светлояр через несколько дней. Каменец, выслушав возглавлявшего его десятника, кивком отпустил его и подозвал Громобоя:
– Ну что, парень, не зря тебе кое-кто с самого начала пророчил, что в дружинной сотне недолго проходишь. К «соколам» тебе нынче перебираться, теперь в ближней дружине княжича будешь. Да вон Преждан идёт, он лучше меня тебе всё растолкует.
Собственно говоря, этот переход немногое изменил в нынешней жизни Громобоя. Разве что зелёный плащ сменился синим, да подчинялся он теперь непосредственно княжичу, да ещё Преждану, в десяток которого попал. Да и привыкать к новым людям ему не пришлось – он с самого начала сдружился с «соколами», включая Яреца, знакомство с которым началось с драки. Сейчас сам Ярец вспоминал о той драке со смехом. Однако попытки последовать совету брата и перенять приём, которым Громобой в тот раз его одолел, оказались безуспешными. Громобой только недоуменно ерошил волосы и с искренней растерянностью отвечал:
– Да кто б мне самому объяснил, как оно вышло!
Преждан, наблюдавший за ними, однажды предположил:
– Не иначе, тебе сам Перун подсказывал, чтобы княжич вернее на тебя внимание обратил.
– Видно, так…
Впрочем, на дружбе это никак не сказалось, и теперь уже не только Твердята, но и Ярец с Прежданом время от времени вытаскивали его побродить по городу.
После Дожинок по всем землям росавичей шумели торги. В один из дней Ярец предложил Громобою побродить по торжищу. К ним присоединился и Преждан. Втроём гриди неспешно пробирались через людское море, мимоходом разглядывая и товары, и торговцев. Ярец, верный себе, не упускал случая подмигнуть какой-нибудь привлекательной девке или молодке; Преждан и Громобой больше смотрели на оружие, сбрую и прочее, что может так или иначе понадобиться воину. Неожиданно заметив в толпе знакомое лицо, Громобой тронул товарища за плечо:
– Погоди-ка… Берест! Каким ветром тебя сюда занесло?
– Молчан! А я гадаю – ты, не ты… – Берест искренне обрадовался брату.
– Да откуда ты взялся-то?
– Так я не один – и отец тут, и стрый-батюшка, и из соседей кой-кто…
Громобой и Преждан переглянулись.
– Али в Журавце нынче торжища нет?
– Да есть… – Берест как-то разом сник. – Да только… Хочешь – со стрыем поговори, он лучше меня расскажет.
Вскоре трое гридей, расположившись возле телег Липняков, слушали рассказ Леготы. Он оказался невесёлым. Оказалось, что журавецкий посадник объявил: мыто для едущих на торжище теперь будет куда выше. Княжий указ-де такой, чтоб было на что заставы приграничные укреплять, защиту усиливать.
– Защита – оно конечно, это да, – волнуясь, говорил Легота, – да ведь нам, чтоб такое мыто уплатить, чуть не половину товара отдать надо! Ну, и рассудили – коли в приграничье такие дела, может, хоть в стольном граде полегче… Да не мы одни – и Дубравичи тут, и Мшаники, и Тетерева с Барсуками.
По мере его рассказа лица гридей всё больше мрачнели. Когда Легота умолк, Громобой только и сказал:
– Та-ак…
Обычно весёлый Ярец возмутился:
– Ну, знал, что посадник журавецкий с совестью не в ладах, а нынче, видать, и остатнюю порастерял!
– И ведь как хитро повернул! – хмурясь, откликнулся Преждан. – С меня-де взятки гладки, указ княжий. Нешто кто проверять станет?
После недолгого раздумья Громобой взглянул на Леготу:
– Вот что, стрый-батюшко, собери-ка всех старших, кто вместе приехал, да пойдём к князю. Он, чай, лучше нас рассудит.
– Лучше-то лучше, – Легота почесал в затылке, – да, оно, того… станет ли князь нас слушать?..
– Станет, – твёрдо проронил Преждан. – Его это в первую голову касается.
Пока дожидались старейшин других родов, Громобой успел перемолвиться с отцом. Берест сейчас больше помалкивал, глядя на них и пытаясь привыкнуть к тому, что вот этот уверенный в себе гридь, которому неожиданно подчинился даже стрый, много лет возглавляющий род Липняков, – его брат.
Ещё какое-то время спустя пятеро старейшин вместе с гридями уже входили на княжеское подворье. Как ни сомневались они, но уверенность «соколов», что князь их обязательно выслушает, помогла родовичам решиться.
Князя даже не пришлось искать – он беседовал на крыльце с вернувшимся пару седмиц назад Яромиром. Преждан, подойдя ближе, поклонился:
– Здрав будь, княже!
– А, Преждан! – князь улыбнулся. – Что скажешь?
– Выслушай, княже, людей сих, – Преждан кивнул на пятерых старейшин, которые стояли, от волнения комкая в руках снятые шапки. Окинув их взглядом, князь коротко кивнул:
– Говорите.
С минуту старейшины переглядывались, подталкивая друг друга – сказать первым хоть что-нибудь никто не решался. Потом заговорили разом, волнуясь и перебивая друг друга. До сих пор никому из них с князем встречаться не приходилось: ближние к Журавцу займища сами везли дань туда, сдавали тиуну [1]
Закрыть
, а он отмечал на пергаментном свитке, кто чего и сколько привёз. И то, что князь внимательно слушал их рассказ, хоть и хмурился всё больше, воодушевляло и прибавляло сознания собственной значимости.Тиун – княжеский завхоз, управляющий княжеским или боярским хозяйством.
Когда они умолкли, князь с минуту молчал, обдумывая услышанное. Потом обвёл взглядом притихших старейшин:
– Благо вам буди, люди добрые, за вести… А что они не слишком-то хороши – то не ваша вина, – он оглянулся на брата. – Пойдём-ка, боярин, поразмыслим, что тут сделать надобно.
Только оказавшись в горнице вдвоём с Яромиром, князь дал волю гневу:
– Верно ты говорил, поруб по нём плачет!.. Вот что, брате: в Журавце мне надёжный посадник надобен. Места там непростые, а на Розмысла, сам видишь, надёжа лёжа… Коли тебя посадником туда пошлю – возьмёшься?
– Возьмусь, – спокойно кивнул тот.
– Что с Розмыслом делать – сам решай, то ли сюда его отошлёшь, то ли иначе решишь, это я полностью на твоё усмотрение оставляю. А этим пяти родам дани на три года вполовину сбавь – всё же единственные, помимо купцов, рассказать решились.
Яромир усмехнулся:
– Кабы не «соколы», и эти бы не решились.
Князь, уже успокоившийся, ответно усмехнулся, повёл плечом:
– Ну, других, может, и «соколы» бы не сподвигли… Ладно, давай-ка к делу.
***
Наутро Молнеслав заглянул в дружинный дом, подозвал Громобоя:
– К своим пойдёшь – спроси, когда назад думают. Скажи – новый посадник журавецкий вместе с ними поедет.
Ещё с лета ожидавшие такого поворота «соколы» оживились. Вопрос, возникший разом у всех, озвучил Преждан:
– И кого туда?
– Яромира. Он, глядишь, порядок там наведёт. А твоим, – княжич вновь взглянул на Громобоя, – вместе с его дружиной всяко спокойнее будет добираться. Да и Яромиру польза – порасскажут ему дорoгой, что там и как в их краях.
Громобой молча кивнул. Навестить родичей он в любом случае собирался. Хотелось побольше разузнать, как у них дела, как мать… Да и Мшаников порасспросить, как там сестрёнка. Заодно подарки передать – не то чтоб очень дорогие, но сами себе ни та, ни другая таких всё одно не позволят, даже если и окажутся на торгу, а родичам это и в голову не придёт…
***
После Дожинок и сопутствующих им пиров Воеслав, наконец, покинул Еловец и вместе с дружиной отправился в Велегостье. Впереди ждало полюдье, а значит, надо было уже сейчас начинать готовиться. Князь Властислав сам в полюдье не ездил уже года четыре, препоручив это занятие младшему сыну. А значит, именно Воеславу предстояло позаботиться обо всём необходимом.
В город въезжали уже под вечер. Стражники на воротах приветствовали княжича с искренней радостью. В отличие от бояр, простой люд и городская стража (да и собственно княжеская дружина) к Воеславу относились весьма неплохо.
Воеслав коротким кивком ответил на приветствия, но задерживаться, чтобы порасспросить о новостях, не стал. К отцу всё же не поехал, а свернул сразу на своё подворье. Со стороны княжеского терема доносился гомон, выкрики, хохот. Похоже, у князя в разгаре был очередной пир. Челядин, как раз оказавшийся в воротах, при виде княжича с дружиной метнулся внутрь – доложить. Однако Воеслава это ничуть не беспокоило. Появляться у отца на пиру он не собирался, а коли завтра станут спрашивать, почему, – так причина налицо. Прямо с дороги – какой тут пир?
С отцом Воеслав увиделся на следующий день, и то – ближе к полудню. После пиров князь рано никогда не вставал, так что Воеслав успел и потренироваться со своими гридями, и дать княжескому тиуну указания по поводу подготовки к поездке. То, что до неё оставался ещё целый месяц, значило немного: он предпочитал, чтобы всё было подготовлено заранее и не приходилось в последний момент спохватываться, что и вот это забыл, и то не сделал, а потом откладывать из-за этого отъезд.
Прибежавший мальчишка-челядин сообщил, что князь ждёт его.
Властислав был в гриднице. Челядь уже навела там полный порядок, убрав все следы вчерашнего пиршества. Подходя, Воеслав услышал голос старшего из отцовских чародеев – Велемысла:
– …И ты, княже, с этим покуда не спеши. Такое дело хорошо обмозговать надо. И мы подумаем, чем помочь сумеем.
Княжич невольно подобрался, как перед дракой. Однако внешне остался спокоен. Шагнув через порог, он едва не столкнулся с чародеями, но лишь сжал губы, не отвечая на их приветствие. Не дожидаясь, пока за чародеями закроется дверь, поклонился отцу:
– Здрав будь, княже!
– И тебе поздорову! – откликнулся тот и кивком указал на лавку. – Садись и рассказывай.
Воеславу не нужно было объяснять, какого рассказа ждёт от него отец. Однако пересказывать всё произошедшее в начале лета в подробностях он не собирался. Потому рассказ получился хоть и достаточно длинный, но без лишних деталей и рассуждений. Только самое общее: собрались, пошли, сделали… Да и знал он, что все нужные князю подробности уже сообщил ему Сувор Добронежич.
Выслушав и задав кое-какие вопросы, Властислав отпустил сына. До полюдья было ещё немало времени, и пора для разговора, ради которого он и советовался с чародеями, пока не пришла.
Глава 7
Макошина седмица пришла как-то незаметно. Казалось, едва ли не вчера золотилась под неярким осенним солнцем листва берёз, пламенели клёны – и вот уже только голые чёрные ветви тянутся к низким тучам или печально склоняются к земле. И капли дождя на них – словно слёзы тоски по ещё одному прошедшему лету… Разве что алые кисти рябин и калин расцвечивают леса да отдельные самые упрямые листочки, ещё держащиеся на ветках, машут золотистыми ладошками вслед уходящей осени.
Впрочем, и эта пора была печальной далеко не для всех. Молодёжь радостно ждала наступления Макошиной седмицы, открывавшей пору посиделок и свадеб. Парни латали, где нужно, крыши в беседах, подновляли очаги, проверяли полы и лавки, чтобы быть уверенными, что в разгар веселья они не проломятся под кем-нибудь. Все знали, что подобное – дело совсем уж невероятное, но ведь надо же всё проверить! А то случись что – потом стыда не оберёшься. Девушки тем временем понемногу сносили в беседу обтрёпанный лён, чтобы в Макошину пятницу [2]
Закрыть
, собственно, и начинавшую эту неделю, изготовить обыденную пелену
[3]
Макошина пятница – в году насчитывалось двенадцать посвященных Макоши священных пятниц. Самой главной считалась десятая, приходившаяся на конец октября и открывавшая праздник Макошиной седмицы.
Закрыть
– дар богине.Обыденная пелена – полотно со священными узорами, сотканное и вышитое в один день. В Макошину пятницу такая пелена посвящалась, соответственно, Макоши.
Большинство гридей с удовольствием приходили на посиделки – кто прямо в детинце, где женщины собирались у княгини, которой на это время в полное владение отдавалась малая гридница, кто на посаде. Там в каждом из ремесленных концов была своя беседа – при всём желании все парни и девушки немаленького города не поместились бы в одной. А так, кроме прочего, удавалось заодно избегать и вечного соперничества между кожевниками и кузнецами, гончарами и резчиками…
Вообще-то парни из ремесленных концов слегка косились на гридей – ясно было, что те имеют множество преимуществ перед простыми ремесленниками. Однако серьёзных конфликтов обе стороны всё же избегали. Посадские – потому что одолеть в драке обученных воинов было делом очень непростым (хотя иной раз отдельные стычки всё же случались, и не всегда в них побеждали дружинные), а гриди – памятуя, что их самих за это по головке не погладят. К тому же немало помогало делу то, что посадские парни понимали: после Макошиной недели соперников у них поубавится, большинство гридей отправятся в полюдье вместе с князем. Да и далеко не все гриди так уж стремились жениться, просто оставаться в стороне от общего веселья всё же не хотели.
Кажется, только в Кузнечном конце к появлению на посиделках гридей относились без явной или тайной неприязни. Поначалу, правда, были двое-трое недовольных, но их быстро урезонили свои же:
– Вы в уме? Твердята наш, здешний, да и Громобой из кузнецов. А что княжич их в дружину взял – так оно и хорошо, зато все знают, что кузнецы тоже не лыком шиты!
***
По раскисшей, ещё не начавшей подмерзать земле кони ступали осторожно. Воеслава это вполне устраивало – торопиться с возвращением домой не хотелось. Эта охота была последней перед отъездом дружины полюдья из Велегостья. Собственно, почти всё было уже готово, он сам вместе с тиунами всё проверил. Но, как водится, в путь собирались тронуться после Макошиной седмицы.
Впереди, от спуска в ложбинку к ручью, раздались возгласы:
– Э, глянь!.. Братцы, осторожно!.. Да тут болотина настоящая!
Подъехавший Найдён проговорил:
– Не проедем здесь, княжич! Ручей разлился, там в низинке болотина целая.
Низинка, через которую протекал ручей, всегда была сыроватой, но ни разливов, ни, тем более, болотины там сроду не бывало. Ясно было, что воды там не особо много, но она полностью скрыла все неровности, ямы и коряги. А значит, соваться туда означало серьёзно рисковать – упаси Велесе, кони ноги поломают. Воеслав, окинув взглядом разлив, кивнул:
– Едем вниз по ручью – там тоже перебраться можно.
Подходящее для переправы место отыскалось всего в паре перестрелов. Здесь ручей, наоборот, заметно сузился и обмелел. А совсем рядом обнаружилась и причина этого. Упавшее ещё зелёным дерево погрузило в ручей свои ветви, и течение долгое время прибивало к ним весь лесной мусор, попадавший в ручей – обломанные ветки, опавшую листву, даже птичье гнездо. Всё это постепенно заполнило русло, образовав небольшую запруду. Из-за неё и оказалась залита низинка, по которой обычно проезжали велегостьицкие охотники. Ясно было, что долго эта запруда всё равно не удержится, через некоторое время вода разнесёт её, и ручей вновь потечёт как прежде.
