как будто между делом, успев на ходу обменяться кое-какими новостями с братьями, ответить на вопрос отца… Кузнец поглядывал на сына с затаённой гордостью, хотя держался со спокойной дружелюбной насмешливостью, не упуская случая слегка поддразнить его. Через некоторое время он предложил:
– Ступайте-ко в избу. Мы тут докончим маленько да тоже придём. Солнце-то вон уж где, полдневать пора. Вот за столом и поговорим.
Гриди пересекли двор, поднялись на крыльцо. Дверь открылась без скрипа. Твердята подмигнул другу и шагнул в избу.
Когда в сенях стукнула дверь, Зоряна, хлопотавшая по хозяйству, оглянулась, ожидая увидеть вернувшуюся мать. Ивина слыла в Кузнечном конце знающей травницей, и её частенько звали, когда кому-то из соседей неможилось. Вот и нынче прибежал меньшой сынишка дядьки Шквореня – бабка Гремиха прихворнула, а жена Шквореня от знахарской науки была далека и в травах смыслила мало. Расспросив мальчишку, Ивина прихватила несколько мешочков с сухими травами и ушла.
Когда вместо ожидаемой матери через порог шагнул рослый гридь в плаще, сколотом серебряной пряжкой с изображением сокола, девушка радостно ахнула, узнав брата. И тут же с шутливым укором заметила:
– Я ж говорила, что благополучно вернёшься! А ты ещё не верил!
– Впредь мне наука – с тобой не спорить! – засмеялся Твердята. – А я думал, ты в детинец прибежишь повидаться.
– Вчера тебе и не до меня было, – пожала плечами девушка, – а нынче вон, сам видишь, по хозяйству ещё не управилась…
Девушка уже собралась было вернуться к домашним заботам, как вдруг увидела Громобоя. На мгновение она замерла. Никогда не встречав, она знала этого парня – именно его она видела во сне тогда, перед Купалой… Справившись с нахлынувшим волнением, она с упрёком взглянула на брата:
– Хоть бы сказал, что не один пришёл!
Едва успел Твердята познакомить их, как в избу вошёл кузнец с сыновьями. Пока мужчины рассаживались, Зоряна вместе с женой старшего брата споро собрала на стол. Кузнец, взглянув на них, коротко спросил:
– А хозяйка-то где же?
– К Шквореню пошла, бабка у них опять занемогла.
Кузнец лишь покачал головой. К бабке Гремихе Ивину звали уже не в первый раз, и это никого особо не удивило.
Девушка садиться за стол не стала, а на вопросительный взгляд отца проговорила:
– Матушку подожду.
Она пристроилась на лавке под окном с каким-то рукоделием, не забывая посматривать, не нужно ли принести ещё что-нибудь, и прислушиваясь к разговору. Собственно, в основном разговаривали двое – кузнец расспрашивал сына о походе. Поскольку он сам был родом из Журавца, тамошние дела были ему не вовсе безразличны. Слушая Твердяту, он то уточнял что-то, то коротко, но ёмко высказывал своё отношение к чему-нибудь, то напряжённо и тревожно хмурился. Разумеется, не упомянуть о том, откуда взялся в дружине Громобой, Твердята не мог. Однако он и это умудрился сделать как-то вскользь, не вдаваясь в подробности. Но даже и этого оказалось достаточно, чтобы кузнец, пристально глянув на гостя, покачал головой:
– Боги просто так ничего не делают. Видно, непростую судьбу тебе Небесные Пряхи отмерили, парень…
– Уж что будет, – спокойно пожал плечами Громобой.
Кузнец задумался. Рассказанное сыном дополняло то, что посадский люд Светлояра слышал от идущих с устья Заболони купцов. Всё вместе рисовало картину довольно странную – пока было совершенно непонятно, что же за всем этим стоит. Однако не зря же именно в тех местах появился парень, как и княжич, отмеченный знаком Перуна! Да к тому же… В задумчивости теребя ус, он негромко проговорил:
– Знать бы ещё, с чего всё к Журавцу-то сходится… Не первый ведь год это тянется, разве что нынче явственней стало…
– Да кто ж его знает? – откликнулся Твердята. – Мы ж, чай, не ведуны.
Придерживая рукой тяжёлую еловую лапу, ведун наблюдал за дочерью. Она устроилась на стволе поваленного дерева возле заводи и перебирала набранную утром рябину. Впрочем, работали только её руки, исправно обрывая и отбрасывая сухие и порченые ягоды, а мысли, похоже, были где-то далеко. Притом мысли явно невесёлые. Ведун понимал её: девке двадцатый год идёт, все ровесницы уже замужем, детей нянчат, а её парни обегают, побаиваются. Вон и на Дожинки [1]
Девушка неприметно вздохнула. Разумеется, это не укрылось от отца. Остановившись у неё за спиной и испытующе взглянув на дочь, он спросил:
– О чём закручинилась?
Потвора [2]
– Батюшка, хоть ты скажи – сколь мне ещё судьбы своей ждать? Вроде не хуже других девок, не кривая, не рябая, а парни от меня шарахаются, словно я невесть какое чудище…
Она почти сердито смахнула с ресниц попытавшуюся выкатиться слезинку. Ведун присел на выступающий корень рядом с дочерью, задумчиво провёл ладонью по меху своей накидки, расправляя его. Потом снова обернулся к девушке:
– Нешто вовсе никого нет?
Она покачала головой, потом, помолчав, призналась:
– Встретила как-то одного – вроде не испугался… да я даже и не знаю, кто он…
– А ты у водицы-матушки спроси, – посоветовал он. – Умеешь ведь.
– Умею… – девушка опустила голову и слегка поёжилась. – А только боязно… Мало ли чего покажется…
– Вон оно как… – ведун усмехнулся. – И не знать плохо, и знать боязно… Может, вместе попробуем – глядишь, и легче будет?
Девушка с невольной радостью взглянула на отца. Ведун на мгновение обнял её, потом кивнул на заводь:
– Ну, давай, а я помогу, если понадобится. Мне-то самому он не покажется – я ж его не встречал…
Девушка склонилась над водой, легонько повела ладонью и тихо проговорила:
– Государыня быстра вода, всем княгиням княгиня, всем матерям мать! Отражаешь ты всех живущих под этим солнцем, под этим небом. Покажи мне того, о ком думка моя…
Волна всплеснула у самых её ног. Между листьями белых кувшинок появилось оконце абсолютно спокойной воды – как окно в ту даль, где был сейчас тот парень, встреченный ею возле ручья. Он стоял на высоком крыльце терема, беседуя с кем-то, находившимся внизу, на дворе, и с плеч его стекал огненно-алый плащ, сколотый золотой пряжкой с изображением сокола. Все прочие, кто был поблизости, виделись смутно, как сквозь туман.
Ведун, стоявший позади дочери и видевший то же, что она, сгрёб бороду в горсть и протянул:
– Вон оно как… То ли напряла Макошь, то ли напутала… Это ведь княжич Воеслав Властиславич…
– Княжич? – невольно охнула девушка.
– Он самый, – подтвердил ведун и задумчиво покачал головой. – Знать бы, для чего матушке Макоши ваша встреча понадобилась… Неспроста ведь это…
– Может, и неспроста, – девушка вздохнула, – а только не он же мой суженый…
– Не зарекайся. Кто его знает, как всё обернётся…
– Как мыслишь, княжич, не пора ли Громобоя от Каменца к нам забрать?
Молнеслав вообще-то ожидал, что кто-нибудь из «соколов» наверняка заговорит об этом, но всё же испытующе взглянул на Преждана:
– Не рановато? Парень ещё и трёх месяцев в дружине не провёл.
– Что ж с того? – откликнулся Прямич. – Показать-то себя всё одно успел!
– А потом сами же станете говорить – поторопились, дескать! – притворно хмурясь, проронил княжич.
Гриди заговорили все разом. Разобрать в этом гуле хоть что-то было нелегко, но Молнеславу и не было в том большой надобности. Он догадывался, что между собой «соколы» давно уже решили этот вопрос в пользу Громобоя, и это их решение полностью совпадало с его собственным. Однако сейчас, слушая их, княжич постарался до конца сохранять напускную суровость:
– Ну, глядите, когда так! После не жалуйтесь! – он обернулся к отцу, слышавшему весь разговор. – Княже, при тебе слово молвлено!
Князь Ведислав кивнул, пряча улыбку. Гриди оживились.
– Сам-то он где? – спросил Молнеслав.
– В дозоре, – коротко ответил Твердята. Он едва ли не больше других обрадовался, что княжич дал согласие – работая вместе в кузнице, они с Громобоем успели за короткое время накрепко сдружиться.
– Может, и к лучшему, – заметил княжич. – Будет время с Каменцом перемолвиться…
По правде говоря, он был рад, что «соколы» сами завели этот разговор. Это означало, что Громобой успел и в самом деле стать для них своим. К слову, при нём как-то немного смирнел неугомонный Ярец, с которым до сих пор удавалось справиться разве что самому княжичу да ещё Преждану. Причин тому, впрочем, никто особо не доискивался, предпочитая принимать всё как есть.
Князь увёл сына в свои покои и лишь здесь позволил себе улыбнуться:
– Доволен?
– Коли знаешь, к чему спрашивать? – ответно улыбнулся Молнеслав.
Сходство характеров и привычек значительно облегчало взаимопонимание между ним и отцом, хотя и не избавляло от вспыхивавших иной раз споров и даже ссор. Поэтому сейчас Молнеславу не было нужды скрывать своё настроение.
Князь устроился в резном кресле, кивком указал ему на лавку:
– Сядь. Негоже о серьёзном деле на ногах говорить.
Усаживаясь, Молнеслав испытующе взглянул на него:
– Случилось что?
– Да не то чтобы случилось… Помнишь, три года тому гостил я в Белозаводи, у князя Даримира?
– Ты про тот уговор – чтобы я на дочери его женился?
– Коли сам ты не против.
Молнеслав пожал плечами:
– А с чего бы мне против быть? Помнится, о матери её, княгине Красимире, многие говорят, что и собой хороша, и разумом взяла. Ежели княжна в неё пошла – так и подавно возражать нечего.
Князь удовлетворённо наклонил голову: такое решение сына его вполне устраивало. Припоминая ту поездку трёхлетней давности, он проговорил:
– Три года назад она ещё девчонкой была, а и тогда уже со многими красавицами потягаться могла. А уж нынче, мыслю, и подавно… Ну, добро! После Макошиной седмицы в путь тронешься, чтобы к новогодью в Белозаводи быть.
Княжич согласно кивнул.
Вечером князь Даримир заглянул в горницу, где сидели за рукоделием обе его дочери. Полюбовавшись затейливым узором, которым расшивала рушник младшая, он обернулся к Ярмиле:
– Ты бы, душе моя, принималась рубаху шить. Гляди, времени не больно-то много – к Новогодью жених твой приедет, а после Велесова дня, даст Макошь, и свадьбу вашу сладим.
– Жених? – княжна почти в замешательстве взглянула на отца. Она уже почти забыла про тот случайно услышанный разговор отца с матерью.
– Раденический княжич, – подтвердил князь. – Мы с отцом его породниться сговорились ещё года три тому, когда он у нас гостил – помнишь, поди?
Ярмила машинально кивнула. Ещё бы ей не помнить князя Ведислава, если именно тогда ей, едва вышедшей из детского возраста, впервые доверили поднести гостю чашу с мёдом… А отец продолжал:
– Тогда ты ещё мала была для замужества, вот мы и уговорились повременить. Нынешней зимой как раз срок.
Он благоразумно умолчал, что тогда твёрдого уговора с раденическим князем не было – всё свелось к разговорам в духе «а неплохо бы нам породниться» и решению покуда повременить с этим, благо и жених, и невеста были ещё молоды. Договорились, что, если за три года ничего не изменится, – тогда и о свадьбе можно будет речь заводить. Князь Даримир, однако, был не в шутку настроен на это родство, а потому после Купалы отправил к соседу гонца с письмом. Ответ от князя Ведислава гонец привёз совсем недавно, и теперь можно было все силы посвятить подготовке к такой нужной зарадическому князю свадьбе.
По здешнему обычаю, на свадьбу жениху полагалось надеть рубаху, сшитую невестой и украшенную священными оберегающими узорами. Считалось, что это сделает брак крепче и долговечнее. Потому многие зарадические девушки начинали заниматься шитьём свадебных рубах задолго до того, как их придут сватать.
Княжна всплеснула руками:
– Да как же рубаху шить, жениха ни разу не видав? Ну как велика окажется или, того хуже, мала?
На миг растерявшись, князь быстро опомнился и предложил:
– А ты брата порасспроси – он с раденичами во время полюдья [3]
Спешно найденный одной из девок Славомир, выслушав сестру, пожал плечами:
– Молнеслав-то? Ростом как я, а в плечах, пожалуй, пошире будет. Вон, вроде Братилы.
Девушка знала гридя, о котором он говорил, а потому лишь вздохнула.
Нянька принесла кусок тонкого, тщательно отбеленного льняного полотна. Хотя праздничные одежды давно уже шились из привозных ярких тканей, для обрядовой одежды, в том числе и свадебной, они никак не годились.
Сшивая аккуратно раскроенные куски полотна, княжна думала о том, кто через считанные месяцы должен был стать её мужем. Она не так уж мало слышала о светлоярицком княжиче, но пока что из всех рассказов складывался образ, никак не похожий на живого человека. Это был какой-то герой старинных кощун – и только. Да вот жить-то ей предстояло как раз с человеком… В конце концов, бросив бесполезные попытки хоть как-то связать всё слышанное о Молнеславе с реальностью, она лишь молила Макошь, чтобы её брак оказался не худшим из возможных.
Боярин Милован всё же не оставлял мысли пристроить сына в ближнюю дружину княжича. Потому пару раз зазывал к себе Вояра вместе с боярином Вершенем, неизменно радушно потчуя, расспрашивая о делах в Велегостье. А заодно как бы мимоходом просил замолвить словечко за его сына. Вершень, не без удовольствия угощаясь мёдом из его запасов, качал головой:
– Да ты сам рассуди: ну зачем тебе этакая морока? Сам же видел – княжич наш далеко не мёд, нравом-то крутенек…
– Ну так что ж! Зато, глядишь, в стольном граде парень приживётся, невесту себе под стать подыщет и будет как сыр в масле кататься!
– Сыр в масле… Не оказаться б ему карасём в сметане! У нас ведь, как где неспокойно, так туда Воеслав со своими отправляется.
Однако и эти предостережения Милована остановить не могли.
Конец этому положил сам княжич. В один из дней, когда Милован с сыном, как обычно, явился к нему на подворье и вновь завёл прежний разговор, Воеслав не выдержал:
– Ну, вот что: коли сын твой бой со мной выдержит – считай, твоя взяла, будет в дружине. Нет – больше и речи о том не заводи! – он оглянулся на гридей. – Мечи дайте!
Кто-то из отроков привычно притащил стальные клинки, с которыми Воеслав занимался обычно, однако княжич хмыкнул, махнул рукой:
– Да не эти! С него и деревянных достанет!
Боярский сын и в самом деле неплохо умел владеть мечом, однако робость перед княжичем словно сковывала его. Бой получился коротким – Воеслав без особых усилий выбил у растерявшегося парня меч. Потом окинул насмешливым взглядом и резко бросил:
– Ступайте-ко в избу. Мы тут докончим маленько да тоже придём. Солнце-то вон уж где, полдневать пора. Вот за столом и поговорим.
Гриди пересекли двор, поднялись на крыльцо. Дверь открылась без скрипа. Твердята подмигнул другу и шагнул в избу.
Когда в сенях стукнула дверь, Зоряна, хлопотавшая по хозяйству, оглянулась, ожидая увидеть вернувшуюся мать. Ивина слыла в Кузнечном конце знающей травницей, и её частенько звали, когда кому-то из соседей неможилось. Вот и нынче прибежал меньшой сынишка дядьки Шквореня – бабка Гремиха прихворнула, а жена Шквореня от знахарской науки была далека и в травах смыслила мало. Расспросив мальчишку, Ивина прихватила несколько мешочков с сухими травами и ушла.
Когда вместо ожидаемой матери через порог шагнул рослый гридь в плаще, сколотом серебряной пряжкой с изображением сокола, девушка радостно ахнула, узнав брата. И тут же с шутливым укором заметила:
– Я ж говорила, что благополучно вернёшься! А ты ещё не верил!
– Впредь мне наука – с тобой не спорить! – засмеялся Твердята. – А я думал, ты в детинец прибежишь повидаться.
– Вчера тебе и не до меня было, – пожала плечами девушка, – а нынче вон, сам видишь, по хозяйству ещё не управилась…
Девушка уже собралась было вернуться к домашним заботам, как вдруг увидела Громобоя. На мгновение она замерла. Никогда не встречав, она знала этого парня – именно его она видела во сне тогда, перед Купалой… Справившись с нахлынувшим волнением, она с упрёком взглянула на брата:
– Хоть бы сказал, что не один пришёл!
Едва успел Твердята познакомить их, как в избу вошёл кузнец с сыновьями. Пока мужчины рассаживались, Зоряна вместе с женой старшего брата споро собрала на стол. Кузнец, взглянув на них, коротко спросил:
– А хозяйка-то где же?
– К Шквореню пошла, бабка у них опять занемогла.
Кузнец лишь покачал головой. К бабке Гремихе Ивину звали уже не в первый раз, и это никого особо не удивило.
Девушка садиться за стол не стала, а на вопросительный взгляд отца проговорила:
– Матушку подожду.
Она пристроилась на лавке под окном с каким-то рукоделием, не забывая посматривать, не нужно ли принести ещё что-нибудь, и прислушиваясь к разговору. Собственно, в основном разговаривали двое – кузнец расспрашивал сына о походе. Поскольку он сам был родом из Журавца, тамошние дела были ему не вовсе безразличны. Слушая Твердяту, он то уточнял что-то, то коротко, но ёмко высказывал своё отношение к чему-нибудь, то напряжённо и тревожно хмурился. Разумеется, не упомянуть о том, откуда взялся в дружине Громобой, Твердята не мог. Однако он и это умудрился сделать как-то вскользь, не вдаваясь в подробности. Но даже и этого оказалось достаточно, чтобы кузнец, пристально глянув на гостя, покачал головой:
– Боги просто так ничего не делают. Видно, непростую судьбу тебе Небесные Пряхи отмерили, парень…
– Уж что будет, – спокойно пожал плечами Громобой.
Кузнец задумался. Рассказанное сыном дополняло то, что посадский люд Светлояра слышал от идущих с устья Заболони купцов. Всё вместе рисовало картину довольно странную – пока было совершенно непонятно, что же за всем этим стоит. Однако не зря же именно в тех местах появился парень, как и княжич, отмеченный знаком Перуна! Да к тому же… В задумчивости теребя ус, он негромко проговорил:
– Знать бы ещё, с чего всё к Журавцу-то сходится… Не первый ведь год это тянется, разве что нынче явственней стало…
– Да кто ж его знает? – откликнулся Твердята. – Мы ж, чай, не ведуны.
Глава 6
Придерживая рукой тяжёлую еловую лапу, ведун наблюдал за дочерью. Она устроилась на стволе поваленного дерева возле заводи и перебирала набранную утром рябину. Впрочем, работали только её руки, исправно обрывая и отбрасывая сухие и порченые ягоды, а мысли, похоже, были где-то далеко. Притом мысли явно невесёлые. Ведун понимал её: девке двадцатый год идёт, все ровесницы уже замужем, детей нянчат, а её парни обегают, побаиваются. Вон и на Дожинки [1]
Закрыть
в соседнюю весь идти не захотела – что, мол, мне там делать, всё одно никому не нужна… Брату её проще – парень ведовскую науку от отца перенял, не пропадёт. Девки-любопытницы, хоть и ахают-охают, а сами и не прочь с ним вечерок провести… пока родичи не знают. Ежели и затяжелеет какая, так после не упомнит, от кого, наловчился он память о себе усыплять… Негоже так-то, да большой беды нету. А Потворушке бы семью завести, деток нянчить…Дожинки – праздник по случаю окончания сбора урожая.
Девушка неприметно вздохнула. Разумеется, это не укрылось от отца. Остановившись у неё за спиной и испытующе взглянув на дочь, он спросил:
– О чём закручинилась?
Потвора [2]
Закрыть
оглянулась на него и с неожиданной для самой себя горечью откликнулась:Потвора – от «потвор» – колдовство, волхвование, чары.
– Батюшка, хоть ты скажи – сколь мне ещё судьбы своей ждать? Вроде не хуже других девок, не кривая, не рябая, а парни от меня шарахаются, словно я невесть какое чудище…
Она почти сердито смахнула с ресниц попытавшуюся выкатиться слезинку. Ведун присел на выступающий корень рядом с дочерью, задумчиво провёл ладонью по меху своей накидки, расправляя его. Потом снова обернулся к девушке:
– Нешто вовсе никого нет?
Она покачала головой, потом, помолчав, призналась:
– Встретила как-то одного – вроде не испугался… да я даже и не знаю, кто он…
– А ты у водицы-матушки спроси, – посоветовал он. – Умеешь ведь.
– Умею… – девушка опустила голову и слегка поёжилась. – А только боязно… Мало ли чего покажется…
– Вон оно как… – ведун усмехнулся. – И не знать плохо, и знать боязно… Может, вместе попробуем – глядишь, и легче будет?
Девушка с невольной радостью взглянула на отца. Ведун на мгновение обнял её, потом кивнул на заводь:
– Ну, давай, а я помогу, если понадобится. Мне-то самому он не покажется – я ж его не встречал…
Девушка склонилась над водой, легонько повела ладонью и тихо проговорила:
– Государыня быстра вода, всем княгиням княгиня, всем матерям мать! Отражаешь ты всех живущих под этим солнцем, под этим небом. Покажи мне того, о ком думка моя…
Волна всплеснула у самых её ног. Между листьями белых кувшинок появилось оконце абсолютно спокойной воды – как окно в ту даль, где был сейчас тот парень, встреченный ею возле ручья. Он стоял на высоком крыльце терема, беседуя с кем-то, находившимся внизу, на дворе, и с плеч его стекал огненно-алый плащ, сколотый золотой пряжкой с изображением сокола. Все прочие, кто был поблизости, виделись смутно, как сквозь туман.
Ведун, стоявший позади дочери и видевший то же, что она, сгрёб бороду в горсть и протянул:
– Вон оно как… То ли напряла Макошь, то ли напутала… Это ведь княжич Воеслав Властиславич…
– Княжич? – невольно охнула девушка.
– Он самый, – подтвердил ведун и задумчиво покачал головой. – Знать бы, для чего матушке Макоши ваша встреча понадобилась… Неспроста ведь это…
– Может, и неспроста, – девушка вздохнула, – а только не он же мой суженый…
– Не зарекайся. Кто его знает, как всё обернётся…
***
– Как мыслишь, княжич, не пора ли Громобоя от Каменца к нам забрать?
Молнеслав вообще-то ожидал, что кто-нибудь из «соколов» наверняка заговорит об этом, но всё же испытующе взглянул на Преждана:
– Не рановато? Парень ещё и трёх месяцев в дружине не провёл.
– Что ж с того? – откликнулся Прямич. – Показать-то себя всё одно успел!
– А потом сами же станете говорить – поторопились, дескать! – притворно хмурясь, проронил княжич.
Гриди заговорили все разом. Разобрать в этом гуле хоть что-то было нелегко, но Молнеславу и не было в том большой надобности. Он догадывался, что между собой «соколы» давно уже решили этот вопрос в пользу Громобоя, и это их решение полностью совпадало с его собственным. Однако сейчас, слушая их, княжич постарался до конца сохранять напускную суровость:
– Ну, глядите, когда так! После не жалуйтесь! – он обернулся к отцу, слышавшему весь разговор. – Княже, при тебе слово молвлено!
Князь Ведислав кивнул, пряча улыбку. Гриди оживились.
– Сам-то он где? – спросил Молнеслав.
– В дозоре, – коротко ответил Твердята. Он едва ли не больше других обрадовался, что княжич дал согласие – работая вместе в кузнице, они с Громобоем успели за короткое время накрепко сдружиться.
– Может, и к лучшему, – заметил княжич. – Будет время с Каменцом перемолвиться…
По правде говоря, он был рад, что «соколы» сами завели этот разговор. Это означало, что Громобой успел и в самом деле стать для них своим. К слову, при нём как-то немного смирнел неугомонный Ярец, с которым до сих пор удавалось справиться разве что самому княжичу да ещё Преждану. Причин тому, впрочем, никто особо не доискивался, предпочитая принимать всё как есть.
Князь увёл сына в свои покои и лишь здесь позволил себе улыбнуться:
– Доволен?
– Коли знаешь, к чему спрашивать? – ответно улыбнулся Молнеслав.
Сходство характеров и привычек значительно облегчало взаимопонимание между ним и отцом, хотя и не избавляло от вспыхивавших иной раз споров и даже ссор. Поэтому сейчас Молнеславу не было нужды скрывать своё настроение.
Князь устроился в резном кресле, кивком указал ему на лавку:
– Сядь. Негоже о серьёзном деле на ногах говорить.
Усаживаясь, Молнеслав испытующе взглянул на него:
– Случилось что?
– Да не то чтобы случилось… Помнишь, три года тому гостил я в Белозаводи, у князя Даримира?
– Ты про тот уговор – чтобы я на дочери его женился?
– Коли сам ты не против.
Молнеслав пожал плечами:
– А с чего бы мне против быть? Помнится, о матери её, княгине Красимире, многие говорят, что и собой хороша, и разумом взяла. Ежели княжна в неё пошла – так и подавно возражать нечего.
Князь удовлетворённо наклонил голову: такое решение сына его вполне устраивало. Припоминая ту поездку трёхлетней давности, он проговорил:
– Три года назад она ещё девчонкой была, а и тогда уже со многими красавицами потягаться могла. А уж нынче, мыслю, и подавно… Ну, добро! После Макошиной седмицы в путь тронешься, чтобы к новогодью в Белозаводи быть.
Княжич согласно кивнул.
***
Вечером князь Даримир заглянул в горницу, где сидели за рукоделием обе его дочери. Полюбовавшись затейливым узором, которым расшивала рушник младшая, он обернулся к Ярмиле:
– Ты бы, душе моя, принималась рубаху шить. Гляди, времени не больно-то много – к Новогодью жених твой приедет, а после Велесова дня, даст Макошь, и свадьбу вашу сладим.
– Жених? – княжна почти в замешательстве взглянула на отца. Она уже почти забыла про тот случайно услышанный разговор отца с матерью.
– Раденический княжич, – подтвердил князь. – Мы с отцом его породниться сговорились ещё года три тому, когда он у нас гостил – помнишь, поди?
Ярмила машинально кивнула. Ещё бы ей не помнить князя Ведислава, если именно тогда ей, едва вышедшей из детского возраста, впервые доверили поднести гостю чашу с мёдом… А отец продолжал:
– Тогда ты ещё мала была для замужества, вот мы и уговорились повременить. Нынешней зимой как раз срок.
Он благоразумно умолчал, что тогда твёрдого уговора с раденическим князем не было – всё свелось к разговорам в духе «а неплохо бы нам породниться» и решению покуда повременить с этим, благо и жених, и невеста были ещё молоды. Договорились, что, если за три года ничего не изменится, – тогда и о свадьбе можно будет речь заводить. Князь Даримир, однако, был не в шутку настроен на это родство, а потому после Купалы отправил к соседу гонца с письмом. Ответ от князя Ведислава гонец привёз совсем недавно, и теперь можно было все силы посвятить подготовке к такой нужной зарадическому князю свадьбе.
По здешнему обычаю, на свадьбу жениху полагалось надеть рубаху, сшитую невестой и украшенную священными оберегающими узорами. Считалось, что это сделает брак крепче и долговечнее. Потому многие зарадические девушки начинали заниматься шитьём свадебных рубах задолго до того, как их придут сватать.
Княжна всплеснула руками:
– Да как же рубаху шить, жениха ни разу не видав? Ну как велика окажется или, того хуже, мала?
На миг растерявшись, князь быстро опомнился и предложил:
– А ты брата порасспроси – он с раденичами во время полюдья [3]
Закрыть
встречается, подскажет, каков их княжич собой.Полюдье – ежегодный объезд князем подвластных земель с целью сбора дани, суда и прочих владельческих дел.
Спешно найденный одной из девок Славомир, выслушав сестру, пожал плечами:
– Молнеслав-то? Ростом как я, а в плечах, пожалуй, пошире будет. Вон, вроде Братилы.
Девушка знала гридя, о котором он говорил, а потому лишь вздохнула.
Нянька принесла кусок тонкого, тщательно отбеленного льняного полотна. Хотя праздничные одежды давно уже шились из привозных ярких тканей, для обрядовой одежды, в том числе и свадебной, они никак не годились.
Сшивая аккуратно раскроенные куски полотна, княжна думала о том, кто через считанные месяцы должен был стать её мужем. Она не так уж мало слышала о светлоярицком княжиче, но пока что из всех рассказов складывался образ, никак не похожий на живого человека. Это был какой-то герой старинных кощун – и только. Да вот жить-то ей предстояло как раз с человеком… В конце концов, бросив бесполезные попытки хоть как-то связать всё слышанное о Молнеславе с реальностью, она лишь молила Макошь, чтобы её брак оказался не худшим из возможных.
***
Боярин Милован всё же не оставлял мысли пристроить сына в ближнюю дружину княжича. Потому пару раз зазывал к себе Вояра вместе с боярином Вершенем, неизменно радушно потчуя, расспрашивая о делах в Велегостье. А заодно как бы мимоходом просил замолвить словечко за его сына. Вершень, не без удовольствия угощаясь мёдом из его запасов, качал головой:
– Да ты сам рассуди: ну зачем тебе этакая морока? Сам же видел – княжич наш далеко не мёд, нравом-то крутенек…
– Ну так что ж! Зато, глядишь, в стольном граде парень приживётся, невесту себе под стать подыщет и будет как сыр в масле кататься!
– Сыр в масле… Не оказаться б ему карасём в сметане! У нас ведь, как где неспокойно, так туда Воеслав со своими отправляется.
Однако и эти предостережения Милована остановить не могли.
Конец этому положил сам княжич. В один из дней, когда Милован с сыном, как обычно, явился к нему на подворье и вновь завёл прежний разговор, Воеслав не выдержал:
– Ну, вот что: коли сын твой бой со мной выдержит – считай, твоя взяла, будет в дружине. Нет – больше и речи о том не заводи! – он оглянулся на гридей. – Мечи дайте!
Кто-то из отроков привычно притащил стальные клинки, с которыми Воеслав занимался обычно, однако княжич хмыкнул, махнул рукой:
– Да не эти! С него и деревянных достанет!
Боярский сын и в самом деле неплохо умел владеть мечом, однако робость перед княжичем словно сковывала его. Бой получился коротким – Воеслав без особых усилий выбил у растерявшегося парня меч. Потом окинул насмешливым взглядом и резко бросил:
