Ему подвели коня, гриди тоже вскочили в сёдла, и вскоре вся дружина ловцов с шумом и топотом устремилась за ворота. Княгиня, с неудовольствием наблюдавшая за сыном, кивком подозвала девку:
– Проследи, чтобы его накормили как следует, – она взглядом указала на еловецкого гонца. – А как поест – ко мне приведёшь.
И, повернувшись, вновь ушла к себе в горницы.
Глава 5
Сотник Вояр и боярин Вершень стояли на высоком крыльце терема и мрачно наблюдали происходящее на дворе. Происходящее называлось «княжич жестоко не в духе». Челядь шарахалась в разные стороны, выполняя все приказы вдвое быстрее обычного. Просители и еловецкие бояре бочком пробирались к воротам, одни – как-то разом посчитав свои жалобы и просьбы не стоящими внимания княжича, другие – нежданно вспомнив о важных делах, которые надо бы сделать именно теперь, третьи – решив, что дело терпит, можно и в другой раз прийти. Среди прочих был здесь и боярин Милован, вознамерившийся не мытьём, так катаньем добиться своего, а потому изо дня в день вместе с сыном являвшийся на княжье подворье. Впрочем, сейчас он, кажется, уже начал призадумываться, стоит ли обрекать сына на столь нелёгкое существование.
Гриди Воеслава держались в стороне и напряжённо хмурились. Для них подобное было не в диковинку, но радости это не прибавляло.
Теребя бороду, Вояр что-то пробормотал сквозь зубы. Вершень оглянулся на него:
– О чём ты?
– Да княжича, говорю, ровно подменили. Как прошёл Посвящение да науз [1]
Закрыть
тот ведуны на нём завязали – сам на себя не похож стал. Ну, что во время Посвящения отрок умирает и воин рождается – оно верно. Но чтоб так…Науз – ремешок, шнур или нить с завязанными узлами, один из предметов, применявшихся в простейшей бытовой магии.
– Погоди, друже! Что за науз? – нахмурился Вершень.
– А ты не знаешь?
– Откуда?
– Ведуны княжьи науз для него сделали, сказывали – непобедимым делает, – нехотя проговорил Вояр.
Вершень нахмурился. Непобедимым? То-то раденическому княжичу удалось его одолеть… Да ведь всё едино не вызнаешь правды – её, небось, только сами ведуны знают, да едва ли скажут… После довольно продолжительной паузы боярин с сомнением проговорил:
– А может, и ни при чём тут науз-то? Вон у братцев его и без всяких наузов норов не лучше, может, и тут…
– Кто его знает, – Вояр всё так же нехотя пожал плечами. Сомнения Вершеня были в общем-то понятны ему: не столько трудно, сколько не хочется верить, что чья-то чужая ворожба способна вот так управлять человеком, а значит, может однажды коснуться и тебя самого. Однако сам он был почти уверен: причина происходящего с княжичем – тот самый науз.
Вздохнув, боярин сказал:
– Жениться бы ему надо. Коли жена толковая да разумная попадётся – глядишь, и сумеет с ним управиться. Ну, с зарадической княжной дело не вышло – так не одна она на свете! Вон у Ведислава раденического тоже дочь на выданье. Глядишь, через неё и земли те миром бы получить могли.
Вояр махнул рукой:
– Кабы до этого похода – может, и вышло бы чего толковое. А сейчас Ведислав, небось, и слушать о том не захочет.
– И то верно, – со вздохом признал Вершень.
Ни тому, ни другому почему-то не пришло в голову, что подобный расклад был очевиден не только для них. Однако князь всё же снарядил этот заведомо безнадёжный поход, который едва ли мог принести хоть что-то, кроме новых проблем и забот. Даже если бы всё прошло куда удачнее, заветного выхода к Заболони в её среднем течении (из-за которого, как говорилось среди ближних бояр, всё и было затеяно) войнаричи всё равно не получили бы. Прежде нужно было взять Журавец, для чего полутора или двух сотен воев (и даже полутысячной дружины) было определённо недостаточно, а после ещё и удержать его. Однако мысль об этом почему-то не пришла в голову ни одному из собеседников.
Тем временем княжич, словно слегка поостыв, крепким подзатыльником проводил некстати сунувшегося под ноги холопа и резко приказал:
– Любич! Мечи!
Отроку не требовалось объяснять, о каких мечах идёт речь. Вся ближняя дружина княжича, чтобы не иззубривать боевое оружие в учебных поединках, выходила на них с деревянными мечами. Изготовленные из крепкого дуба, они были не легче стальных. Однако в руках Воеслава даже самые прочные деревянные мечи редко выдерживали больше одного боя. Поэтому Крут выковал для него стальные, которые попросту не стал оттачивать. Именно их и принёс сейчас расторопный отрок.
Взяв в руки меч, Воеслав окинул взглядом гридей и по-прежнему резко и отрывисто позвал:
– Хаук!
Один из десятников его ближней дружины шагнул вперёд.
Зазвенели, скрещиваясь, клинки. Гриди, переглядываясь, облегчённо вздыхали: после таких поединков княжич обычно успокаивался, и какое-то время можно было жить спокойно… до следующего приступа гнева, который у Воеслава мог прорваться в любой момент.
Хаук в подобных поединках был постоянным напарником княжича. Самый старший в дружине, он до того, как осел в Велегостье, лет пятнадцать провёл в боевых походах. Когда три года назад он впервые появился в дружине, Ратша и Найдён откровенно косились на него. Но когда во время одной из вспышек ярости у Воеслава он выдержал долгий и напряжённый поединок с княжичем да после этого ещё и занимался с кем-то из младших, отношение к нему изменилось. До этого мало кому удавалось продержаться против Воеслава так долго – через некоторое время рука, держащая меч, просто немела.
Вообще-то два из пяти десятков гридей княжича полностью состояли из северян – потомков той дружины, что когда-то пришла в Велегостье вместе с бабкой Воеслава.
Самого Воеслава северяне искренне уважали – и за то, что он был родичем конунгу, и за его воинские качества. Благодаря старой княгине, выделявшей из троих внуков именно младшего, он неплохо знал язык и сказания её родины. Да и законы чести, по которым жили северяне, были ему близки и понятны. Когда время от времени Воеславу доводилось отправляться в гости к своим северным родичам, он садился на вёсла боевого дреки наравне со своими воинами, что ещё более поднимало княжича в их глазах.
***
Вечером, когда большинство гридей уже укладывались спать, Ратша, до сих пор молча сидевший рядом с братом возле очага, досадливо проронил:
– Поди знай, когда теперь ждать...
Никто не спрашивал, что он имеет в виду. Гриди и сами знали, что речь об этих бешеных вспышках гнева, которые у княжича случались порой и по несколько раз в день. За все годы, что они служили в дружине у Воеслава, никто так и не научился предсказывать, когда ожидать следующей вспышки и что может послужить причиной. Чаще всего княжич взрывался из-за какого-то пустяка, на который любой другой человек и внимания бы не обратил.
Хаук, лежавший на лавке, уткнувшись лицом в локоть, не поднимая головы, глухо откликнулся:
– У sjomann таких называют берсерками...
– Берсерк в бешенство впадает только в бою, – возразил Ратша, – а он – когда ни попадя.
– Берсерки тоже разные бывают... Тем более, он конунг.
Возразить на это было нечего. Однако Ратша покачал головой:
– Не в нём одном дело. Сдаётся мне, это всё науз...
Про науз, о котором днём его отец рассказывал боярину Вершеню, было известно всей ближней дружине. И хотя им, как и княжичу, говорили, что этот науз должен подарить Воеславу непобедимость в бою (что, в общем-то, до сих пор вроде бы соответствовало истине), далеко не все верили в это. Однако Ратша и Найдён знали чуть побольше остальных. Например, то, что Воеслав порой сам говорил о наузе как о помехе, тяжких оковах. Разумеется, говорил только наедине с ними. Раза два или три он даже пытался избавиться от науза, но ничего из этого не вышло. Ни развязать узлы, ни разрезать тоненький вроде бы ремешок не удавалось. Воеслав пробовал даже поджечь его, но только заработал след от ожога на боку. Науз не боялся ни железа, ни огня.
***
Задержек в дороге, по счастью, не случилось, и в самый канун Перунова дня дружина въехала в Светлояр. Со всех окрестных улиц сбегался народ, радуясь благополучному возвращению княжича. Не нарушая строя, дружина поднялась к детинцу и вскоре уже въезжала на широкий княжеский двор.
Князь Ведислав сам вышел на крыльцо терема, чтобы встретить сына. Соскочив с коня, Молнеслав бросил поводья отроку и взбежал по широким ступеням. Обнимая его, князь улыбнулся:
– С возвращением!
– По добру ли доехали? – неторопливо прогудел стоявший рядом с князем боярин Боривой, отец Преждана и кормилец княжича.
– По добру, боярин! – весело откликнулся Молнеслав.
Дверь терема распахнулась, и на крыльцо стрелой вылетел мальчишка лет девяти. Он с ходу кинулся к Молнеславу и через мгновение восторженно взвизгнул, когда сильные руки старшего брата подхватили его, отрывая от земли. Это был младший сын Ведислава, родившийся через семь лет после того, как появилась на свет последняя из трех дочерей князя, что стало полнейшей неожиданностью для всех, поскольку все ведуньи и бабки-повитухи в один голос утверждали, что больше у княгини детей не будет. Потому мальчика назвали Нежданом, и это имя ему предстояло носить до Посвящения. Старшего брата он, несмотря на разницу в двенадцать лет, искренне любил и отчаянно скучал без него.
Вслед за Нежданом на крыльцо вышли синеглазая женщина в расшитом золотом и жемчугом повое и стройная шестнадцатилетняя девушка. Это были княгиня Властимила и её младшая дочь – обе старшие уже вышли замуж.
Обнимая мать и сестру, Молнеслав с невольной усмешкой подумал, что, сколько бы он ни отсутствовал – два дня или два месяца, его каждый раз встречают так, словно он вернулся из-за тридевяти земель и тридевяти морей.
Откровенно говоря, сейчас ему больше всего хотелось помыться и отдохнуть. Словно угадав мысли сына, князь проговорил:
– Баню сегодня с утра топили – вас ждали. Мойтесь – и за стол. Уж с большим пиром до завтра повременим – с утра понадобится ясная голова. Да и вставать придётся раненько.
Возражений, разумеется, ни у кого не возникло – все прекрасно знали, какого напряжения потребует праздник Перуна.
Вечером после ужина всё семейство князя собралось в малой гриднице. Когда-то она считалась очень просторной и вполне успешно выполняла функции, которые позже перешли к так называемой большой гриднице, располагавшейся в новой части княжеских теремов. А здесь, в старых покоях, князь проводил время с близкими и принимал тех, кому не требовалось особого многолюдства, но кого всё же не хотелось допускать в горницы.
Кроме князя с семьёй, в гриднице были кормильцы обоих княжичей, нянька княжны, две девки княгини и княжеский тиун Радей, неистощимый на легенды, были и побасенки. Князь порой шутил, что надумай Радей податься в волхвы – он без труда заткнул бы за пояс кощунников во всех святилищах на три дня пути от Светлояра. Вот и сейчас, устроившись возле очага, он неторопливо рассказывал Неждану кощуну о происхождении княжеских родов и названий племён, объединявшихся в племенной союз росавичей. Молнеслав невольно улыбался, слушая его – эту кощуну он слышал несчётное множество раз и давным-давно знал наизусть, но прелести своей она от этого не утратила. Собственно, и Неждан слушал её не впервые, но каждый раз в ней обнаруживалось что-то новое, до сих пор не замеченное, не понятое, проскользнувшее мимо…
Глуховатый голос Радея лился неспешно, словно река:
– Увидал раз огненный Дажьбог красавицу-берегиню. Была она хозяйкой большой реки, по ней и река звалась – Росава. Поначалу-то, сколь ни старался он, никак берегиня та на ласку его, на речи приветные не откликалась. Немало времени прошло, прежде чем сумел Дажьбог заронить в неё искру своего огня жаркого. От огня того родила она сыновей могучих, Мать-Сыра Земля приняла их. [2]
Закрыть
А по здешним местам люди и тогда уже жили. Вот к ним и послал Дажьбог сыновей своих. Старший, Войнар, на Росаве-реке княжить стал, по нему и люди, что в тех местах жили, стали прозываться войнаричи. Другой, Рaдень, в наши места пришёл… Подобный мотив, касающийся происхождения названия «Русь» мне попадался много лет назад в каком-то журнале (разве что там фигурировала русалка Рось да названия соответствовали многочисленным славянским племенам). К сожалению, тогда я не обратила на эту статью особого внимания, а сейчас за давностью уже не представляется возможным её найти.
– Потому нас раденичами и зовут? – вскинул голову Неждан, до этого завороженно смотревший на пламя, словно видел там всё то, о чём рассказывал старый тиун.
– Верно, – одобрительно откликнулся тот. – Другие братья тоже себе места по сердцу нашли, в племенах людских князьями стали. От них и племена зваться стали – зарадичи, твердичи, прямичи, крутичи… В ту пору род не по отцу – по матери числили. А как племена те все от одного корня были, а братья от одной матери народились, то и стали все зваться – росавичи…
Мальчик, склонив голову набок, пристально взглянул на него и неожиданно спросил:
– Если они земли выбирали себе по сердцу, тогда зачем войнаричам и твердичам наши?
– Так ведь выбирали-то пращуры – веков вон сколько прошло, – развёл руками Радей. – А теперешним их князьям всего побольше подавай – земель, мехов, серебра… Вот и идут к нам. По Заболони купеческие лодьи да обозы идут – кто ж от такого лакомого кусочка откажется?
Молнеслав переглянулся с отцом. Такой вопрос возникал уже не впервые, но давно уже не стоял так остро – много лет никто из соседей не покушался на владения раденичей.
Князь поднялся и, молчаливым кивком позвав старшего сына с собой, направился в горницы.
Молнеслав любил бывать в покоях отца. В отличие от женских горниц, здесь убранство было простое и незатейливое, а потому и говорить о делах всегда было легко. Вот и сейчас, устроившись за столом, князь принялся расспрашивать его о подробностях поездки. Письма, даже самые подробные и многоречивые, всё равно не давали полного представления о ситуации. Тем более что кое о чём Молнеслав попросту не стал писать, не без оснований полагая, что есть вещи, о которых лучше рассказывать самому. Например, в письме он даже словом не обмолвился о Громобое. Поэтому, собравшись с мыслями, он начал рассказывать, стараясь не упустить ни одной более или менее важной подробности. Князь слушал внимательно, временами что-то переспрашивая, уточняя… Когда Молнеслав закончил рассказ, он помолчал, а потом негромко задумчиво проговорил:
– Видно, время настаёт… знать бы только, для чего.
Княжич вопросительно взглянул на отца. Тот всё так же задумчиво пояснил:
– Дубрень, когда уходил, сказал – воинов, Перуновым знаком отмеченных, всегда трое. Только сами боги ведают, когда им время встретиться и всем вместе назначенное свершать. Теперь, видно, осталось только третьего отыскать…
– А надо ли искать? – покачал головой Молнеслав. – Коли судьба, так он и сам сыщется.
– Может, и так… – князь помолчал, потом глубоко вздохнул, словно отгоняя раздумья. – Ладно, сыне, пора, пожалуй, и на покой. Вон уж солнце-то садится, а вставать чуть свет.
Молнеслав взглянул на него:
– У меня ещё одна думка есть, как раз завтрашнего касается. Те отроки, что здесь оставались, все должные испытания прошли. А с теми, кто в поход с нами ходил, как быть? Да Громобой ещё… Хоть пояс воинский он от самого Перуна получил, да всё ж без Посвящения…
