Уильям оказался не таким уж чужим. Он вставал затемно, пил чай, целовал меня в лоб и уходил в гарнизон. Возвращался уставший поздно вечером, и мы садились ужинать. Чаще всего молчали, нехотя ворочая вилкой в тарелке, но иногда он рассказывал, как прошёл его день. И судя по его словам, в городе было не так уж и спокойно. Солдаты из нового пополнения не хотели подчиняться. Старейшины не могли договориться, у кого из них больше влияния в Нортморе. Граница неуклонно ползла к поселениям абенаков, чем вызывала не просто их голословные угрозы, а вполне кровавые стычки. Французские колонии на севере использовали возмущения дикарей, снабжая их втайне оружием. Мир висел на волоске, готовый вот-вот взорваться войной. А повидавший войны капитан Девоншир этого не хотел, раз за разом пытаясь потушить разгорающееся пламя вражды переговорами. Пока ему это удавалось не потому что он был опытный военный, а скорее всего дело было в его природной доброте.
Я замечала его доброту в мелочах. В том, как он придерживал дверь, когда я входила. Как он оставлял мне лучший кусок мяса. Как тихо говорил «спокойной ночи» перед тем, как уйти в свой кабинет. Он был хорошим, честным и надёжным. Почти герой из маминых книг... Почти. Но моё сердце билось с ним ровно. Слишком спокойно. Без надрыва, без той горячей, почти болезненной дрожи, которую я испытывала рядом с Дюбарри.
Иногда, сидя с ним за столом, в какие-то моменты мне казалось, что это и есть настоящее семейное счастье. Такое спокойное и тихое. И именно в эти моменты я ловила себя на мысли, что могла бы прожить с ним всю жизнь. Что могла бы родить ему детей. Что могла бы состариться рядом. Но внутри, где-то глубоко, продолжал жить холод. И этот холод останавливал меня от мимолётного желания довериться Уильяму Девонширу. И пусть я стала лучше понимать мужа, а его молчание уже не казалось мне таким чужим, но ложь всё равно оставалась частью нашей с ним жизни. Мы лгали друг другу ровно настолько, насколько это позволяла нам наша совесть.
А лето продолжало лететь. Листья на деревьях желтели. Воздух становился прозрачным, холодным, напоминая о скором приближении осени.
Мир вокруг менялся. Медленно. Бесповоротно. Принося с собой не только жёлтую листву, гонимую по земле северным ветром, но и слухи. Они будто тараканы выползли из щелей. Тихо. Мерзко. Неотвратимо.
Сначала это были взгляды. Женщины провожали меня глазами, когда я шла по главной улице. Их взгляды были с ощутимым привкусом злорадства. Они смотрели на мой живот и никогда на лицо. Искали в пустоте чрева доказательства моей вины. Бесплодная — самое страшное преступление перед мужем.
Потом начались перешёптывания. Я не слышала слов, но чувствовала их прикосновение осенним ветром на коже. Они словно обтекали меня, оставляя после себя неприятное ощущение. Идя по единственной главной улице города, я переставала оборачиваться. И так знала, что за моей спиной шевелятся их поганые языки.
— Она грешница, раз бог не даёт ей дитя.
— Она развратница, изменница и прелюбодейка.
— Она улыбалась дикарю.
— А может, не только улыбалась?
Все их слова были ложью, но правда уже никого не интересовала. Им нужна была история, скандал и грязь.
Мужчины в гарнизоне начали подтрунивать над Уильямом. Я заметила это по тому, какой он возвращался домой, с каждым днём становясь более хмурым и молчаливым, пока совсем не перестал со мной говорить.
Однажды вечером, не выдержав этой кричащей тишины, я спросила:
— Что-то случилось?
Он даже не посмотрел на меня, а лишь покачал головой.
— Всё хорошо.
Но я знала, что не всё.
Мне рассказала миссис Браун. Не из доброты, нет. Она зашла ко мне в комнату, как всегда, без стука, и остановилась у двери, поджав губы.
— Вы бы, миссис Девоншир, от дома далеко не отходили, — предостерегла служанка, поправляя чепец. — Люди языки чешут. Капитану нелегко.
— О чём вы? — обеспокоенно спросила я.
— О том, что вы слишком часто ходите в церковь. Говорят, что вас не дом бога привлекает, а молодой священник. И ещё все видели, как вы флиртовали с дикарём.
Ола сделала паузу, смотря на меня своими колючими глазами.
— Молиться можно и дома перед святым распятием. А вот с дикарём, — она тяжело вздохнула и вышла, оставив меня одну.
Я обессиленно села на кровать и закрыла глаза. Слухи ползли. Они были повсюду, как та осенняя грязь, которая затягивала улицы Нортмора. И я ничего не могла с этим поделать. Я могла только ждать, надеясь, что у людей короткая память и какое-нибудь новое событие отвлечёт их от меня. Но ничего не происходило. Даже появление всадника из Джеймстауна прошло незаметно для жителей маленького городка.
В тот день я, наплевав на предостережения миссис Браун, взяла корзину для продуктов и пошла на рынок. Осеннее солнце приятно припекало, и хотелось как можно дольше прогуляться по городу. Я неспеша шла, разглядывая привычные товары на лотках, и даже не заметила, как на моём пути появился Дюбарри. У торговца вяленым мясом он разговаривал с какой-то женщиной. Та кивала ему и крестилась, будто на исповеди. Я подождала, пока она уйдёт, и тихо подошла.
— Ваше преподобие, — сказала я громко, чтобы слышали прохожие.
— Миссис Девоншир, — ответил он, протягивая мне руку для благословения.
Я наклонила голову, и что-то железное скользнуло в мою ладонь.
Ключ.
Я сжала пальцы.
— Благослови вас Господь, — сказал Дюбарри.
— Спасибо, ваше преподобие, — ответила я, смиренно отступая и пряча ключ в карман.
Он был такой маленький, почти невесомый кусочек металла, но его тяжесть ощущалась не только моим сердцем. Он будто бы тянул меня к земле, делая мои шаги грузными, а моё отступление шатким, неуверенным.
— Не пропускайте воскресные службы, дитя моё, — сказал он, оборачиваясь на шум у ворот Нортмора, который заинтересовал и меня.
На площадь во весь опор ворвался всадник. Его лошадь тяжело дышала, бока ходили ходуном. Мужчина на всём скаку спрыгнул на землю и, отвязав от седла кожаную сумку, громко спросил стоящего у колодца солдата:
— У меня письмо из Джеймстауна для капитана Девоншира.
Я замерла, до боли сжав ключ в ладони. Его острые края впились в кожу, но я не вытащила руку из кармана, продолжая ещё сильнее сжимать пальцы. Почему-то первая мысль, посетившая меня в эти мгновения, была: «Это дядюшка!».
— Дитя моё, с вами всё хорошо? Вы как-то побледнели, — заволновался на людях преподобный, но, когда подошёл ближе, еле слышно прошептал: — Ну вот и проверите, подходит ли ключ.
Я отшатнулась от него, как чёрт от ладана. Мне было плохо, а Дюбарри думал лишь о своих интригах.
— Вы чудовище, — процедила я сквозь зубы, пятясь подальше от того, кого всего несколько минут назад боготворила.
Он не ответил. Только смотрел. Так спокойно и холодно, будто я сказала ему, что сегодня пойдёт дождь. Будто мои слова не имели значения. Будто я не имела значения.
Всадник тем временем уже направился к нашему с Уильямом дому. Я провожала его глазами, чувствуя, как внутри всё замерзает. Каждое движение посыльного казалось мне замедленным, а каждое мгновение — молчаливой пыткой. Вот он поднялся на крыльцо. Вот постучал. Вот дверь открылась, и его силуэт исчез внутри.
Ключ всё ещё был в моей руке. Я разжала пальцы и посмотрела на красные полосы, которые он оставил на ладони. Ноющая боль отвлекала от того, что творилось в душе.
— Идите домой, миссис Девоншир, — тихо сказал Дюбарри, и в его голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Только усталость. Или мне показалось?
Я не ответила. Развернулась и пошла.
Шаги были тяжёлыми, как будто я несла на плечах весь этот город, всю эту ложь, весь этот страх. Я не оглядывалась. И так знала, что он смотрит мне в спину. Ведь я чувствовала его выжигающий цинизмом взгляд каждой своей частичкой души. Но мне почему-то было уже всё равно.
Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая нить, что связывала меня с ним, с моей глупой верой в его человечность, лопнула. Осталась только пустота. Холодная... Безнадёжная пустота.
Я шла домой, сжимая в кармане ключ, и понимала: теперь я сделаю это не для него. Для себя. Чтобы выжить. Чтобы этот город, эти люди, этот брак не сломали меня окончательно.
А он... он остался там, на площади... И пусть. Мне больше не было больно. Я вообще ничего не чувствовала.
Я больше ничего не чувствую... кроме пустоты.
Глава 17. Ночь
Ключ лежал в кармане платья, пришитый к подкладке. Я боялась оставить его в комнате — вездесущая миссис Браун могла найти. Боялась носить с собой — вдруг потеряю. Боялась даже смотреть на него. Маленький кусочек металла, который открывал не только сундук мужа, но и тайны Нортмора.
Уильяма не было дома. Граница была неспокойна, абенаки требовали встречи, и мой муж ускакал затемно, даже не попрощавшись. Я слышала, как хлопнула дверь, потом зацокали копыта. Момент настал. Тот самый момент, который я ждала вот уже несколько дней.
В тот вечер миссис Браун рано ушла к себе. Она дулась на меня после ярмарки и не хотела лишний раз попадаться на глаза. Я дождалась, пока в её комнате погаснет свет, и бесшумно прошла в коридор. Ноги несли меня сами, будто знали дорогу лучше, чем моя голова.
Дверь кабинета скрипнула, когда я толкнула её. Я замерла, прислушиваясь к тишине. Где-то за стеной похрапывала служанка, и больше ни звука.
Два шага к столу в полной темноте. Луна не светила — тучи плотно закрыли небо. На ощупь я отыскала подсвечник, зажгла свечу и, чтобы свет не проникал сквозь щели, прикрыла огонь ладонью. Уродливые тени от свечи плясали на моей ладони, выдавая дрожащие пальцы. Но ещё сильнее они задрожали, когда я достала ключ. И хоть металл был холодным, но мне казалось, что он жжёт кожу.
Ключ вошёл в замок легко и без скрипа провернулся, но щелчок в конце показался мне выстрелом.
Крышка открылась.
Внутри лежали письма. Свёрнутые в трубочки, перевязанные бечёвкой. Я вытащила одно, развернула. Свеча дрожала в моей руке, свет метался по жёлтой бумаге. Это были донесения из Джеймстауна. Об укреплении дальних фортов и о поставках оружия. И самое последнее письмо — то, что привёз недавно посыльный. В нём говорилось о передвижении французских войск вдоль границ английских колоний. Мне показалось, что это простая военная рутина, и, пробежав глазами по строкам, я не стала вникать в суть. Достала из кармана чистый лист, начала копировать. Строка за строкой. Цифра за цифрой.
Свеча догорала, воск капал на стол, застывая жёлтыми слезами. Моя рука замерзала, но я не останавливалась.
Закончив, я свернула копию и спрятала её в карман. Оригиналы положила обратно и заперла сундук, засунув ключ в подкладку платья. Всё должно было выглядеть так, будто я здесь не появлялась.
Но я не успела уйти.
Я услышала шаги в коридоре. Тяжёлые и уверенные. Шаги человека, который идёт в свой дом и знает каждый скрип половиц.
Сердце ёкнуло в испуге, заставив меня замереть, не дыша.
Дверь открылась. И на пороге стоял Уильям.
Свеча почти догорела, но её света хватило, чтобы я увидела его усталое лицо с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на меня и на свечу в моей руке. Муж не ожидал меня здесь увидеть.
— Элис? — тихо, почти растерянно спросил он. — Что ты здесь делаешь?
Мои губы пересохли. В голове метались обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в правдоподобный ответ. Я не могла сказать, что искала бумагу. Не могла сказать, что молилась. Он бы не поверил. Ведь я стояла посреди его кабинета, в темноте, с догорающей свечой в руке, и молчала.
Уильям шагнул вперёд, его глаза скользнули по столу и по сундуку. Я боялась, что муж заметит, что замок повёрнут иначе, и подошла ближе.
— Я ждала тебя, — соврала я, закрывая собой обзор на стол.
Слова лжи вырвались сами откуда-то из глубины моей души, где страх смешивался с отчаянием.
Глаза мужа расширились в изумлённом удивлении.
— Что?
— Я ждала тебя, — повторила я. Мой голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ты уехал, не попрощавшись. Ты избегаешь меня. Я не знала, как сказать… Я думала, если я приду сама…
Я замолчала, уже не зная, что ещё ему сказать. А он пристально смотрел на меня. В какой-то момент я заметила, как в его глазах мелькнуло недоверие. Но эта чёрная тень исчезла так же внезапно, как и появилась. Уильям хотел мне верить. Так сильно хотел, что готов был закрыть глаза на некоторые несостыковки в моей лжи. Пришла не вечером. Не ранним утром. Не тогда, когда он дома, а пришла поздней ночью, крадучись в кромешной тьме. Пришла с одной маленькой свечой, которую с чего-то поставила не на туалетный столик возле дивана, а на письменный стол. И ждала… Ждала ли?
— Ты пришла ко мне, — не спросил, а утвердил и так понятный факт.
Я кивнула, но почему-то сразу же отступила на полшага, будто предчувствуя, какую цену заплачу за свою ложь.
Уильям, заметив моё нерешительное отступление, почти вплотную подошёл ко мне. Сначала тепло его дыхания опалило моё лицо, потом кончики пальцев осторожно прошлись по щеке, прожигая своим прикосновением кожу. Мне больше некуда было отступать. Либо я иду вперёд, либо задохнусь в собственной паутине лжи, которую так тщательно плела с самого приезда в Нортмор.
— Ты мой муж, Уильям, — прошептали мои дрожащие губы.
— А ты моя жена, — сказал он. — Жена перед богом и людьми.
Он медленно наклонился, будто боясь меня спугнуть. Его губы осторожно коснулись моих — как будто он боялся, что я оттолкну. Но я не оттолкнула. Не решилась. Не смогла.
Я стояла неподвижно, чувствуя его поцелуй. Он был не таким, как почти поцелуй Дюбарри на палубе. Поцелуй мужа был требовательным и даже в чём-то грубым. Уильям целовал так, будто я была вещью. Его вещью. Вещью, которую он наконец-то получил в своё личное пользование, ведь я сама пришла. Сама позволила и сама себя ему отдала.
Чувства? Эмоции? Их не было. Я просто стояла и позволяла ему себя целовать. И в самый разгар этого поцелуя он отстранился, посмотрев с недоверием мне в глаза. Уильям всё ещё в чём-то сомневался, но желания тела взяли верх над разумом.
— Идём, — сказал он и, взяв меня за руку, повёл за собой.
Коридор был тёмным, только лунный свет пробивался сквозь щели ставен, вырисовывая на полу бледные полосы. Я ощущала на своей коже его шершавые пальцы с мозолями от поводьев и эфеса шпаги и покорно шла за ним, думая о том, что сейчас должно произойти. В моей голове всё было по-другому. В книгах, которые мама прятала от меня в шкафу, всё было иначе. Там мужчины были нежными и терпеливыми. Они шептали слова любви, целовали веки, гладили волосы. Женщины падали в их объятия, и мир взрывался красками, и не было ни страха, ни боли, только сладкое, томное наслаждение.
Я ждала этого. Я готовила себя к этому с той самой ночи на корабле, когда Дюбарри смотрел на меня своими холодными глазами, и я понимала, что хочу его. Что мечтаю о нём. Что ради него готова на всё.
Но рядом был не Дюбарри. Рядом был Уильям. Мой муж. Честный, добрый, заботливый… Честным, добрым и заботливым он был вчера. А той ночью он лишил меня не только невинности, но и веры в любовь. С ним я перестала мечтать…
