На мгновение её вопросы загнали меня в тупик, но, быстро собравшись с мыслями, я принялась делать то, что у меня получалось лучше всего. Я начала лгать.
— Моя мать была француженкой. И у нас в семье всегда говорили на двух языках. Может, оттуда и этот акцент, — спокойно сочиняла я небылицы, не отводя взгляда от жены мэра. — А что касается Саутгемптона, наша семья уехала в Лондон, когда мне было лет десять.
— О, Лондон, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — А вы не хотели бы написать письмо своим родственникам? На следующей неделе «Королева Мод» возвращается в Англию, и я могу попросить моего посыльного доставить и ваши письма в Саутгемптон или Лондон. Вы ведь, наверное, скучаете по родным и друзьям.
— У меня никого не осталось, и писать мне тоже некому, — пыталась я поставить точку в нашем разговоре, который уже начинал меня напрягать, как, впрочем, и миссис Смит.
— Бедное дитя, как я вас понимаю, — скупо изобразила сочувствие хозяйка дома.
Но по её хитрым глазам было видно, что миссис Смит ничего не понимала. Она уже всё для себя решила. Меня эта мегера просто так не оставит. И с удовольствием при встрече будет меня топить. Если бы не мистер Смит, заметивший, как растёт между нами напряжение, этот разговор закончился бы не только обменом колкостей. На правах радушного хозяина он вмешался:
— Ну хватит, милая. У вас ещё будет время познакомиться поближе. А сейчас прошу к столу, дорогие гости. Ужин готов.
Миссис Смит скривила недовольную гримасу, пригласив нас следовать за ними в столовую.
И там я увидела его.
Дюбарри в своей чёрной сутане уже сидел за столом на почётном месте. Он о чем-то шептался с тучной женщиной в чёрном платье. Я сразу признала в ней жену казначея. Миссис Браун очень подробно описала её, когда вернулась от мельника злющая, как собака. Видите ли, эта Бишоп скупила всю хорошую муку. И вот Натаниэль лишь кивнул в знак приветствия, даже не подняв глаз на меня. Но я знала, что его преподобие следит за мной. Я чувствовала его холодный взгляд на себе каждый раз, когда муж касался меня.
Я села напротив Уильяма, так что Дюбарри оказался слева от меня, через одного гостя. И как назло, этим гостем была миссис Бишоп. Его профиль был идеальным. Этот до боли знакомый острый нос. Волевой подбородок с ямочкой. И хищный изгиб бровей. Он не поворачивал головы, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой.
— Миссис Девоншир, — голос миссис Бишоп вырвал меня из забытья.
Я не заметила, когда она отвлеклась от занимательного разговора с преподобным и уже с минуту пялилась на меня. Сидя в непосредственной близости рядом с ней, я наконец смогла получше рассмотреть жену казначея. Противная женщина, я вам скажу. Эдакая святая мученица, но с хорошим аппетитом. Ей было где-то лет сорок, а может, чуть больше. Круглое лицо с розовыми щеками, как у младенца. Глубоко посаженные голубые глаза, массивный нос и тонкие губы, которых почти не было видно за носогубными складками и свисающим вторым подбородком. Иногда я представляю, как выглядят знакомые мне люди в более молодые годы, но вот миссис Бишоп мне виделась каким-то бесформенным пятном. Наверно, и в двадцать лет она была некрасива. И этот удачный для неё брак был чистой воды расчётом. Кто кого покупал? Вопрос, на который я нашла ответ, опустив глаза. На её чёрном платье контрастировал большой золотой крест на шее. Явно семейная реликвия. Похоже, не одно поколение в роду миссис Бишоп отдавало своих детей церкви.
И эта набожная жена казначея смотрела на меня так, будто я была грехом, который нужно немедленно изгнать.
— Мы так рады, что вы почтили нас своим визитом, — произнесла она, и это «почтили» прозвучало как оскорбление.
— Боюсь, мою радость сложно передать словами, — вежливо ответила я, слегка улыбнувшись.
Миссис Бишоп сидела так близко, что я прекрасно видела, куда таращатся её глаза. Они то падали на моё слишком яркое платье, то на мои ухоженные руки, то на слишком глубокое декольте. Вот этот фривольный вырез задержал её внимание на несколько секунд. Недовольно поджав губы, она отвернулась.
Помимо хозяев дома и уже знакомых мне людей, за столом собралось около десяти человек. И всех их я не знала лично, но видела в церкви. Мне их представил муж, правда, имён я не запомнила. Эти люди хоть и были из отцов-основателей города, но особой власти не имели. Так, почётное звание и уважительное отношение среди поселенцев. Ну, может, ещё в голосовании их голос перевешивал голоса троих жителей Нортмора.
Когда все уселись за стол, слуги принялись разносить блюда и разливать вино по бокалам. Хотя, как я заметила, казначей уже был навеселе задолго до званого ужина. С такой женой в этом нет ничего удивительного. Что больше всего поразило меня, так это молчание. Для светского ужина слишком мало слов. В основном все ели и пили, иногда перешёптывались друг с другом. Странная атмосфера тишины. Даже Дюбарри, любитель пофилософствовать, резал свой стейк молча.
Я уже обрадовалась, что мы просто поедим и разойдёмся. Разговаривать мне в тот вечер совсем не хотелось, но Ребекка Смит первой нарушила молчание.
— Миссис Девоншир, вы, должно быть, скучаете по Лондону?
— Иногда, — ответила я. — Но Нортмор очень красив.
— Красив? — она усмехнулась. — Леса и болота? Вы любезны, дорогая.
Я промолчала.
— А чем вы увлекались в Лондоне? — спросила миссис Бишоп.
— Музыкой, — ляпнула я первое, что пришло на ум. — Я играю на клавесине.
— О, — оживился мистер Смит. — Это замечательно! У нас есть клавесин. Старый, но довольно приличный. Может быть, после ужина вы сыграете? Моя жена хоть и умеет играть на нём, но делает это крайне редко.
— С удовольствием, — улыбнулась я, неохотно соглашаясь.
Развлекать столь молчаливую публику не входило в мои планы на вечер. Хотелось поскорее сбежать из дома, где царила такая гнетущая атмосфера. Да и вряд ли музыка способна растопить в этом настороженном обществе лёд недоверия.
Впервые за весь вечер Дюбарри поднял глаза, и наши взгляды встретились. Всего на секунду... Но этого было достаточно, чтобы я забыла, где нахожусь.
— Вы, кажется, знакомы с преподобным Дюбарри? — тут же задала вопрос наблюдательная миссис Бишоп.
Я вздрогнула, поймав на себе её пристальный взгляд.
— Мы плыли на одном корабле, — спокойно вмешался Дюбарри. — Миссис Девоншир была очень набожна. Посещала все службы.
— Правда? — Ребекка прищурилась. — Как трогательно.
Я чувствовала, как её взгляд скользит между мной и Дюбарри. Что-то заподозрила? Или просто искала слабость? Ответы на эти вопросы я пока дать не могла. Единственное, что я могла, — это быть осторожной и лишний раз не попадаться ей на глаза. Такие, как миссис Смит, очень опасны. Они не убийцы, нет. Они способны уничтожить репутацию и загнать свою жертву в психологическую ловушку. Как проще? Их оружие — это острый язык. Проще говоря, сплетни.
— А вы, преподобный, — продолжала она, — уже освоились в Нортморе?
— Постепенно, — ответил Дюбарри. — Паства у меня замечательная. Особенно женщины. Они очень... религиозны.
Он бросил короткий взгляд на миссис Бишоп. Та опустила глаза, но не смутилась. Только крест на груди сжала пальцами.
Ужин тянулся мучительно. Каждое блюдо казалось мне безвкусным, каждое слово — фальшивым. Я чувствовала на себе взгляды Ребекки и Маргарет. Они пристально рассматривали меня, оценивая и выискивая изъяны. Дюбарри старался не смотреть на меня, чтобы не дать нового повода для колких вопросов хозяйки дома.
Ближе к концу ужина подали десерт, если пирог с капустой так можно назвать. Я к нему не притронулась. Сделала всего лишь пару глотков чая и уже надеялась, что Уильям, сославшись на занятость, уведёт меня домой, как мистер Смит отодвинул тарелку и напомнил:
— Миссис Девоншир, вы обещали сыграть. Не откажите в удовольствии.
Муж сжал мою руку под столом, давая мне понять, что это для него важно. Всё-таки мэр города и вхож в совет отцов-основателей. От его отношения к Уильяму зависит наша жизнь в Нортморе. И мне пришлось разбавить тишину музыкой.
Клавесин стоял в углу гостиной. Старый, с облупившейся краской, но с красивой резьбой на ножках. Я села за него, провела пальцами по клавишам. Звук был чистым и довольно приятным.
Я начала играть. Сначала неуверенно, потом смелее. Музыка лилась, заполняя собой эту напряжённую тишину. Я закрыла глаза и представила, что я снова в Глостер-холле. Что никто не смотрит на меня. Никто не оценивает и не судит.
А потом я почувствовала его.
Он стоял рядом. Я открыла глаза. Дюбарри был в двух шагах от клавесина, прислонившись плечом к стене.
— Вы позволите? — спросил он тихо.
Не в силах вымолвить ни слова, я лишь кивнула, и он сел рядом. Натаниэль был так близко. Слишком близко. Я чувствовала жар его тела. Слышала его спокойное и ровное дыхание. И эта чёртова дрожь снова прошлась по мне от кончиков пальцев ног до корней волос. Я пыталась не думать о нём. Пыталась, но у меня ничего не получалось. Может быть, не встретив Натаниэля на корабле, я была бы счастлива с Уильямом? Но теперь я вряд ли это узнаю.
— Что мы играем? — спросил он, улыбнувшись.
— То, что получится, — тихо прошептала я.
Он снова улыбнулся. На этот раз в его улыбке не было холода, притворства. В ней я уловила едва заметную нежность. Или мне это показалось? Я просто хотела видеть его чувства ко мне... Хотела думать, что всё, что я делаю, имеет смысл.
Мы начали играть. Его пальцы легли на клавиши рядом с моими. Мы не касались друг друга, но я чувствовала его. Каждое движение. Каждый вздох. И от этого мне становилось не по себе. Я дышала полной грудью и задыхалась от нехватки воздуха. Пленница его манипуляций и собственных страстей.
И с каждым прикосновением наших пальцев к клавишам музыка становилась другой. Она оживала. Дышала нашими мыслями, желаниями... Мы словно говорили на языке, который никто не понимал. Только мы.
В какой-то момент его мизинец коснулся моего. Такое лёгкое скользящее прикосновение, но меня оно обожгло. Я вздрогнула... Сбилась... А он посмотрел на меня и едва слышно прошептал:
— Не останавливайтесь, ma chere.
Я продолжила. Продолжила, но уже боясь снова оступиться. Ведь каждый мой неверный шаг был под пристальным контролем хозяйки дома.
Мы играли в четыре руки, и мир вокруг нас на мгновение перестал существовать. Не было ни мэра, ни его жены, ни миссис Бишоп с её золотым крестом. Был только он. Его пальцы. Его дыхание. Его близость.
Последний аккорд. Последняя пробежка пальцев по клавишам — и тишина.
Я медленно подняла голову и обернулась. Мои руки дрожали, и я молилась, чтобы это никто не заметил. Миссис Бишоп смотрела на меня так, будто видела дьявола. А вот хозяйка дома — с торжеством. Что-то Ребекка всё-таки заметила, вот и радовалась, предвкушая победу в своей игре. Мистер Смит, как и другие гости, хлопал. Только мой муж как-то странно смотрел на меня. Его глаза медленно сползли на мои руки и задержались.
— Браво, миссис Девоншир, — громко сказал вставающий со стула мэр. — Вы талантливы.
Я не ответила, пряча в складках платья свои дрожащие руки от глаз мужа. Он залпом осушил бокал с вином и подошёл ко мне.
— Пойдём, ты устала, — тихо сказал он, беря меня под локоть и поднимая с банкетки. На преподобного Уильям бросил злой колкий взгляд. — Мы вынуждены вас покинуть. Моя жена устала, и мне завтра рано вставать. Служба.
Мы быстро попрощались и почти бегом выскочили из дома. На улице я вдохнула холодный воздух и почувствовала, как меня отпускает дрожь. Натаниэль Дюбарри — моя любовь или всё-таки проклятие? Почему рядом с ним я теряю самообладание, превращаясь в безвольную куклу? Я настолько была зависима от него, что это уже невозможно было скрыть даже от такого простака, как капитан Девоншир.
Мой муж ослабил хватку и шёл рядом, широко размахивая руками. Он явно нервничал. Или о чем-то догадывался? Вот только о чём? Рогоносцем Уильям пока не был. И секретные письма лежали в его сундуке.
— Что случилось? — не выдержав, спросил муж. — Почему ты дрожала рядом с ним?
Я задохнулась от такой прямоты. Но отвечать нужно было, и желательно быстро.
— Уильям, я замерзла, а ещё устала от бестактности миссис Смит, — говорила я, стараясь контролировать каждое слово из страха не сказать лишнего. — Неужели ты не слышал, в каком тоне она разговаривала со мной?
— Да, за Ребеккой есть такой грешок, но сомневаюсь, что причина только в этом, — не верил мне Девоншир.
— Думай что хочешь, — вспылила я, ускоряя шаг. — Оправдываться за чужие фантазии я не буду.
Оставшийся путь мы прошли молча.
Глава 13. Воскресная служба
С того званого ужина прошло несколько дней. Я почти не вспоминала о нём. Почти.
Я сидела на деревянной скамье в церкви, выпрямив спину, и смотрела вперёд невидящими глазами. Рядом, прижавшись плечом к моему, замер Уильям. Я чувствовала его тепло даже через ткань платья. Оно было ровным и спокойным, как у очага, в который вовремя подкладывают дрова. Я знала, что если прижмусь к нему, то согреюсь. Рядом с ним мне было холодно. И этот холод был глубоко-глубоко во мне.
Но мой муж сидел рядом, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Он хотел поддержать меня, думая, что я переживаю из-за косых взглядов горожан. Что я боюсь новых сплетен миссис Смит или пристального внимания миссис Бишоп. Но в тот момент я не переживала. Я не замечала никого. Я смотрела на алтарь.
Его голос лился, как тёплый мёд, затягивая меня в липкую сладость. Я смотрела на его губы. На его руки, которые держали молитвенник. На его пальцы.
Я вспоминала их на своей талии. На своей щеке. На клавишах, когда они скользили рядом с моими, и воздух между нами искрил так, что казалось, ещё мгновение — и загорится весь мир.
Я сидела и молилась. Но не Богу. Я молилась ему.
Дюбарри стоял в своей чёрной сутане, такой прямой, величественный и чужой. Свет из узких окон падал на его лицо, вырисовывая острые скулы, хищный изгиб бровей, тонкие губы, которые шевелились, произнося слова молитвы. Я не слышала их. Я вообще ничего не слышала. Только стук собственного сердца.
Он был прекрасен. Как падший ангел. Как искушение, которому нельзя поддаваться, но которое невозможно забыть.
Я смотрела на его пальцы, сжимающие молитвенник. На эти длинные, тонкие пальцы, что касались моих на клавишах. То прикосновение было лёгким, едва заметным, но оно жгло меня до сих пор.
Я закрыла глаза и тут же увидела его лицо. Не то, что он показывал прихожанам — спокойное, отстранённое, почти святое, — а другое. То, которое я видела на корабле в темноте каюты. Хищное и опасное.
Я вздрогнула, испугавшись собственных воспоминаний. Я должна была ненавидеть его, но почему-то вместо ненависти во мне пылал совсем другой огонь.
— Тебе плохо? Ты дрожишь, — шепнул Уильям, почувствовав резкую перемену во мне.
— Нет, всё хорошо. Просто замёрзла, — поспешила я с ответом, не открывая глаз.
Я замёрзла? Нет. Я была на грани. Между «надо» и «хочу». Между правильным и тем, что сжигало меня изнутри. Ещё эта служба тянулась мучительно долго. Я сидела, перебирая в уме все те слова, что он говорил мне в исповедальне, все те взгляды, что бросал украдкой, все те прикосновения, от которых я теряла голову.
