— Восток, — начал он. — Это другое понимание. Не рай как место награды. Не ад как место наказания. А... состояние. Освобождение. Нирвана. Мокша.
— Это что?
— Конец цикла. Перестать рождаться, умирать, страдать. Слиться с абсолютным. Но не потерять себя — раствориться, как сахар в воде, и стать частью целого.
Маша слушала. Дождь стучал, и они сидели в своём углу, в своём времени, которое было отдельным от мира.
— Я хочу, — сказала она внезапно, — вернуться. В интернат. Не остаться там — нет. Но сказать, что я жива. Что я выбрала иначе. Чтобы они не искали, не волновались. Чтобы... закрыть.
Ханиэль остановился.
— Ты уверена?
— Нет. Но я хочу. Это... правильно?
— Правильно — это когда ты не боишься последствий. Когда делаешь, потому что должна. Не потому что заставляют.
Маша кивнула. Она боялась — он видел это. Но она хотела несмотря на страх.
— Пойдём со мной? — спросила она. — Завтра. Или послезавтра. Когда буду готова.
— Пойду, — сказал он. — Пока смогу.
Они сидели, пока дождь не закончился. Тогда Маша встала, отряхнула джинсы — уже привычный жест — и протянула ему руку.
— Пошли. Ночевать будем у бабы Нины. Она не спросит, кто ты. Просто даст одеяло.
Он взял её руку. Встал, почувствовал головокружение — тело ещё не научилось быстро менять положение. Она подхватила его, удержала, не отпустила сразу.
— Ты странный, — сказала она. — Падаешь, как человек. Говоришь, как книга. Но держишься за меня... как ребёнок.
— Я учусь, — сказал он.
— Я тоже.
Они пошли к городу. Листопад встречал их огнями — не яркими, тёплыми. Оконными, уличными, далёкими. Город, который не задавал вопросов, но давал крышу.
Баба Нина жила в доме с голубыми ставнями — теми самыми, где сидел рыжий кот. Кот теперь лежал на крыльце, растянувшись на всю длину, и открыл один глаз, когда они подошли. Не шипел. Это было одобрение.
Баба Нина жила в доме с голубыми ставнями — теми самыми, где сидел рыжий кот. Кот теперь лежал на крыльце, растянувшись на всю длину, и открыл один глаз, когда они подошли. Не шипел. Это было одобрение.
— Заходите, — сказала баба Нина, не спрашивая. Она стояла в дверях с полотенцем на плече — видимо, только что мыла посуду. — Суп есть. Картошка. Не ресторан.
Маша пошла вперёд, привычно, как домой. Ханиэль за ней, неуверенно, стуча каблуками по доскам крыльца. Кот приподнял голову, обнюхал его ботинок, фыркнул — тот же звук, что и у Барды — и снова улёгся.
Внутри было тесно, но не тёмно. Лампочка под потолком, накрытая платком, давала жёлтый, уютный свет. Стол деревянный, покрытый маслом от тысяч обедов. На стене — иконы, фотографии, календарь с лошадьми, остановившийся на марте прошлого года.
— Садитесь, — баба Нина кивнула на скамью у стены. — Маша, ведро за дверью. Мой пока варю.
Маша исчезла в соседней комнате — кухне, судя по запаху лука и сала. Ханиэль остался один. Он сел на скамью, чувствуя, как дерево прогибается под его весом. Человеческий вес. Не ангельский — ангелы не прогибают.
Баба Нина молчала, помешивая что-то в кастрюле. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Ты не ешь. Но сиди — компания. Машке нужна компания. Она одна слишком долго.
— Вы знаете её? — спросил Ханиэль.
— Знаю всех. Кто приходит, кто уходит, кто остаётся. Она пришла весной, после дождя. Сидела на моём крыльце, дрожала. Я дала одеяло. Она сказала: «Спасибо», — и ушла. На следующий день пришла снова. Смыла дорожку. Я дала суп. Так и живём.
Ханиэль смотрел на её спину — сгорбленную, но крепкую. На руки, которые знали свою работу.
— Почему вы помогаете?
Баба Нина обернулась. В её глазах — серых, мутных от возраста — было что-то, что он видел у старых душ там, наверху. Глубина. Простота, которая не проста.
— Потому что могу, — сказала она. — Когда могешь — делаешь. Когда не можешь — молишься. Это всё, что есть.
Маша вернулась с ведром, с мокрыми руками до локтей.
— Я помою, баб Нин, — сказала она. — А потом... можно нам посидеть на крыльце? Он рассказывает. Я слушаю.
— Рассказывает? — баба Нина посмотрела на Ханиэля. — Что рассказывает?
— Про небо, — сказала Маша просто. — Про то, что там.
Баба Нина помолчала. Потом кивнула — не удивлённо, не осуждающе. Просто кивнула.
— На крыльце сидите. Я кота уберу, он места много занимает.
Они сели на крыльце. Кот ушёл в дом, недовольный, но покорный. Маша съела суп быстро, как всегда — привычка голода. Ханиэль держал чашку, чувствуя тепло в ладонях, но не пил. Он чувствовал — пустота между лопатками сжалась до точки. До крошечного, горячего ядра. Не исчезла. Но стала... другой.
Как будто что-то зарождалось.
Ночь у бабы Нины оказалась тёплой — небо очистилось после дождя, и звёзды проступили сквозь влажный воздух, как драгоценности через мокрую ткань. Маша уснула на плече Ханиэля, и проснувшись — не помнила, когда прислонилась. Он не двигался всю ночь, боясь разбудить. Теперь смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было то, чего не было раньше: смесь человеческого и нечеловеческого, прощание и начало одновременно.
— Ты светишься, — сказала она, открывая глаза.
— Я знаю.
— Расскажи, — сказала Маша. — Про восточные небеса. Про то, как они видят рай.
Ханиэль кивнул. Он закрыл глаза, чтобы легче было вспоминать — не свои воспоминания, а те, что приходили с небес. Голоса, молитвы, видения тысяч людей, веривших по-другому.
— Начну с индуизма, — сказал он. — Самого древнего. Там нет одного рая — есть много миров. Локи. И ты попадаешь в них в зависимости от своей кармы.
— Карма — это судьба?
— Нет. Это след. Всё, что ты делаешь, оставляет отпечаток. Хорошее — лёгкий, светлый. Плохое — тяжёлый, тёмный. После смерти душа несёт этот груз. И он определяет, куда она пойдёт.
Маша подняла голову. В полумраке склада её глаза казались темнее — не серыми, а стальными.
— Значит, если я делала плохое... Меня накажут?
— Не накажут. Просто... отплатишь. Или переживёшь. Или родишься снова, чтобы исправить. Это не тюрьма. Это школа.
— Школа, из которой нельзя уйти, пока не выучишь.
— Да. Пока не освободишься. Мокша — это конец цикла. Когда карма сгорела, когда нет больше «должен», «нужно», «хочу». Только быть.
Маша помолчала. Дождь усилился, нашёл щель в крыше и стал капать в углу — регулярно, как секундомер.
— А пока — циклы, — сказала она. — Рождение, смерть, снова рождение.
— Сансара. Колесо. Но есть и остановки. Миры, где хорошо. Свarga — небеса Индры. Там сады, музыка, удовольствия. Но это не конец. Это... перерыв. Награда за хорошую карму. Потом — снова рождение, когда карма исчерпана.
— Зачем? — Маша развернулась, легла на спину, смотрела в темноту потолка. — Зачем хорошим людям снова страдать?
— Чтобы научиться. Чтобы стать лучше. Свarga — это удовольствие, но не знание. А знание приходит через опыт. Все виды опыта.
Ханиэль повернул голову. Он видел её профиль — острый подбородок, ресницы, которые моргали редко, задумчиво.
— Есть история, — сказал он. — про царя Бхарату. Он был праведным, достиг Свargи. Наслаждался там тысячи лет. Потом спросил у Индры: «Что дальше?» Индра сказал: «Ты исчерпал свою карму. Теперь — снова на землю». Царь испугался, умолял остаться. Но пришло время.
— И что?
— Он родился оленем. Забыл всё. Потом — кабаном. Потом — человеком, но глупым, невежественным. Потом, через много жизней, встретил мудреца. И тот сказал ему: «Ты был царём. Ты был в раю. Но ты не научился отпускать. Поэтому снова здесь».
Маша закрыла глаза.
— Мораль?
— Не цепляться. Даже за рай. Освобождение — это когда не нужно ни рая, ни ада. Когда всё равно, но не равнодушно.
Она молчала долго.
— Буддизм, — сказала она наконец. — Это другое?
— Похожее, но иначе. Будда не отрицал индуизм — он переосмыслил. Нет души, которая перерождается. Есть поток сознания. Нет богов, которым нужно служить. Есть путь, который нужно пройти самому.
— Нирвана?
— Да. Потухание. Не смерть — прекращение страдания. Когда нет «я», которое страдает. Когда нет желаний, которые не исполнены.
— Это пустота? — Маша вспомнила свою неделю молчания. — Как у меня было?
— Нет. Пустота — это отсутствие. Нирвана — это полнота. Но полнота без границ. Как океан, в котором нет волн — только глубина.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на Ханиэля — прямо, без тени усмешки, которую обычно носила.
— Ты был там? — спросила она. — В нирване? В мокше?
— Я был рядом, — сказал он. — Ангелы — это не те, кто достиг. Это те, кто помогает достигать. Мы видим край, но не пересекаем. Мы... проводники.
— Значит, ты не знаешь, как это?
— Я знаю, как это выглядит со стороны. Знаю, что люди, которые возвращаются — они изменены. Не «лучше» в обычном смысле. Спокойнее. Как будто увидели конец истории и теперь знают: всё будет хорошо, даже когда плохо.
Маша села. Она достала из кармана что-то маленькое — камешек, гладкий, тёмный. Вернула его в ладони, перекатывала.
— Я нашла его на берегу, — сказала она. — После того, как сбежала. Думала: вот он, талисман. Вот он, знак. Потом поняла — это просто камень. Но не выбросила.
— Почему?
— Потому что он мой. Я его выбрала. В мире, где всё решалось за меня — это был мой выбор.
Ханиэль смотрел на камень. Он не светился, не пульсировал. Просто лежал в её ладони, доверчивый, тяжёлый.
— В буддизме есть понятие «таковости», — сказал он. — Принятие вещей такими, какие они есть. Без оценки. Без желания, чтобы было иначе. Твой камень — таковость. Он просто есть. И этого достаточно.
Маша улыбнулась. Не широко — едва заметно. Но он увидел.
— Ты говоришь как книга снова. Но... хорошую книгу. Ту, которую не выбрасываешь.
Дождь начал слабеть. Не кончался — просто уставал, делая передышки между порывами. Сквозь щели в стене просачивался серый свет — вечерний, неопределённый.
— Есть ещё китайские небеса, — сказал Ханиэль. — Тянь. Не место, а порядок. Гармония между небом и землёй. Когда император праведен — урожай хорош, реки не выходят из берегов. Когда нет — бедствия.
— Ответственность, — сказала Маша. — Не личная, а общая.
— Да. И личная тоже. Каждый человек — часть целого. Его действия влияют на всё. Даже маленькие.
Маша подняла камешек на уровне глаз, разглядывала.
— Мои действия, — сказала она. — Я думала, они ничего не значат. Что я — песчинка. Но если я здесь, с тобой, и ты рассказываешь... значит, имеет значение. Моё присутствие.
— Имеет, — сказал Ханиэль. — Больше, чем ты знаешь.
Она опустила камень, спрятала в карман. Встала, подошла к щели в стене, глянула наружу. Дождь рисовал серебряные линии на фоне тёмнеющих деревьев.
— Я голодна, — сказала она. — И хочу спать. Ты сказал, что не умеешь — а я умею, но боюсь. Боюсь снов, кошмаров. Боюсь проснуться, и тебя не будет.
Ханиэль встал. Его ноги затекли, спина ныла от холода. Но он подошёл к ней, встал рядом — не касаясь, но рядом.
— Я буду, — сказал он. — Не знаю, как долго. Но пока могу — я здесь.
Маша повернулась к нему. Она была ниже на голову, и смотрела вверх — прямо ему в глаза.
— Обещай?
— Ангелы не обещают. Но я... Обещаю. Что буду рядом, пока смогу.
Она кивнула. Это было достаточно.
— Тогда пойдём. Бабе Нина даст поесть, если я помою посуду. И... ты можешь рассказывать дальше. Про детей, которые видели рай. Про то, что они говорили.
Маша помыла посуду, и они позавтракали — молча, сосредоточенно, как люди перед долгим путешествием. Баба Нина ничего не спрашивала. Просто дала ещё хлеба, завернула в бумагу, сказала: «Приходите ещё».
Маша посмотрела на Ханиэля.
— Я хочу сегодня, — сказала она. — В интернат. Пока ты здесь. Пока можешь пойти со мной.
— Хорошо, — ответил Ханиэль.
Путь до Красного Бора занял три часа. Автобус, который шёл раз в день, остановился на трассе, и они шли пешком — по просёлку, мимо полей, где созревала гречиха. Маша шла впереди, уверенно, но медленнее, чем обычно. Откладывая. Или готовясь.
— Ты боишься? — спросил Ханиэль.
— Да. Но иначе, чем раньше. Раньше я боялась, что меня заставят остаться. Теперь... боюсь, что они не примут. Что скажут: «Сбежала — и сбежала. Нам не нужны такие».
— Они примут.
— Ты не знаешь.
— Я знаю людей. Я видел тысячи. Те, кто работает с детьми — они не выбирают лёгкий путь. Они остаются, потому что верят. В изменение. Во второй шанс.
Маша кивнула. Она хотела верить.
Интернат оказался не таким, как она описывала — не тюрьмой, не фабрикой. Просто старым зданием, с облупившейся краской, с детскими рисунками на окнах, с запахом стирки и чего-то ещё — надежды, может быть, или усталости.
Маша остановилась у ворот. Ханиэль остановился рядом. Они стояли, и проезжающие машины не замечали их — просто двое, девочка и молодой человек, которые не решаются войти.
— Я помню, — сказала Маша, — как убегала. Ночь, окно в прачечной, которое не закрывалось. Я была такой лёгкой. Такой... пустой. Думала: вот оно, свобода. А оказалось — просто другая клетка. Большая, без стен, но клетка.
— Теперь другое, — сказал Ханиэль.
— Другое. Я иду сама. Не потому что должна. Потому что выбрала.
Она вошла. Он за ней.
Директором оказалась женщина с седой прядью, которую она не прятала — Марина Петровна. Она увидела Машу, замерла, потом подошла. Не кричала. Не ругала. Просто обняла — неожиданно, неуклюже, по-взрослому.
— Мы искали, — сказала она. — Полгода. Потом... перестали. Думали, худшее.
— Я жива, — сказала Маша в её плечо. — Я выбрала иначе. Хочу... закрыть. Правильно.
Марина Петровна отстранилась, посмотрела на неё. Заметила Ханиэля — вопросительно, но не враждебно.
— Это мой друг, — сказала Маша. — Он помог.
— Помог вернуться?
— Помог захотеть вернуться.
Они разговаривали долго. В кабинете, с чаем, который принесла воспитательница — та самая, которая сидела рядом, когда Маша молчала. Она улыбнулась, не удивилась, просто сказала: «Я знала».
Маша рассказала не всё. Не про ангела, не про крылья, не про небеса. Про то, что встретила кого-то, кто слушал. Кто показал, что мир больше, чем она думала. Кто дал ей силу выбрать.
Когда всё было решено — Маша останется на ночь, потом приедет за документами, потом... Потом жизнь — они вышли. В сад за интернатом, где росли яблони, и дети играли в прятки, не замечая их.
— Ты остаёшься? — спросил Ханиэль.
— На ночь. Потом... найду место. Работу, может быть. Учёбу. Не знаю ещё. Но не улицу.
Маша проснулась в чужой кровати — нежёсткой, с запахом стирки и чего-то ещё, чего она не могла назвать. Безопасности, может быть. Или просто чистоты.
Воспитательница, которая сидела рядом с ней, принесла завтрак — кашу, чай, яблоко. Не разговаривала, кроме «доброе утро». Не спрашивала, где пропала, что делала, кто был тот молодой человек.
Маша ела медленно. Каждый кусок — осознанно, как будто вкус был важен. Она думала о Ханиэле и он появился.
— Привет, Ханиэль! — обрадовалась она. — Ты говорил, — напомнила Маша, вытирая губы тыльной стороной ладони, — про детей. Которые видели рай. Расскажи.
Ханиэль по-доброму улыбнулся, они вышли во двор, где стояла яблоня, и он начал свой рассказ.
— Есть книга, — начал он. — Морис Роулингс. «В преддверии загробной жизни». Он собирал истории детей, которые пережили клиническую смерть.
— Например?
— Девочка, четыре года. Операция на сердце. Она очнулась и сказала: «Я видела бабушку.
— Это что?
— Конец цикла. Перестать рождаться, умирать, страдать. Слиться с абсолютным. Но не потерять себя — раствориться, как сахар в воде, и стать частью целого.
Маша слушала. Дождь стучал, и они сидели в своём углу, в своём времени, которое было отдельным от мира.
— Я хочу, — сказала она внезапно, — вернуться. В интернат. Не остаться там — нет. Но сказать, что я жива. Что я выбрала иначе. Чтобы они не искали, не волновались. Чтобы... закрыть.
Ханиэль остановился.
— Ты уверена?
— Нет. Но я хочу. Это... правильно?
— Правильно — это когда ты не боишься последствий. Когда делаешь, потому что должна. Не потому что заставляют.
Маша кивнула. Она боялась — он видел это. Но она хотела несмотря на страх.
— Пойдём со мной? — спросила она. — Завтра. Или послезавтра. Когда буду готова.
— Пойду, — сказал он. — Пока смогу.
Они сидели, пока дождь не закончился. Тогда Маша встала, отряхнула джинсы — уже привычный жест — и протянула ему руку.
— Пошли. Ночевать будем у бабы Нины. Она не спросит, кто ты. Просто даст одеяло.
Он взял её руку. Встал, почувствовал головокружение — тело ещё не научилось быстро менять положение. Она подхватила его, удержала, не отпустила сразу.
— Ты странный, — сказала она. — Падаешь, как человек. Говоришь, как книга. Но держишься за меня... как ребёнок.
— Я учусь, — сказал он.
— Я тоже.
Они пошли к городу. Листопад встречал их огнями — не яркими, тёплыми. Оконными, уличными, далёкими. Город, который не задавал вопросов, но давал крышу.
Баба Нина жила в доме с голубыми ставнями — теми самыми, где сидел рыжий кот. Кот теперь лежал на крыльце, растянувшись на всю длину, и открыл один глаз, когда они подошли. Не шипел. Это было одобрение.
Баба Нина жила в доме с голубыми ставнями — теми самыми, где сидел рыжий кот. Кот теперь лежал на крыльце, растянувшись на всю длину, и открыл один глаз, когда они подошли. Не шипел. Это было одобрение.
— Заходите, — сказала баба Нина, не спрашивая. Она стояла в дверях с полотенцем на плече — видимо, только что мыла посуду. — Суп есть. Картошка. Не ресторан.
Маша пошла вперёд, привычно, как домой. Ханиэль за ней, неуверенно, стуча каблуками по доскам крыльца. Кот приподнял голову, обнюхал его ботинок, фыркнул — тот же звук, что и у Барды — и снова улёгся.
Внутри было тесно, но не тёмно. Лампочка под потолком, накрытая платком, давала жёлтый, уютный свет. Стол деревянный, покрытый маслом от тысяч обедов. На стене — иконы, фотографии, календарь с лошадьми, остановившийся на марте прошлого года.
— Садитесь, — баба Нина кивнула на скамью у стены. — Маша, ведро за дверью. Мой пока варю.
Маша исчезла в соседней комнате — кухне, судя по запаху лука и сала. Ханиэль остался один. Он сел на скамью, чувствуя, как дерево прогибается под его весом. Человеческий вес. Не ангельский — ангелы не прогибают.
Баба Нина молчала, помешивая что-то в кастрюле. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Ты не ешь. Но сиди — компания. Машке нужна компания. Она одна слишком долго.
— Вы знаете её? — спросил Ханиэль.
— Знаю всех. Кто приходит, кто уходит, кто остаётся. Она пришла весной, после дождя. Сидела на моём крыльце, дрожала. Я дала одеяло. Она сказала: «Спасибо», — и ушла. На следующий день пришла снова. Смыла дорожку. Я дала суп. Так и живём.
Ханиэль смотрел на её спину — сгорбленную, но крепкую. На руки, которые знали свою работу.
— Почему вы помогаете?
Баба Нина обернулась. В её глазах — серых, мутных от возраста — было что-то, что он видел у старых душ там, наверху. Глубина. Простота, которая не проста.
— Потому что могу, — сказала она. — Когда могешь — делаешь. Когда не можешь — молишься. Это всё, что есть.
Маша вернулась с ведром, с мокрыми руками до локтей.
— Я помою, баб Нин, — сказала она. — А потом... можно нам посидеть на крыльце? Он рассказывает. Я слушаю.
— Рассказывает? — баба Нина посмотрела на Ханиэля. — Что рассказывает?
— Про небо, — сказала Маша просто. — Про то, что там.
Баба Нина помолчала. Потом кивнула — не удивлённо, не осуждающе. Просто кивнула.
— На крыльце сидите. Я кота уберу, он места много занимает.
Они сели на крыльце. Кот ушёл в дом, недовольный, но покорный. Маша съела суп быстро, как всегда — привычка голода. Ханиэль держал чашку, чувствуя тепло в ладонях, но не пил. Он чувствовал — пустота между лопатками сжалась до точки. До крошечного, горячего ядра. Не исчезла. Но стала... другой.
Как будто что-то зарождалось.
Глава 8. Восточные ветры
Ночь у бабы Нины оказалась тёплой — небо очистилось после дождя, и звёзды проступили сквозь влажный воздух, как драгоценности через мокрую ткань. Маша уснула на плече Ханиэля, и проснувшись — не помнила, когда прислонилась. Он не двигался всю ночь, боясь разбудить. Теперь смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было то, чего не было раньше: смесь человеческого и нечеловеческого, прощание и начало одновременно.
— Ты светишься, — сказала она, открывая глаза.
— Я знаю.
— Расскажи, — сказала Маша. — Про восточные небеса. Про то, как они видят рай.
Ханиэль кивнул. Он закрыл глаза, чтобы легче было вспоминать — не свои воспоминания, а те, что приходили с небес. Голоса, молитвы, видения тысяч людей, веривших по-другому.
— Начну с индуизма, — сказал он. — Самого древнего. Там нет одного рая — есть много миров. Локи. И ты попадаешь в них в зависимости от своей кармы.
— Карма — это судьба?
— Нет. Это след. Всё, что ты делаешь, оставляет отпечаток. Хорошее — лёгкий, светлый. Плохое — тяжёлый, тёмный. После смерти душа несёт этот груз. И он определяет, куда она пойдёт.
Маша подняла голову. В полумраке склада её глаза казались темнее — не серыми, а стальными.
— Значит, если я делала плохое... Меня накажут?
— Не накажут. Просто... отплатишь. Или переживёшь. Или родишься снова, чтобы исправить. Это не тюрьма. Это школа.
— Школа, из которой нельзя уйти, пока не выучишь.
— Да. Пока не освободишься. Мокша — это конец цикла. Когда карма сгорела, когда нет больше «должен», «нужно», «хочу». Только быть.
Маша помолчала. Дождь усилился, нашёл щель в крыше и стал капать в углу — регулярно, как секундомер.
— А пока — циклы, — сказала она. — Рождение, смерть, снова рождение.
— Сансара. Колесо. Но есть и остановки. Миры, где хорошо. Свarga — небеса Индры. Там сады, музыка, удовольствия. Но это не конец. Это... перерыв. Награда за хорошую карму. Потом — снова рождение, когда карма исчерпана.
— Зачем? — Маша развернулась, легла на спину, смотрела в темноту потолка. — Зачем хорошим людям снова страдать?
— Чтобы научиться. Чтобы стать лучше. Свarga — это удовольствие, но не знание. А знание приходит через опыт. Все виды опыта.
Ханиэль повернул голову. Он видел её профиль — острый подбородок, ресницы, которые моргали редко, задумчиво.
— Есть история, — сказал он. — про царя Бхарату. Он был праведным, достиг Свargи. Наслаждался там тысячи лет. Потом спросил у Индры: «Что дальше?» Индра сказал: «Ты исчерпал свою карму. Теперь — снова на землю». Царь испугался, умолял остаться. Но пришло время.
— И что?
— Он родился оленем. Забыл всё. Потом — кабаном. Потом — человеком, но глупым, невежественным. Потом, через много жизней, встретил мудреца. И тот сказал ему: «Ты был царём. Ты был в раю. Но ты не научился отпускать. Поэтому снова здесь».
Маша закрыла глаза.
— Мораль?
— Не цепляться. Даже за рай. Освобождение — это когда не нужно ни рая, ни ада. Когда всё равно, но не равнодушно.
Она молчала долго.
— Буддизм, — сказала она наконец. — Это другое?
— Похожее, но иначе. Будда не отрицал индуизм — он переосмыслил. Нет души, которая перерождается. Есть поток сознания. Нет богов, которым нужно служить. Есть путь, который нужно пройти самому.
— Нирвана?
— Да. Потухание. Не смерть — прекращение страдания. Когда нет «я», которое страдает. Когда нет желаний, которые не исполнены.
— Это пустота? — Маша вспомнила свою неделю молчания. — Как у меня было?
— Нет. Пустота — это отсутствие. Нирвана — это полнота. Но полнота без границ. Как океан, в котором нет волн — только глубина.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на Ханиэля — прямо, без тени усмешки, которую обычно носила.
— Ты был там? — спросила она. — В нирване? В мокше?
— Я был рядом, — сказал он. — Ангелы — это не те, кто достиг. Это те, кто помогает достигать. Мы видим край, но не пересекаем. Мы... проводники.
— Значит, ты не знаешь, как это?
— Я знаю, как это выглядит со стороны. Знаю, что люди, которые возвращаются — они изменены. Не «лучше» в обычном смысле. Спокойнее. Как будто увидели конец истории и теперь знают: всё будет хорошо, даже когда плохо.
Маша села. Она достала из кармана что-то маленькое — камешек, гладкий, тёмный. Вернула его в ладони, перекатывала.
— Я нашла его на берегу, — сказала она. — После того, как сбежала. Думала: вот он, талисман. Вот он, знак. Потом поняла — это просто камень. Но не выбросила.
— Почему?
— Потому что он мой. Я его выбрала. В мире, где всё решалось за меня — это был мой выбор.
Ханиэль смотрел на камень. Он не светился, не пульсировал. Просто лежал в её ладони, доверчивый, тяжёлый.
— В буддизме есть понятие «таковости», — сказал он. — Принятие вещей такими, какие они есть. Без оценки. Без желания, чтобы было иначе. Твой камень — таковость. Он просто есть. И этого достаточно.
Маша улыбнулась. Не широко — едва заметно. Но он увидел.
— Ты говоришь как книга снова. Но... хорошую книгу. Ту, которую не выбрасываешь.
Дождь начал слабеть. Не кончался — просто уставал, делая передышки между порывами. Сквозь щели в стене просачивался серый свет — вечерний, неопределённый.
— Есть ещё китайские небеса, — сказал Ханиэль. — Тянь. Не место, а порядок. Гармония между небом и землёй. Когда император праведен — урожай хорош, реки не выходят из берегов. Когда нет — бедствия.
— Ответственность, — сказала Маша. — Не личная, а общая.
— Да. И личная тоже. Каждый человек — часть целого. Его действия влияют на всё. Даже маленькие.
Маша подняла камешек на уровне глаз, разглядывала.
— Мои действия, — сказала она. — Я думала, они ничего не значат. Что я — песчинка. Но если я здесь, с тобой, и ты рассказываешь... значит, имеет значение. Моё присутствие.
— Имеет, — сказал Ханиэль. — Больше, чем ты знаешь.
Она опустила камень, спрятала в карман. Встала, подошла к щели в стене, глянула наружу. Дождь рисовал серебряные линии на фоне тёмнеющих деревьев.
— Я голодна, — сказала она. — И хочу спать. Ты сказал, что не умеешь — а я умею, но боюсь. Боюсь снов, кошмаров. Боюсь проснуться, и тебя не будет.
Ханиэль встал. Его ноги затекли, спина ныла от холода. Но он подошёл к ней, встал рядом — не касаясь, но рядом.
— Я буду, — сказал он. — Не знаю, как долго. Но пока могу — я здесь.
Маша повернулась к нему. Она была ниже на голову, и смотрела вверх — прямо ему в глаза.
— Обещай?
— Ангелы не обещают. Но я... Обещаю. Что буду рядом, пока смогу.
Она кивнула. Это было достаточно.
— Тогда пойдём. Бабе Нина даст поесть, если я помою посуду. И... ты можешь рассказывать дальше. Про детей, которые видели рай. Про то, что они говорили.
Маша помыла посуду, и они позавтракали — молча, сосредоточенно, как люди перед долгим путешествием. Баба Нина ничего не спрашивала. Просто дала ещё хлеба, завернула в бумагу, сказала: «Приходите ещё».
Маша посмотрела на Ханиэля.
— Я хочу сегодня, — сказала она. — В интернат. Пока ты здесь. Пока можешь пойти со мной.
— Хорошо, — ответил Ханиэль.
Путь до Красного Бора занял три часа. Автобус, который шёл раз в день, остановился на трассе, и они шли пешком — по просёлку, мимо полей, где созревала гречиха. Маша шла впереди, уверенно, но медленнее, чем обычно. Откладывая. Или готовясь.
— Ты боишься? — спросил Ханиэль.
— Да. Но иначе, чем раньше. Раньше я боялась, что меня заставят остаться. Теперь... боюсь, что они не примут. Что скажут: «Сбежала — и сбежала. Нам не нужны такие».
— Они примут.
— Ты не знаешь.
— Я знаю людей. Я видел тысячи. Те, кто работает с детьми — они не выбирают лёгкий путь. Они остаются, потому что верят. В изменение. Во второй шанс.
Маша кивнула. Она хотела верить.
Интернат оказался не таким, как она описывала — не тюрьмой, не фабрикой. Просто старым зданием, с облупившейся краской, с детскими рисунками на окнах, с запахом стирки и чего-то ещё — надежды, может быть, или усталости.
Маша остановилась у ворот. Ханиэль остановился рядом. Они стояли, и проезжающие машины не замечали их — просто двое, девочка и молодой человек, которые не решаются войти.
— Я помню, — сказала Маша, — как убегала. Ночь, окно в прачечной, которое не закрывалось. Я была такой лёгкой. Такой... пустой. Думала: вот оно, свобода. А оказалось — просто другая клетка. Большая, без стен, но клетка.
— Теперь другое, — сказал Ханиэль.
— Другое. Я иду сама. Не потому что должна. Потому что выбрала.
Она вошла. Он за ней.
Директором оказалась женщина с седой прядью, которую она не прятала — Марина Петровна. Она увидела Машу, замерла, потом подошла. Не кричала. Не ругала. Просто обняла — неожиданно, неуклюже, по-взрослому.
— Мы искали, — сказала она. — Полгода. Потом... перестали. Думали, худшее.
— Я жива, — сказала Маша в её плечо. — Я выбрала иначе. Хочу... закрыть. Правильно.
Марина Петровна отстранилась, посмотрела на неё. Заметила Ханиэля — вопросительно, но не враждебно.
— Это мой друг, — сказала Маша. — Он помог.
— Помог вернуться?
— Помог захотеть вернуться.
Они разговаривали долго. В кабинете, с чаем, который принесла воспитательница — та самая, которая сидела рядом, когда Маша молчала. Она улыбнулась, не удивилась, просто сказала: «Я знала».
Маша рассказала не всё. Не про ангела, не про крылья, не про небеса. Про то, что встретила кого-то, кто слушал. Кто показал, что мир больше, чем она думала. Кто дал ей силу выбрать.
Когда всё было решено — Маша останется на ночь, потом приедет за документами, потом... Потом жизнь — они вышли. В сад за интернатом, где росли яблони, и дети играли в прятки, не замечая их.
— Ты остаёшься? — спросил Ханиэль.
— На ночь. Потом... найду место. Работу, может быть. Учёбу. Не знаю ещё. Но не улицу.
Глава 9. Дети неба
Маша проснулась в чужой кровати — нежёсткой, с запахом стирки и чего-то ещё, чего она не могла назвать. Безопасности, может быть. Или просто чистоты.
Воспитательница, которая сидела рядом с ней, принесла завтрак — кашу, чай, яблоко. Не разговаривала, кроме «доброе утро». Не спрашивала, где пропала, что делала, кто был тот молодой человек.
Маша ела медленно. Каждый кусок — осознанно, как будто вкус был важен. Она думала о Ханиэле и он появился.
— Привет, Ханиэль! — обрадовалась она. — Ты говорил, — напомнила Маша, вытирая губы тыльной стороной ладони, — про детей. Которые видели рай. Расскажи.
Ханиэль по-доброму улыбнулся, они вышли во двор, где стояла яблоня, и он начал свой рассказ.
— Есть книга, — начал он. — Морис Роулингс. «В преддверии загробной жизни». Он собирал истории детей, которые пережили клиническую смерть.
— Например?
— Девочка, четыре года. Операция на сердце. Она очнулась и сказала: «Я видела бабушку.
