— Ты говорил про христианский рай, — напомнила она. — Про мистиков.
— Да. — Он откинул голову, глядя на небо. — Это другое. Не сады, не реки. Это... присутствие.
— Присутствие чего?
— Бога. Непосредственно. Лицом к лицу.
Маша помолчала. Потом спросила, не оборачиваясь:
— Это страшно?
— Для нас — ангелов — нет. Мы созданы для этого. Для людей... это было бы слишком. Как смотреть на солнце вблизи — ослепит. Поэтому есть промежуточные состояния. Чистилище. Небеса. Места, где душа привыкает к свету.
Он сел на перила, осторожно, как будто мог упасть. Тело всё ещё помнило падение.
— В Библии мало описаний рая, — продолжил он. — Откровение Иоанна — город золотой, с двенадцатью вратами, с деревом жизни. Но это символы. Метафоры. Настоящее описание — у мистиков. Тех, кто видел.
— Каких?
— Святая Тереза Авильская. Шестнадцатый век. Она писала о «внутренних замках» — о семи ступенях души, ведущих к Богу. Каждая ступень — это очищение. От страстей, от эгоизма, от желания быть отдельным.
Маша кивнула. Это было похоже на то, что она читала — про психологию, про сознание.
— На последней ступени, — сказал Ханиэль, — происходит «духовный брак». Не физический. Слияние. Душа становится одним целым с Богом, но не теряет себя. Как капля в океане — она вода, но она и капля.
— Это счастье?
— Это... больше. Тереза писала, что это «невыносимая радость». Невыносимая, потому что тело не может её удержать. Она плакала, молилась, теряла сознание — но возвращалась, чтобы рассказать.
Маша посмотрела на воду. Там плыло бревно, на нём сидела черепаха — маленькая, зелёная, совсем не местная.
— А другие? — спросила она. — Кто ещё видел?
— Достоевский. Не святой, но видевший. В «Братьях Карамазовых» — глава «Великий инквизитор». Там Христос возвращается, и инквизитор говорит ему, что люди не хотят свободы. Они хотят чуда, тайны, авторитета. Но в другом месте — в «Идиоте» — есть описание. Мышкин говорит о минуте перед эпилептическим припадком, когда всё становится ясным. «Нет ни времени, ни ничего, — говорит он, — а вместо этого — изобилие».
— Изобилие чего?
— Смысла. Присутствия. Ощущения, что всё на своём месте. Что ты на своём месте.
Маша закрыла глаза. Ветер с реки был прохладным, с запахом дальнего дождя.
— Я чувствовала что-то похожее, — сказала она тихо. — Один раз. Когда мама была ещё жива, но уже очень больна. Я сидела у её кровати, она спала, и я... не боялась. Не грустила. Было просто... тихо. Правильно. Даже несмотря на всё.
Ханиэль смотрел на неё. На её лицо, которое стало мягче — не моложе, нет. Просто... менее защищённое.
— Это было прикосновение, — сказал он. — Небольшое. Кусочек того, что ждёт.
— Ты уверен?
— Я уверен, что это было реально. Что это не случайность.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на него — прямо, без уклонения.
— Расскажи про тех, кто возвращался, — попросила она. — После смерти. Клиническая смерть — это же то, о чём все говорят. Туннель, свет, покойные родственники.
Ханиэль кивнул. Это было следующее — логичное, неизбежное. Но он чувствовал, что должен быть осторожен. Эти истории были... сложными.
— Это отдельная глава, — сказал он. — Но сейчас — кратко. Да, люди видят. Туннель — это переход. Свет — это присутствие, которое не ослепляет, потому что ты уже не в теле. Родственники — это те, кто встречает. Но не всегда.
— Не всегда?
— Иногда видят сад. Иногда — библиотеку. Иногда — просто свет и тишину. Зависит от того, что человек готов принять. Что он может понять.
Маша спрыгнула с перил. Она пошла по мосту, к середине, где доски были самыми старыми — прогибались под ногами, но держали.
— А те, кто не видел ничего? — крикнула она, оборачиваясь. — Кто просто... выключился и включился?
— Они тоже видели, — сказал Ханиэль, идя за ней. — Но не помнят. Защитный механизм. Или... не время.
Они стояли в середине моста. Река текла под ними, широкая, неторопливая. Где-то вдали лаяла собака, и эхо разносилось по воде.
— Я боялась смерти, — сказала Маша. — Сначала — когда мама умирала. Потом — когда сама осталась одна. Сейчас... не знаю. Иногда кажется, что это выход. Иногда — что это предательство.
— Предательство кого?
— Всех, кто был до меня. Мамы, папы, бабушки. Они боролись, а я просто... сдамся?
Ханиэль подошёл ближе. Он почувствовал запах её волос — не шампунь, нет. Просто вода, мыло, что-то травяное.
— Борьба — это не всегда храбрость, — сказал он. — Иногда это страх. Страх отпустить. А отпускание... это тоже храбрость. Но другая.
Маша посмотрела на него. В её глазах были слёзы — не падающие, просто стоящие, делая серое золотистым.
— Ты говоришь как книга, — сказала она. — Как та, что я читала в библиотеке. «Мистицизм Востока и Запада». Я не всё понимала, но запомнила: «Бог есть любовь, и кто пребывает в любви, тот пребывает в Боге».
— Это из Евангелия, — сказал Ханиэль. — Первая послание Иоанна.
— Я не знала. Думала, это философия.
— Философия и теология — это соседи. Иногда заходят друг к другу в гости.
Маша рассмеялась. Впервые — громко, непринуждённо. Смех разнёсся по реке, и где-то в камышах вспорхнула птица.
— Ладно, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я голодна. И хочу продолжать. Но сначала — еда. Настоящая, не булочки.
— У тебя есть деньги?
— Немного. Нахожу. Иногда мою посуду в кафе, мне дают обед.
— Я могу...
— Нет, — перебила она. — Ты — мой гость. Я тебя пригласила. Значит, я угощаю. Или мы вместе находим сп
особ.
Она пошла к концу моста, к той стороне города, где Ханиэль ещё не был. Он пошёл за ней, и вдруг почувствовал — лёгкое, почти незаметное — что пустота между лопатками стала меньше. Не исчезла. Но... смягчилась.
Как будто что-то начинало расти.
Та сторона Листопада оказалась странной — не старой, как Речная, и не центральной, как Клённая. Здесь были гаражи, заборы с выцветшей рекламой, деревья, которые посадили и забыли. Маша шла уверенно, но медленнее, чем обычно — откладывая, или готовясь.
— Здесь живёт дядя Коля, — сказала она, кивая на гараж с приоткрытыми воротами. — Он чинит часы. Старинные, которые не ходят. Говорит, время — это не механизм, это обещание.
— Обещание чего?
— Что всё пройдёт. Что завтра будет другое.
Они прошли мимо. Внутри гаража сидел мужчина в очках с лупой на лбу, и Ханиэль увидел, как тот поднял голову, посмотрел на Машу, кивнул. Не улыбнулся, не махнул. Просто кивнул — признание, что она здесь, что она реальна.
— Он знает тебя?
— Знает всех. Но не лезет. Я приносила ему грибы с прошлогоднего урожая — он платил больше, чем на рынке. Сказал: «За честность».
Они свернули во двор, где стоял старый дом — не жилой, судя по заколоченным окнам. Но крыльцо было чистым, и на нём сидела кошка — чёрная, с белым пятном на груди, как фартук.
— Это библиотека, — сказала Маша. — Настоящая, городская. Но она работает только три дня в неделю. Сегодня — закрыто.
Она подошла к окну, заглянула в щель между досками.
— Я брала отсюда книги, — сказала она тихо. — Когда только сбежала. Ночью, через окно в подсобке. Оно не закрывалось.
— Тебя не ловили?
— Ловили. Но библиотекарша — Людмила Петровна — она... не выгнала. Оставила чай на подоконнике. Письмо: «Бери, но возвращай. Или передавай дальше».
— Она знала, что ты беспризорная?
— Знала. Но не сдавала. Не пыталась «спасти». Просто... давала читать.
Ханиэль посмотрел на дом. На заколоченные окна, на кошку, которая умывалась, не обращая на них внимания.
— Это тоже рай, — сказал он. — Маленький. Кусочек.
Маша кивнула. Она достала из кармана что-то — кусок хлеба, завёрнутый в бумагу — и положила на крыльцо. Кошка подошла, понюхала, принялась есть.
— На случай, если Людмила Петровна придёт, — объяснила Маша. — Она кормит её. Когда помнит.
Они пошли дальше. Дворы сменялись переулками, переулки — тропинками, которые знала только Маша. Ханиэль потерял ориентиры — не боялся, просто отмечал, как город становился другим, когда отходишь от главных улиц. Живым, но не дружелюбным. Нейтральным.
— Я хочу показать тебе кое-что, — сказала Маша. — Но сначала — еда. Я знаю место.
Местом оказался двор за пекарней. Маша постучала в заднюю дверь — особенно, два коротких, один длинный. Дверь приоткрылась, и Ханиэль увидел женщину в муке — лицо, фартук, руки.
— Машенька, — сказала женщина. Не удивлённо, не радостно. Просто констатируя. — Опять промокла.
— Опять, — согласилась Маша.
— И привела друга.
— Друга.
Женщина посмотрела на Ханиэля. Прищурилась — оценивая, не осуждая.
— Парень худой. Ешьте, что есть. Булки со вчерашнего дня, к чаю не подходят. Но сытные.
Она протянула пакет. Маша взяла, поблагодарила — не словами, взглядом. Дверь закрылась.
— Она не спросила, кто ты, — сказал Ханиэль.
— Она не спрашивает. Она даёт. Если видит, что нужно.
Они сели на пенёк во дворе — за пекарней, за мусорными баками, но в тени, в тишине. Маша достала булки — тяжёлые, с маком, с корочкой, которая ломалась, а не резалась.
— Это Листопад, — сказала она, откусывая. — Не тот, что на открытках. Настоящий.
— Я вижу, — сказал Ханиэль.
— И что ты видишь?
Он думал. Жевал — уже автоматически, уже понимая, как это работает. Смотрел на двор, на пекарню, на Машу.
— Вижу, что город — это не дома. Это люди, которые дают, не спрашивая. Которые знают, не лезут. Которые... присутствуют.
Маша кивнула. Это было точное описание.
— Баба Нина, дядя Коля, Людмила Петровна, тётя Галя из пекарни. Они не спасают. Они просто... не мешают. Иногда помогают. Это редкость.
— Почему?
— Потому что большинство хочет «спасти». Забрать в интернат, отдать в органы, сделать «как надо». А эти... они доверяют. Думают, что я сама знаю, что мне нужно.
— Знаешь?
Маша помолчала. Она съела последний кусок булки, запила его водой из фонтанчика у забора.
— Сейчас — да. Знаю. Нужно быть здесь. С тобой. Слушать.
Она посмотрела на небо. Солнце клонилось к закату, становясь оранжевым, тяжёлым.
— А потом — не знаю. Но сейчас — это мой выбор. И это... важно.
Ханиэль кивнул. Он чувствовал — пустота между лопатками пульсировала. Не болела — пульсировала. Как сердце, которое училось биться.
— Я хочу показать тебе то место, — сказала Маша. — То самое. Но сначала — нужно подготовиться.
— К чему?
— К тому, что я там расскажу. Это... важно. Для меня.
Они пошли. Маша вела его через дворы, через лазейки, через места, где заборы были сломаны, где росли крапива и чертополох. Листопад менялся — становился диким, неухоженным, настоящим.
И вдруг — открытость. Поле, холмы, небо. Они вышли на окраину, и Ханиэль увидел: город лежал внизу, как игрушка, с дымом из труб, с крышами, с рекой, которая блестела вечерним светом.
— Здесь, — сказала Маша.
Это был карьер. Старый, заброшенный, заросший травой и молодыми деревьями. Внизу — озеро, неглубокое, зелёное от водорослей. Вокруг — стены песчаника, слоистые, розоватые. И тишина. Полная, обволакивающая.
— Я нашла его случайно, — сказала Маша, сидя на краю. — Когда сбежала. Думала — спрятаться. А оказалось... место. Моё.
Ханиэль сел рядом. Ноги свисали над обрывом — метра три, не больше. Но достаточно, чтобы чувствовать высоту.
— Здесь я разговариваю, — сказала она. — С мамой. С папой. С бабушкой. Они не отвечают, но я знаю — они слышат. Здесь я могу плакать. Здесь я могу молчать. Никто не найдёт.
Она посмотрела на него. В её глазах было то, что он видел вчера — вера, но теперь она была острее, опаснее. Доверие.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — Потому что ты... ты первый, кому я показываю. Первый, кто здесь со мной.
Ханиэль кивнул. Он не знал, что сказать — человеческие слова были маленькими, тусклыми для этого. Он просто сидел, присутствовал, был.
— Ты говорил, — начала Маша, — что ангелы присматривают за радостью. Что ты — Ханиэль — присматриваешь. Я думала об этом. Всю ночь.
Она повернулась к нему полностью. Сидела близко — колени почти касались.
— Я не радостная, — сказала она. — Я злая, грустная, уставшая. Но когда ты рядом... я чувствую что-то. Не радость — нет. Но... возможность. Что радость может быть. Это... это твоя работа?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он не задавал себе — там, наверху, где всё было ясно. Здесь, в плоти, в этом карьере, рядом с этой девочкой — всё было сложнее.
— Я не знаю, — сказал он. — Раньше я знал. Радость — это когда молитва искренняя, когда благодарность настоящая, когда любовь... чистая. Я чувствовал это и... Подкреплял. Не создавал — нет. Помогал увидеть.
— А сейчас?
— Сейчас я чувствую другое. Я чувствую твою боль. И я не могу её убрать. Но я могу... быть с ней. Это не то же самое, но это тоже важно?
Маша кивнула. Она протянула руку — медленно, как кошка, которая решает, доверять ли. Дотронулась до его пальцев. Потом взяла ладонь в ладонь.
— Этого достаточно, — сказала она. — Пока.
Они сидели молча. Озеро дышало внизу — испарение, запах ила, что-то птичье в камышах. Мир жил своей жизнью, не зная о них.
— Есть история, — начал он, — про мальчика. Четыре года. Утонул в бассейне. Врачи не смогли реанимировать — десять минут без дыхания. Потом — чудо. Он очнулся и сказал: «Я был у бабушки. Она сказала, что мне нужно вернуться, потому что мама плачет».
— Он помнил?
— Всё. Цвета, запахи, голос бабушки — она умерла за год до этого. Он описал платье, которое она носила на похоронах. Он не мог это знать.
Маша закрыла глаза. Она представляла — мальчик, бабушка, свет.
— Он хотел остаться?
— Сначала да. Но потом увидел маму — через какое-то окно, как экран. И понял, что ей больно. И вернулся.
— Ради неё.
— Ради любви. Это... единственная причина, по которой возвращаются. Если есть кому нужен.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на Ханиэля — долго, пристально.
— Ты вернулся? — спросила она. — Ты же упал. Ты не мог вернуться сам. Значит... кто-то тебя вернул? Или ты ещё не уходил окончательно?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он задавал себе постоянно.
— Я не знаю, — сказал он честно. — Я помню свет. Помню, что меня оттолкнуло — или привлекло сюда. Помню выбор, который я не осознавал. И... я помню тебя. Ещё до того, как увидел.
Маша напряглась.
— Что это значит?
— Я знал, что найду кого-то. Что нужно будет рассказать. Что это... важно. Но не знал, кто. Не знал, где.
Она смотрела на него. Дождь начал стучать по крыше — редко сначала, потом чаще, потом непрерывным шумом.
— Это страшно, — сказала она. — Думать, что кто-то знал о тебе до того, как ты родился. Что всё предрешено.
— Не предрешено, — сказал Ханиэль. — Предназначено. Это разные вещи. Предрешено — значит, нет выбора. Предназначено — значит, есть цель. Но путь... путь ты выбираешь сам.
Маша задумалась. Она потянула одеяло, накрыла ноги — Ханиэлю тоже досталось немного, ткань касалась его бедра.
— Я выбирала, — сказала она. — Сбежать из интерната. Идти с тобой. Слушать. Это... мои выборы?
— Да.
— И если бы я выбрала иначе?
— Ты бы не была здесь. Но была бы где-то ещё. И тоже имела бы цель. Просто другую.
Маша кивнула. Это было... принятие. Не полное, не окончательное. Но начало.
— Расскажи ещё, — сказала она. — Про восточные небеса. Про то, что ты обещал. Пока дождь не кончится.
Ханиэль слушал дождь. Он был разным — то глухим, то звонким, где капли находили металл или пластик. Музыка, которую люди не замечали, но которая всегда была.
— Да. — Он откинул голову, глядя на небо. — Это другое. Не сады, не реки. Это... присутствие.
— Присутствие чего?
— Бога. Непосредственно. Лицом к лицу.
Маша помолчала. Потом спросила, не оборачиваясь:
— Это страшно?
— Для нас — ангелов — нет. Мы созданы для этого. Для людей... это было бы слишком. Как смотреть на солнце вблизи — ослепит. Поэтому есть промежуточные состояния. Чистилище. Небеса. Места, где душа привыкает к свету.
Он сел на перила, осторожно, как будто мог упасть. Тело всё ещё помнило падение.
— В Библии мало описаний рая, — продолжил он. — Откровение Иоанна — город золотой, с двенадцатью вратами, с деревом жизни. Но это символы. Метафоры. Настоящее описание — у мистиков. Тех, кто видел.
— Каких?
— Святая Тереза Авильская. Шестнадцатый век. Она писала о «внутренних замках» — о семи ступенях души, ведущих к Богу. Каждая ступень — это очищение. От страстей, от эгоизма, от желания быть отдельным.
Маша кивнула. Это было похоже на то, что она читала — про психологию, про сознание.
— На последней ступени, — сказал Ханиэль, — происходит «духовный брак». Не физический. Слияние. Душа становится одним целым с Богом, но не теряет себя. Как капля в океане — она вода, но она и капля.
— Это счастье?
— Это... больше. Тереза писала, что это «невыносимая радость». Невыносимая, потому что тело не может её удержать. Она плакала, молилась, теряла сознание — но возвращалась, чтобы рассказать.
Маша посмотрела на воду. Там плыло бревно, на нём сидела черепаха — маленькая, зелёная, совсем не местная.
— А другие? — спросила она. — Кто ещё видел?
— Достоевский. Не святой, но видевший. В «Братьях Карамазовых» — глава «Великий инквизитор». Там Христос возвращается, и инквизитор говорит ему, что люди не хотят свободы. Они хотят чуда, тайны, авторитета. Но в другом месте — в «Идиоте» — есть описание. Мышкин говорит о минуте перед эпилептическим припадком, когда всё становится ясным. «Нет ни времени, ни ничего, — говорит он, — а вместо этого — изобилие».
— Изобилие чего?
— Смысла. Присутствия. Ощущения, что всё на своём месте. Что ты на своём месте.
Маша закрыла глаза. Ветер с реки был прохладным, с запахом дальнего дождя.
— Я чувствовала что-то похожее, — сказала она тихо. — Один раз. Когда мама была ещё жива, но уже очень больна. Я сидела у её кровати, она спала, и я... не боялась. Не грустила. Было просто... тихо. Правильно. Даже несмотря на всё.
Ханиэль смотрел на неё. На её лицо, которое стало мягче — не моложе, нет. Просто... менее защищённое.
— Это было прикосновение, — сказал он. — Небольшое. Кусочек того, что ждёт.
— Ты уверен?
— Я уверен, что это было реально. Что это не случайность.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на него — прямо, без уклонения.
— Расскажи про тех, кто возвращался, — попросила она. — После смерти. Клиническая смерть — это же то, о чём все говорят. Туннель, свет, покойные родственники.
Ханиэль кивнул. Это было следующее — логичное, неизбежное. Но он чувствовал, что должен быть осторожен. Эти истории были... сложными.
— Это отдельная глава, — сказал он. — Но сейчас — кратко. Да, люди видят. Туннель — это переход. Свет — это присутствие, которое не ослепляет, потому что ты уже не в теле. Родственники — это те, кто встречает. Но не всегда.
— Не всегда?
— Иногда видят сад. Иногда — библиотеку. Иногда — просто свет и тишину. Зависит от того, что человек готов принять. Что он может понять.
Маша спрыгнула с перил. Она пошла по мосту, к середине, где доски были самыми старыми — прогибались под ногами, но держали.
— А те, кто не видел ничего? — крикнула она, оборачиваясь. — Кто просто... выключился и включился?
— Они тоже видели, — сказал Ханиэль, идя за ней. — Но не помнят. Защитный механизм. Или... не время.
Они стояли в середине моста. Река текла под ними, широкая, неторопливая. Где-то вдали лаяла собака, и эхо разносилось по воде.
— Я боялась смерти, — сказала Маша. — Сначала — когда мама умирала. Потом — когда сама осталась одна. Сейчас... не знаю. Иногда кажется, что это выход. Иногда — что это предательство.
— Предательство кого?
— Всех, кто был до меня. Мамы, папы, бабушки. Они боролись, а я просто... сдамся?
Ханиэль подошёл ближе. Он почувствовал запах её волос — не шампунь, нет. Просто вода, мыло, что-то травяное.
— Борьба — это не всегда храбрость, — сказал он. — Иногда это страх. Страх отпустить. А отпускание... это тоже храбрость. Но другая.
Маша посмотрела на него. В её глазах были слёзы — не падающие, просто стоящие, делая серое золотистым.
— Ты говоришь как книга, — сказала она. — Как та, что я читала в библиотеке. «Мистицизм Востока и Запада». Я не всё понимала, но запомнила: «Бог есть любовь, и кто пребывает в любви, тот пребывает в Боге».
— Это из Евангелия, — сказал Ханиэль. — Первая послание Иоанна.
— Я не знала. Думала, это философия.
— Философия и теология — это соседи. Иногда заходят друг к другу в гости.
Маша рассмеялась. Впервые — громко, непринуждённо. Смех разнёсся по реке, и где-то в камышах вспорхнула птица.
— Ладно, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я голодна. И хочу продолжать. Но сначала — еда. Настоящая, не булочки.
— У тебя есть деньги?
— Немного. Нахожу. Иногда мою посуду в кафе, мне дают обед.
— Я могу...
— Нет, — перебила она. — Ты — мой гость. Я тебя пригласила. Значит, я угощаю. Или мы вместе находим сп
особ.
Она пошла к концу моста, к той стороне города, где Ханиэль ещё не был. Он пошёл за ней, и вдруг почувствовал — лёгкое, почти незаметное — что пустота между лопатками стала меньше. Не исчезла. Но... смягчилась.
Как будто что-то начинало расти.
Глава 7. За порогом
Та сторона Листопада оказалась странной — не старой, как Речная, и не центральной, как Клённая. Здесь были гаражи, заборы с выцветшей рекламой, деревья, которые посадили и забыли. Маша шла уверенно, но медленнее, чем обычно — откладывая, или готовясь.
— Здесь живёт дядя Коля, — сказала она, кивая на гараж с приоткрытыми воротами. — Он чинит часы. Старинные, которые не ходят. Говорит, время — это не механизм, это обещание.
— Обещание чего?
— Что всё пройдёт. Что завтра будет другое.
Они прошли мимо. Внутри гаража сидел мужчина в очках с лупой на лбу, и Ханиэль увидел, как тот поднял голову, посмотрел на Машу, кивнул. Не улыбнулся, не махнул. Просто кивнул — признание, что она здесь, что она реальна.
— Он знает тебя?
— Знает всех. Но не лезет. Я приносила ему грибы с прошлогоднего урожая — он платил больше, чем на рынке. Сказал: «За честность».
Они свернули во двор, где стоял старый дом — не жилой, судя по заколоченным окнам. Но крыльцо было чистым, и на нём сидела кошка — чёрная, с белым пятном на груди, как фартук.
— Это библиотека, — сказала Маша. — Настоящая, городская. Но она работает только три дня в неделю. Сегодня — закрыто.
Она подошла к окну, заглянула в щель между досками.
— Я брала отсюда книги, — сказала она тихо. — Когда только сбежала. Ночью, через окно в подсобке. Оно не закрывалось.
— Тебя не ловили?
— Ловили. Но библиотекарша — Людмила Петровна — она... не выгнала. Оставила чай на подоконнике. Письмо: «Бери, но возвращай. Или передавай дальше».
— Она знала, что ты беспризорная?
— Знала. Но не сдавала. Не пыталась «спасти». Просто... давала читать.
Ханиэль посмотрел на дом. На заколоченные окна, на кошку, которая умывалась, не обращая на них внимания.
— Это тоже рай, — сказал он. — Маленький. Кусочек.
Маша кивнула. Она достала из кармана что-то — кусок хлеба, завёрнутый в бумагу — и положила на крыльцо. Кошка подошла, понюхала, принялась есть.
— На случай, если Людмила Петровна придёт, — объяснила Маша. — Она кормит её. Когда помнит.
Они пошли дальше. Дворы сменялись переулками, переулки — тропинками, которые знала только Маша. Ханиэль потерял ориентиры — не боялся, просто отмечал, как город становился другим, когда отходишь от главных улиц. Живым, но не дружелюбным. Нейтральным.
— Я хочу показать тебе кое-что, — сказала Маша. — Но сначала — еда. Я знаю место.
Местом оказался двор за пекарней. Маша постучала в заднюю дверь — особенно, два коротких, один длинный. Дверь приоткрылась, и Ханиэль увидел женщину в муке — лицо, фартук, руки.
— Машенька, — сказала женщина. Не удивлённо, не радостно. Просто констатируя. — Опять промокла.
— Опять, — согласилась Маша.
— И привела друга.
— Друга.
Женщина посмотрела на Ханиэля. Прищурилась — оценивая, не осуждая.
— Парень худой. Ешьте, что есть. Булки со вчерашнего дня, к чаю не подходят. Но сытные.
Она протянула пакет. Маша взяла, поблагодарила — не словами, взглядом. Дверь закрылась.
— Она не спросила, кто ты, — сказал Ханиэль.
— Она не спрашивает. Она даёт. Если видит, что нужно.
Они сели на пенёк во дворе — за пекарней, за мусорными баками, но в тени, в тишине. Маша достала булки — тяжёлые, с маком, с корочкой, которая ломалась, а не резалась.
— Это Листопад, — сказала она, откусывая. — Не тот, что на открытках. Настоящий.
— Я вижу, — сказал Ханиэль.
— И что ты видишь?
Он думал. Жевал — уже автоматически, уже понимая, как это работает. Смотрел на двор, на пекарню, на Машу.
— Вижу, что город — это не дома. Это люди, которые дают, не спрашивая. Которые знают, не лезут. Которые... присутствуют.
Маша кивнула. Это было точное описание.
— Баба Нина, дядя Коля, Людмила Петровна, тётя Галя из пекарни. Они не спасают. Они просто... не мешают. Иногда помогают. Это редкость.
— Почему?
— Потому что большинство хочет «спасти». Забрать в интернат, отдать в органы, сделать «как надо». А эти... они доверяют. Думают, что я сама знаю, что мне нужно.
— Знаешь?
Маша помолчала. Она съела последний кусок булки, запила его водой из фонтанчика у забора.
— Сейчас — да. Знаю. Нужно быть здесь. С тобой. Слушать.
Она посмотрела на небо. Солнце клонилось к закату, становясь оранжевым, тяжёлым.
— А потом — не знаю. Но сейчас — это мой выбор. И это... важно.
Ханиэль кивнул. Он чувствовал — пустота между лопатками пульсировала. Не болела — пульсировала. Как сердце, которое училось биться.
— Я хочу показать тебе то место, — сказала Маша. — То самое. Но сначала — нужно подготовиться.
— К чему?
— К тому, что я там расскажу. Это... важно. Для меня.
Они пошли. Маша вела его через дворы, через лазейки, через места, где заборы были сломаны, где росли крапива и чертополох. Листопад менялся — становился диким, неухоженным, настоящим.
И вдруг — открытость. Поле, холмы, небо. Они вышли на окраину, и Ханиэль увидел: город лежал внизу, как игрушка, с дымом из труб, с крышами, с рекой, которая блестела вечерним светом.
— Здесь, — сказала Маша.
Это был карьер. Старый, заброшенный, заросший травой и молодыми деревьями. Внизу — озеро, неглубокое, зелёное от водорослей. Вокруг — стены песчаника, слоистые, розоватые. И тишина. Полная, обволакивающая.
— Я нашла его случайно, — сказала Маша, сидя на краю. — Когда сбежала. Думала — спрятаться. А оказалось... место. Моё.
Ханиэль сел рядом. Ноги свисали над обрывом — метра три, не больше. Но достаточно, чтобы чувствовать высоту.
— Здесь я разговариваю, — сказала она. — С мамой. С папой. С бабушкой. Они не отвечают, но я знаю — они слышат. Здесь я могу плакать. Здесь я могу молчать. Никто не найдёт.
Она посмотрела на него. В её глазах было то, что он видел вчера — вера, но теперь она была острее, опаснее. Доверие.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — Потому что ты... ты первый, кому я показываю. Первый, кто здесь со мной.
Ханиэль кивнул. Он не знал, что сказать — человеческие слова были маленькими, тусклыми для этого. Он просто сидел, присутствовал, был.
— Ты говорил, — начала Маша, — что ангелы присматривают за радостью. Что ты — Ханиэль — присматриваешь. Я думала об этом. Всю ночь.
Она повернулась к нему полностью. Сидела близко — колени почти касались.
— Я не радостная, — сказала она. — Я злая, грустная, уставшая. Но когда ты рядом... я чувствую что-то. Не радость — нет. Но... возможность. Что радость может быть. Это... это твоя работа?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он не задавал себе — там, наверху, где всё было ясно. Здесь, в плоти, в этом карьере, рядом с этой девочкой — всё было сложнее.
— Я не знаю, — сказал он. — Раньше я знал. Радость — это когда молитва искренняя, когда благодарность настоящая, когда любовь... чистая. Я чувствовал это и... Подкреплял. Не создавал — нет. Помогал увидеть.
— А сейчас?
— Сейчас я чувствую другое. Я чувствую твою боль. И я не могу её убрать. Но я могу... быть с ней. Это не то же самое, но это тоже важно?
Маша кивнула. Она протянула руку — медленно, как кошка, которая решает, доверять ли. Дотронулась до его пальцев. Потом взяла ладонь в ладонь.
— Этого достаточно, — сказала она. — Пока.
Они сидели молча. Озеро дышало внизу — испарение, запах ила, что-то птичье в камышах. Мир жил своей жизнью, не зная о них.
— Есть история, — начал он, — про мальчика. Четыре года. Утонул в бассейне. Врачи не смогли реанимировать — десять минут без дыхания. Потом — чудо. Он очнулся и сказал: «Я был у бабушки. Она сказала, что мне нужно вернуться, потому что мама плачет».
— Он помнил?
— Всё. Цвета, запахи, голос бабушки — она умерла за год до этого. Он описал платье, которое она носила на похоронах. Он не мог это знать.
Маша закрыла глаза. Она представляла — мальчик, бабушка, свет.
— Он хотел остаться?
— Сначала да. Но потом увидел маму — через какое-то окно, как экран. И понял, что ей больно. И вернулся.
— Ради неё.
— Ради любви. Это... единственная причина, по которой возвращаются. Если есть кому нужен.
Маша открыла глаза. Она посмотрела на Ханиэля — долго, пристально.
— Ты вернулся? — спросила она. — Ты же упал. Ты не мог вернуться сам. Значит... кто-то тебя вернул? Или ты ещё не уходил окончательно?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он задавал себе постоянно.
— Я не знаю, — сказал он честно. — Я помню свет. Помню, что меня оттолкнуло — или привлекло сюда. Помню выбор, который я не осознавал. И... я помню тебя. Ещё до того, как увидел.
Маша напряглась.
— Что это значит?
— Я знал, что найду кого-то. Что нужно будет рассказать. Что это... важно. Но не знал, кто. Не знал, где.
Она смотрела на него. Дождь начал стучать по крыше — редко сначала, потом чаще, потом непрерывным шумом.
— Это страшно, — сказала она. — Думать, что кто-то знал о тебе до того, как ты родился. Что всё предрешено.
— Не предрешено, — сказал Ханиэль. — Предназначено. Это разные вещи. Предрешено — значит, нет выбора. Предназначено — значит, есть цель. Но путь... путь ты выбираешь сам.
Маша задумалась. Она потянула одеяло, накрыла ноги — Ханиэлю тоже досталось немного, ткань касалась его бедра.
— Я выбирала, — сказала она. — Сбежать из интерната. Идти с тобой. Слушать. Это... мои выборы?
— Да.
— И если бы я выбрала иначе?
— Ты бы не была здесь. Но была бы где-то ещё. И тоже имела бы цель. Просто другую.
Маша кивнула. Это было... принятие. Не полное, не окончательное. Но начало.
— Расскажи ещё, — сказала она. — Про восточные небеса. Про то, что ты обещал. Пока дождь не кончится.
Ханиэль слушал дождь. Он был разным — то глухим, то звонким, где капли находили металл или пластик. Музыка, которую люди не замечали, но которая всегда была.
