Потом Маша повела его дальше — по Клённой улице, мимо закрытого магазина «Всё для дома», мимо библиотеки с вывеской «Открыто», хотя двери были заперты, мимо дома с голубыми ставнями, где на подоконнике сидел рыжий кот и смотрел на них свысока.
— Это весь Листопад, — сказала она, когда они вернулись к кафе. — Кругом за час. Меньше, если не останавливаться.
— Мы останавливались, — напомнил Ханиэль.
— Да. Ты спрашивал про дома, про людей, про то, почему здесь так тихо. Ты спрашиваешь много.
— Мне нужно понять, — сказал он. — Это важно.
Маша посмотрела на небо. Тучи разошлись, показывая полоску света — уже не серого, но ещё не золотого. Переходный цвет, как всё в этом городе.
— Ты говорил, — начала она медленно, — что ангелы присматривают за радостью. Это правда?
— Да.
— А что такое радость? Для ангела?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он задавал себе много раз — там, наверху, где радость была как воздух, незаметной, но необходимой. Но здесь, в плоти...
— Это когда кто-то находит то, что искал, — сказал он наконец. — Не всё. Но кусочек. Достаточный, чтобы идти дальше.
Маша кивнула. Она села на ступеньку кафе — сухую, под навесом — и прижала колени к груди. Поза, в которой он её нашёл.
— А ты нашёл? — спросила она. — Свой кусочек?
Ханиэль сел рядом. Не так близко, чтобы касаться, но близко достаточно, чтобы слышать её дыхание.
— Сейчас, — сказал он, — я думаю, что ищу.
Дверь кафе приоткрылась, и на пороге появился кот — старый, рыжий, с клочком шерсти на ухе. Он посмотрел на Машу, на Ханиэля, на булочку в её руке.
— Барда, — сказала она тихо. — Я говорила.
Кот подошёл, не спеша. Он обнюхал руку Ханиэля, фыркнул — одобрительно или презрительно, невозможно было понять — и улёгся у ног Маши, ожидая своей доли.
— Он тебя принял, — сказала она, удивлённая. — Обычно он шипит на чужих.
Ханиэль посмотрел на кота, на девочку, на город, который вокруг них просыпался после дождя — медленно, неспешно, как всё здесь.
— Может, он чувствует, — сказал он, — что я тоже чужой. Но не враг.
Маша отломила кусок булочки и бросила коту. Тот поймал его лапой, прежде чем коснулся земли, и принялся есть с деловитым видом старого моряка.
— Оставайся здесь, в городе — сказала Маша, не глядя на Ханиэля. — На ночь. Под мостом сухо, если ветер с запада. Завтра... завтра расскажешь мне про небо. Про то, что ты помнишь.
— А ты расскажешь мне про Листопад? — спросил он. — Про то, что я не увидел?
Она улыбнулась — впервые по-настоящему, с уголками губ и лёгким морщинками в уголках глаз.
— Договорились. Но сначала — небо. Я хочу знать, что там. Вдруг я никогда не увижу.
Ханиэль хотел сказать, что она увидит. Что все видят, рано или поздно. Но это было бы ложью — или, хуже, пустым обещанием. Он не знал её судьбы. Он не знал даже своей.
— Я расскажу, — сказал он вместо этого. — Всё, что помню и знаю.
Маша кивнула. Она погладила Барду по голове, и тот замурлыкал — громко, небрежно, по-кошачьи.
— Тогда завтра. А сейчас мне нужно найти место на ночь. И тебе тоже.
Она встала, отряхнула джинсы — снова бесполезно — и куда-то пошла, не оглядываясь.
Вечерело, и Листопад готовился к ночи — зажигались окна, пахло ужином и дымом, где-то лаяла собака. Обычный вечер в обычном городке.
Но для Ханиэля это было началом. Он не знал, но чувствовал, что упал не случайно. Что эта девочка, этот мост, этот дождливый день были частью чего-то большего.
Он только не знал ещё, чего именно.
Ночь под мостом оказалась такой, как обещала Маша — сухой, если не считать влаги, которая висела в воздухе, просачивалась в кости, делала одежду тяжелее. Ханиэль лежал на картоне, который нашёл у мусорных баков за автобусной остановкой, и смотрел на балки моста. Они были старыми, пропитанными смолой и временем, и пахли тем, чем пахнут все старые деревянные вещи — устойчивостью, упрямством, отказом умирать.
Он не спал. Тело требовало, но он не умел. Глаза закрывались, мышцы расслаблялись, но сознание оставалось на поверхности — как пробка на воде. Раньше не было нужды во сне. Было присутствие, непрерывное и полное. Теперь — разрыв, пустота, неумение.
За рекой пели лягушки. Где-то вдали — редкие машины, проезжающие трассы, которую не видно, но слышно. И шелест — листьев, воды, ночи. Листопад действительно шумел листьями, даже когда они ещё не падали.
Ханиэль думал о Маше. О том, как она села рядом, не спросив разрешения и не предложив помощь. Как будто присутствие рядом было само собой разумеющимся — или совсем неважным. Она не боялась его. Это было... необычно. Люди обычно боялись, когда чувствовали что-то чужое. А она просто села и стала есть булочку.
Ханиэль, подумал он про себя. Присматривающий за радостью.
Имя звучало иначе здесь. На небе оно было... функцией. Описанием. Здесь — оно было связью. С тем, кем он был. С тем, чему служил. И с тем, что потерял, упав.
Он попробовал вспомнить — как это, быть там. Но память ускользала, как рыба в руке. Остались только ощущения. Свет, который не слепит. Присутствие, которое не давит. Любовь, которая не требует.
И крылья. Он помнил крылья — не как часть тела, а как состояние. Возможность быть там, где нужно. Двигаться не через пространство, а через намерение.
Теперь их не было. Только лопатки, которые ныли при движении, и кожа, которая помнила, что должно быть иначе.
Утро пришло серое, влажное. Ханиэль встал, когда услышал шаги на мосту — тяжёлые, уверенные, чужие. Он отошёл в тень, под опору, и ждал. Мимо прошёл мужчина в резиновых сапогах, с удочками, бормоча что-то про погоду. Не заметил.
Когда шаги стихли, Ханиэль вышел на свет. Река была спокойнее, мутная, несущая листья и мусор. Город просыпался — дымок из труб, свет в окнах, звон велосипедного звонка где-то на Клённой.
И она была там, у кафе. Сидела на том же месте, где они сидели вчера, но сейчас ступеньки были сухими. У неё на коленях лежала книга — толстая, с потёртой обложкой. Она читала, двигая губами, и не замечала его, пока он не подошёл близко.
— Ты пришёл, — сказала она, не поднимая глаз.
— Ты знала, что приду?
— Нет. Но надеялась. У меня есть вопросы.
Она положила палец между страниц — длинный, с обгрызенным ногтем — и посмотрела на Ханиэля. В её глазах было меньше усталости, чем вчера. Или он просто привык к ней.
— Как спалось? — спросила она.
— Я не умею. Спать.
Маша приподняла бровь.
— Совсем?
— Тело устаёт, но сознание... остаётся. Это как... быть в тёмной комнате, зная, что за дверью день. Но не уметь открыть.
Она задумалась. Потом кивнула, как будто он сказал что-то понятное.
— У меня так было, — сказала она. — Первые недели на улице. Я боялась заснуть. Боялась, что меня найдут, или что пропущу что-то важное. Потом научилась. Ты тоже научишься.
— Ты думаешь, я долго здесь?
— Я думаю, — сказала Маша медленно, — что ты не знаешь сам. И это тебя пугает больше, чем отсутствие крыльев.
Ханиэль не ответил. Он сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Книга на её коленях была о животных — энциклопедия, судя по иллюстрациям. Лисы, совы, олени.
— Из библиотеки? — спросил он.
— Из дома. Я забрала, когда... когда уходила. Это всё, что у меня есть. Из прошлого, в смысле.
Она погладила обложку, и Ханиэль увидел, как дрогнули её пальцы. Не от холода.
— Ты хотела стать зоологом? — спросил он.
— Я хотела... — она замолчала, подобрала слова, — я хотела знать, как устроено. Всё. Животные, люди, небо. Почему всё работает так, а не иначе.
— Это похоже на то, чем занимаются ангелы.
Маша посмотрела на него. Взгляд был пристальным, оценивающим — не враждебным, но требовательным.
— Ты снова говоришь об ангелах. Как будто это... нормально. Как будто это правда.
— Для меня это правда.
— А для меня это — сказка. Или больница. Люди, которые говорят, что они ангелы, обычно... не совсем здоровы.
Ханиэль кивнул. Он понимал. Человеческий мир был полон границ — между реальным и выдуманным, между нормой и болезнью, между возможным и безумием. Он пересёк эти границы, упав. Теперь должен был учиться жить в промежутке.
— Я не прошу верить, — сказал он. — Я прошу... слушать. Если хочешь.
Маша помолчала. Потом закрыла книгу, спрятала её в промокший рюкзак за спиной — он был маленьким, выцветшим, с наклейкой «Космос» на боку.
— Я хочу, — сказала она. — Но сначала — докажи. Не чудесами. Я не верю в чудеса. Расскажи что-то, что не может знать обычный человек. Что-то... о небе.
Ханиэль посмотрел вверх. Небо было серым, ровным, без особенностей. Но он знал, что за ним — или помнил, что там.
— Небо не место, — сказал он. — Это состояние. Когда люди говорят «на небесах», они думают о высоте, о пространстве. Но это не так. Небо — это когда всё вокруг... откликается. Когда нет разрыва между тем, кто ты есть, и тем, что ты делаешь.
Маша слушала, не перебивая. Она сидела, подобрав колени, и смотрела на него так, как смотрела вчера на лужу — внимательно, ожидая отражения.
— Там нет страха, — продолжил Ханиэль. — Не потому что запрещено. Просто... нет причины. Ты всегда знаешь, что нужно делать. И всегда можешь.
— А скука? — спросила Маша. — Если всё возможно, если всё ясно — не скучно?
Вопрос был неожиданный. Ханиэль замолчал. Он никогда не думал о скуке — там, наверху. Но сейчас, вспоминая...
— Там есть... глубина, — сказал он неуверенно. — Ты можешь смотреть на одно и то же вечно, и каждый раз видеть новое. Как вода в реке — всегда разная, хотя река одна.
Маша кивнула. Это было похоже на то, что она понимала.
— А рай? — спросила она тихо. — Что такое рай?
Ханиэль почувствовал, как напряглись мышцы между лопатками. Где должны были быть крылья. Где была только пустота.
— Рай — это... дом, — сказал он. — Не место, где ты родился. Место, где ты... полностью. Где ничего не нужно прятать, нечего бояться, не о чем жалеть.
— Звучит как смерть, — сказала Маша.
— Нет. Смерть — это конец. Рай — это... продолжение. Только правильное.
Она задумалась. Потом встала, отряхнула джинсы — уже привычный жест — и посмотрела на небо, которое начинало светлеть где-то на востоке.
— Я бы хотела увидеть, — сказала она. — Рай. Небо. Всё это. Но я не верю, что увижу. Не после всего.
Ханиэль встал тоже. Он почувствовал головокружение — тело ещё не научилось быстро менять положение. Пришлось опереться о стену.
— Почему? — спросил он. — Почему ты думаешь, что не увидишь?
Маша посмотрела на него. В её глазах было то, чего не было вчера — открытость, которая близка к ранимости.
— Потому что я злая, — сказала она просто. — На всех. На тех, кто забрал родителей. На бабушку, что умерла. На учителей в интернате, что делали вид, что не видят. На себя — что сбежала, что не смогла остаться. Злые люди не попадают в рай. Так говорят.
Ханиэль почувствовал что-то в груди — сжатие, которое не было физическим. Он знал это чувство. Он видел его у людей, которым помогал — там, наверху. Но тогда он мог коснуться, передать... что-то. Свет, тепло, присутствие. Сейчас у него не было ничего, кроме слов.
— Рай не для хороших, — сказал он. — Рай для тех, кто готов. Кто не прячется от себя. Злость — это не прятки. Это... крик. И крик слышат.
Маша смотрела на него. Долго. Потом повернулась к кафе, где в окне появилась женщина — хозяйка, наверное, готовилась к открытию.
— Я принесу тебе ещё булочку, — сказала Маша. — Барда сегодня не видно, а у меня есть немного... найденного. Но сначала ты ответь. Честно.
— На что?
— Ты правда ангел? Или ты такой же, как я — просто не знаешь, куда деться, и придумываешь?
Ханиэль посмотрел на неё. На её серые глаза, на тонкие запястья, на рюкзак с космосом, который была вся её жизнь. Он мог соврать. Было бы легче. Но ложь не выходила — застревала в горле, горькая, чужая.
— Я ангел, — сказал он. — И я не знаю, куда деться. Это не исключает друг друга.
Маша улыбнулась. Не широко — едва заметно. Но он увидел.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я принесу булочку. И ты расскажешь мне больше. Про рай. Про всё. Я хочу знать, что там. Вдруг мне придётся рано его увидеть.
Она пошла к задней двери кафе, таинственным образом зная, где вход для персонала. Ханиэль остался стоять, прислонившись к стене, и чувствовал, как бьётся сердце — медленно, тяжело, по-человечески.
Она верит, подумал он. Не полностью. Но достаточно, чтобы слушать.
И это было больше, чем он надеялся. Больше, чем заслуживал, упав без разрешения, потеряв связь, блуждая в чужом мире.
Маша вернулась через десять минут. С двумя булочками — одной для него, одной для себя. И с термосом, который она достала из рюкзака — старым, с вмятиной, но чистым внутри.
— Чай, — сказала она. — Горячий. Хозяйка иногда даёт, если я подмету у входа.
Они сели на ступеньки. Солнце пробилось сквозь тучи — не ярко, но достаточно, чтобы сделать серое золотистым. Барда не появился, но они не ждали его особенно.
— Начинай, — сказала Маша. — С самого начала. С того, что рай — это не то, что я думаю.
Ханиэль откусил булочку. Она была тёплой, с корицей, совсем другой, чем вчера. Вкус заполнил рот, потёк по горлу, оставил след в памяти.
— Рай, — начал он, — это то, что люди видят по-разному. Потому что каждый несёт в себе своё понимание дома. И я расскажу тебе... всё. Как знаю. Как слышал. Как видел.
Маша обхватила термос обеими руками, грея пальцы. И слушала.
А город вокруг жил своей жизнью — не зная, что в переулке у кафе «Тихий причал» начинается разговор, который изменит две судьбы. Одну — человеческую, другую... ту, что упала, но ещё не разбилась.
— Рэймонд Муди, — начал Ханиэль. — Психиатр. Семидесятые годы. Он собрал тысячи историй. Выделил стадии: невозможность описать словами, ощущение покоя, звук — гул или музыка, туннель, свет, встреча с существами, обзор жизни, граница, возвращение.
— Это научно? — спросила Маша.
— Это описание. Наука изучает мозг, химию, электрические импульсы. Но опыт — он личный. Невозможно измерить «покой» или «свет».
Маша кивнула. Это было справедливо.
— Есть история, — продолжил Ханиэль, — про женщину. Памела Рейнольдс. Операция на мозге. Она была клинически мертва — мозг не показывал активности. Но потом рассказала, что видела инструменты, слышала разговоры врачей, видела свет в туннеле. Она описала музыкальный инструмент, который использовали — необычный, она никогда не видела такого. Оказалось — правда. Она не могла знать.
— Значит, сознание... вне тела?
— Некоторые так думают. Другие говорят — остаточная активность, случайные галлюцинации, совпадение. Но есть слишком много совпадений.
— Я читала про детей, — сказала она. — Которые помнят «прошлую жизнь». Они говорят на языках, которые не учили. Знают имена, места. Потом проверяют — и находят.
— Да. Иэн Стивенсон исследовал это. Тысячи случаев. Не все подтверждаются, но некоторые... слишком точны, чтобы быть выдумкой.
— А рай? Они видят рай?
— Некоторые. Не все. Дети чаще — они менее загружены «правильными» представлениями. Они видят сады, игрушки, животных. Или просто свет, который любит.
Маша помолчала. Потом спросила, глядя на воду:
— А ад? Кто-нибудь видел?
— Есть описания, — сказал он осторожно. — Но они реже. И... сложнее. Часто это не «ад» как место наказания, а состояние. Одиночество. Тьма без надежды. Страх, который не имеет объекта.
— Это весь Листопад, — сказала она, когда они вернулись к кафе. — Кругом за час. Меньше, если не останавливаться.
— Мы останавливались, — напомнил Ханиэль.
— Да. Ты спрашивал про дома, про людей, про то, почему здесь так тихо. Ты спрашиваешь много.
— Мне нужно понять, — сказал он. — Это важно.
Маша посмотрела на небо. Тучи разошлись, показывая полоску света — уже не серого, но ещё не золотого. Переходный цвет, как всё в этом городе.
— Ты говорил, — начала она медленно, — что ангелы присматривают за радостью. Это правда?
— Да.
— А что такое радость? Для ангела?
Ханиэль замолчал. Это был вопрос, который он задавал себе много раз — там, наверху, где радость была как воздух, незаметной, но необходимой. Но здесь, в плоти...
— Это когда кто-то находит то, что искал, — сказал он наконец. — Не всё. Но кусочек. Достаточный, чтобы идти дальше.
Маша кивнула. Она села на ступеньку кафе — сухую, под навесом — и прижала колени к груди. Поза, в которой он её нашёл.
— А ты нашёл? — спросила она. — Свой кусочек?
Ханиэль сел рядом. Не так близко, чтобы касаться, но близко достаточно, чтобы слышать её дыхание.
— Сейчас, — сказал он, — я думаю, что ищу.
Дверь кафе приоткрылась, и на пороге появился кот — старый, рыжий, с клочком шерсти на ухе. Он посмотрел на Машу, на Ханиэля, на булочку в её руке.
— Барда, — сказала она тихо. — Я говорила.
Кот подошёл, не спеша. Он обнюхал руку Ханиэля, фыркнул — одобрительно или презрительно, невозможно было понять — и улёгся у ног Маши, ожидая своей доли.
— Он тебя принял, — сказала она, удивлённая. — Обычно он шипит на чужих.
Ханиэль посмотрел на кота, на девочку, на город, который вокруг них просыпался после дождя — медленно, неспешно, как всё здесь.
— Может, он чувствует, — сказал он, — что я тоже чужой. Но не враг.
Маша отломила кусок булочки и бросила коту. Тот поймал его лапой, прежде чем коснулся земли, и принялся есть с деловитым видом старого моряка.
— Оставайся здесь, в городе — сказала Маша, не глядя на Ханиэля. — На ночь. Под мостом сухо, если ветер с запада. Завтра... завтра расскажешь мне про небо. Про то, что ты помнишь.
— А ты расскажешь мне про Листопад? — спросил он. — Про то, что я не увидел?
Она улыбнулась — впервые по-настоящему, с уголками губ и лёгким морщинками в уголках глаз.
— Договорились. Но сначала — небо. Я хочу знать, что там. Вдруг я никогда не увижу.
Ханиэль хотел сказать, что она увидит. Что все видят, рано или поздно. Но это было бы ложью — или, хуже, пустым обещанием. Он не знал её судьбы. Он не знал даже своей.
— Я расскажу, — сказал он вместо этого. — Всё, что помню и знаю.
Маша кивнула. Она погладила Барду по голове, и тот замурлыкал — громко, небрежно, по-кошачьи.
— Тогда завтра. А сейчас мне нужно найти место на ночь. И тебе тоже.
Она встала, отряхнула джинсы — снова бесполезно — и куда-то пошла, не оглядываясь.
Вечерело, и Листопад готовился к ночи — зажигались окна, пахло ужином и дымом, где-то лаяла собака. Обычный вечер в обычном городке.
Но для Ханиэля это было началом. Он не знал, но чувствовал, что упал не случайно. Что эта девочка, этот мост, этот дождливый день были частью чего-то большего.
Он только не знал ещё, чего именно.
Глава 3. Имя
Ночь под мостом оказалась такой, как обещала Маша — сухой, если не считать влаги, которая висела в воздухе, просачивалась в кости, делала одежду тяжелее. Ханиэль лежал на картоне, который нашёл у мусорных баков за автобусной остановкой, и смотрел на балки моста. Они были старыми, пропитанными смолой и временем, и пахли тем, чем пахнут все старые деревянные вещи — устойчивостью, упрямством, отказом умирать.
Он не спал. Тело требовало, но он не умел. Глаза закрывались, мышцы расслаблялись, но сознание оставалось на поверхности — как пробка на воде. Раньше не было нужды во сне. Было присутствие, непрерывное и полное. Теперь — разрыв, пустота, неумение.
За рекой пели лягушки. Где-то вдали — редкие машины, проезжающие трассы, которую не видно, но слышно. И шелест — листьев, воды, ночи. Листопад действительно шумел листьями, даже когда они ещё не падали.
Ханиэль думал о Маше. О том, как она села рядом, не спросив разрешения и не предложив помощь. Как будто присутствие рядом было само собой разумеющимся — или совсем неважным. Она не боялась его. Это было... необычно. Люди обычно боялись, когда чувствовали что-то чужое. А она просто села и стала есть булочку.
Ханиэль, подумал он про себя. Присматривающий за радостью.
Имя звучало иначе здесь. На небе оно было... функцией. Описанием. Здесь — оно было связью. С тем, кем он был. С тем, чему служил. И с тем, что потерял, упав.
Он попробовал вспомнить — как это, быть там. Но память ускользала, как рыба в руке. Остались только ощущения. Свет, который не слепит. Присутствие, которое не давит. Любовь, которая не требует.
И крылья. Он помнил крылья — не как часть тела, а как состояние. Возможность быть там, где нужно. Двигаться не через пространство, а через намерение.
Теперь их не было. Только лопатки, которые ныли при движении, и кожа, которая помнила, что должно быть иначе.
Утро пришло серое, влажное. Ханиэль встал, когда услышал шаги на мосту — тяжёлые, уверенные, чужие. Он отошёл в тень, под опору, и ждал. Мимо прошёл мужчина в резиновых сапогах, с удочками, бормоча что-то про погоду. Не заметил.
Когда шаги стихли, Ханиэль вышел на свет. Река была спокойнее, мутная, несущая листья и мусор. Город просыпался — дымок из труб, свет в окнах, звон велосипедного звонка где-то на Клённой.
И она была там, у кафе. Сидела на том же месте, где они сидели вчера, но сейчас ступеньки были сухими. У неё на коленях лежала книга — толстая, с потёртой обложкой. Она читала, двигая губами, и не замечала его, пока он не подошёл близко.
— Ты пришёл, — сказала она, не поднимая глаз.
— Ты знала, что приду?
— Нет. Но надеялась. У меня есть вопросы.
Она положила палец между страниц — длинный, с обгрызенным ногтем — и посмотрела на Ханиэля. В её глазах было меньше усталости, чем вчера. Или он просто привык к ней.
— Как спалось? — спросила она.
— Я не умею. Спать.
Маша приподняла бровь.
— Совсем?
— Тело устаёт, но сознание... остаётся. Это как... быть в тёмной комнате, зная, что за дверью день. Но не уметь открыть.
Она задумалась. Потом кивнула, как будто он сказал что-то понятное.
— У меня так было, — сказала она. — Первые недели на улице. Я боялась заснуть. Боялась, что меня найдут, или что пропущу что-то важное. Потом научилась. Ты тоже научишься.
— Ты думаешь, я долго здесь?
— Я думаю, — сказала Маша медленно, — что ты не знаешь сам. И это тебя пугает больше, чем отсутствие крыльев.
Ханиэль не ответил. Он сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Книга на её коленях была о животных — энциклопедия, судя по иллюстрациям. Лисы, совы, олени.
— Из библиотеки? — спросил он.
— Из дома. Я забрала, когда... когда уходила. Это всё, что у меня есть. Из прошлого, в смысле.
Она погладила обложку, и Ханиэль увидел, как дрогнули её пальцы. Не от холода.
— Ты хотела стать зоологом? — спросил он.
— Я хотела... — она замолчала, подобрала слова, — я хотела знать, как устроено. Всё. Животные, люди, небо. Почему всё работает так, а не иначе.
— Это похоже на то, чем занимаются ангелы.
Маша посмотрела на него. Взгляд был пристальным, оценивающим — не враждебным, но требовательным.
— Ты снова говоришь об ангелах. Как будто это... нормально. Как будто это правда.
— Для меня это правда.
— А для меня это — сказка. Или больница. Люди, которые говорят, что они ангелы, обычно... не совсем здоровы.
Ханиэль кивнул. Он понимал. Человеческий мир был полон границ — между реальным и выдуманным, между нормой и болезнью, между возможным и безумием. Он пересёк эти границы, упав. Теперь должен был учиться жить в промежутке.
— Я не прошу верить, — сказал он. — Я прошу... слушать. Если хочешь.
Маша помолчала. Потом закрыла книгу, спрятала её в промокший рюкзак за спиной — он был маленьким, выцветшим, с наклейкой «Космос» на боку.
— Я хочу, — сказала она. — Но сначала — докажи. Не чудесами. Я не верю в чудеса. Расскажи что-то, что не может знать обычный человек. Что-то... о небе.
Ханиэль посмотрел вверх. Небо было серым, ровным, без особенностей. Но он знал, что за ним — или помнил, что там.
— Небо не место, — сказал он. — Это состояние. Когда люди говорят «на небесах», они думают о высоте, о пространстве. Но это не так. Небо — это когда всё вокруг... откликается. Когда нет разрыва между тем, кто ты есть, и тем, что ты делаешь.
Маша слушала, не перебивая. Она сидела, подобрав колени, и смотрела на него так, как смотрела вчера на лужу — внимательно, ожидая отражения.
— Там нет страха, — продолжил Ханиэль. — Не потому что запрещено. Просто... нет причины. Ты всегда знаешь, что нужно делать. И всегда можешь.
— А скука? — спросила Маша. — Если всё возможно, если всё ясно — не скучно?
Вопрос был неожиданный. Ханиэль замолчал. Он никогда не думал о скуке — там, наверху. Но сейчас, вспоминая...
— Там есть... глубина, — сказал он неуверенно. — Ты можешь смотреть на одно и то же вечно, и каждый раз видеть новое. Как вода в реке — всегда разная, хотя река одна.
Маша кивнула. Это было похоже на то, что она понимала.
— А рай? — спросила она тихо. — Что такое рай?
Ханиэль почувствовал, как напряглись мышцы между лопатками. Где должны были быть крылья. Где была только пустота.
— Рай — это... дом, — сказал он. — Не место, где ты родился. Место, где ты... полностью. Где ничего не нужно прятать, нечего бояться, не о чем жалеть.
— Звучит как смерть, — сказала Маша.
— Нет. Смерть — это конец. Рай — это... продолжение. Только правильное.
Она задумалась. Потом встала, отряхнула джинсы — уже привычный жест — и посмотрела на небо, которое начинало светлеть где-то на востоке.
— Я бы хотела увидеть, — сказала она. — Рай. Небо. Всё это. Но я не верю, что увижу. Не после всего.
Ханиэль встал тоже. Он почувствовал головокружение — тело ещё не научилось быстро менять положение. Пришлось опереться о стену.
— Почему? — спросил он. — Почему ты думаешь, что не увидишь?
Маша посмотрела на него. В её глазах было то, чего не было вчера — открытость, которая близка к ранимости.
— Потому что я злая, — сказала она просто. — На всех. На тех, кто забрал родителей. На бабушку, что умерла. На учителей в интернате, что делали вид, что не видят. На себя — что сбежала, что не смогла остаться. Злые люди не попадают в рай. Так говорят.
Ханиэль почувствовал что-то в груди — сжатие, которое не было физическим. Он знал это чувство. Он видел его у людей, которым помогал — там, наверху. Но тогда он мог коснуться, передать... что-то. Свет, тепло, присутствие. Сейчас у него не было ничего, кроме слов.
— Рай не для хороших, — сказал он. — Рай для тех, кто готов. Кто не прячется от себя. Злость — это не прятки. Это... крик. И крик слышат.
Маша смотрела на него. Долго. Потом повернулась к кафе, где в окне появилась женщина — хозяйка, наверное, готовилась к открытию.
— Я принесу тебе ещё булочку, — сказала Маша. — Барда сегодня не видно, а у меня есть немного... найденного. Но сначала ты ответь. Честно.
— На что?
— Ты правда ангел? Или ты такой же, как я — просто не знаешь, куда деться, и придумываешь?
Ханиэль посмотрел на неё. На её серые глаза, на тонкие запястья, на рюкзак с космосом, который была вся её жизнь. Он мог соврать. Было бы легче. Но ложь не выходила — застревала в горле, горькая, чужая.
— Я ангел, — сказал он. — И я не знаю, куда деться. Это не исключает друг друга.
Маша улыбнулась. Не широко — едва заметно. Но он увидел.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я принесу булочку. И ты расскажешь мне больше. Про рай. Про всё. Я хочу знать, что там. Вдруг мне придётся рано его увидеть.
Она пошла к задней двери кафе, таинственным образом зная, где вход для персонала. Ханиэль остался стоять, прислонившись к стене, и чувствовал, как бьётся сердце — медленно, тяжело, по-человечески.
Она верит, подумал он. Не полностью. Но достаточно, чтобы слушать.
И это было больше, чем он надеялся. Больше, чем заслуживал, упав без разрешения, потеряв связь, блуждая в чужом мире.
Маша вернулась через десять минут. С двумя булочками — одной для него, одной для себя. И с термосом, который она достала из рюкзака — старым, с вмятиной, но чистым внутри.
— Чай, — сказала она. — Горячий. Хозяйка иногда даёт, если я подмету у входа.
Они сели на ступеньки. Солнце пробилось сквозь тучи — не ярко, но достаточно, чтобы сделать серое золотистым. Барда не появился, но они не ждали его особенно.
— Начинай, — сказала Маша. — С самого начала. С того, что рай — это не то, что я думаю.
Ханиэль откусил булочку. Она была тёплой, с корицей, совсем другой, чем вчера. Вкус заполнил рот, потёк по горлу, оставил след в памяти.
— Рай, — начал он, — это то, что люди видят по-разному. Потому что каждый несёт в себе своё понимание дома. И я расскажу тебе... всё. Как знаю. Как слышал. Как видел.
Маша обхватила термос обеими руками, грея пальцы. И слушала.
А город вокруг жил своей жизнью — не зная, что в переулке у кафе «Тихий причал» начинается разговор, который изменит две судьбы. Одну — человеческую, другую... ту, что упала, но ещё не разбилась.
— Рэймонд Муди, — начал Ханиэль. — Психиатр. Семидесятые годы. Он собрал тысячи историй. Выделил стадии: невозможность описать словами, ощущение покоя, звук — гул или музыка, туннель, свет, встреча с существами, обзор жизни, граница, возвращение.
— Это научно? — спросила Маша.
— Это описание. Наука изучает мозг, химию, электрические импульсы. Но опыт — он личный. Невозможно измерить «покой» или «свет».
Маша кивнула. Это было справедливо.
— Есть история, — продолжил Ханиэль, — про женщину. Памела Рейнольдс. Операция на мозге. Она была клинически мертва — мозг не показывал активности. Но потом рассказала, что видела инструменты, слышала разговоры врачей, видела свет в туннеле. Она описала музыкальный инструмент, который использовали — необычный, она никогда не видела такого. Оказалось — правда. Она не могла знать.
— Значит, сознание... вне тела?
— Некоторые так думают. Другие говорят — остаточная активность, случайные галлюцинации, совпадение. Но есть слишком много совпадений.
— Я читала про детей, — сказала она. — Которые помнят «прошлую жизнь». Они говорят на языках, которые не учили. Знают имена, места. Потом проверяют — и находят.
— Да. Иэн Стивенсон исследовал это. Тысячи случаев. Не все подтверждаются, но некоторые... слишком точны, чтобы быть выдумкой.
— А рай? Они видят рай?
— Некоторые. Не все. Дети чаще — они менее загружены «правильными» представлениями. Они видят сады, игрушки, животных. Или просто свет, который любит.
Маша помолчала. Потом спросила, глядя на воду:
— А ад? Кто-нибудь видел?
— Есть описания, — сказал он осторожно. — Но они реже. И... сложнее. Часто это не «ад» как место наказания, а состояние. Одиночество. Тьма без надежды. Страх, который не имеет объекта.
