Уж не колдовским ли чарам подвергся брат? И как давно он чудит? Рихард с подозрением вгляделся в лицо собеседника. Когда это началось? И почему он не заметил происходящих с ним изменений? Но даже если так, то как понимать спящую в соседней комнате виконтессу? Безумие заразно?
– Лео, ответь мне на один вопрос: что она здесь делает? – поинтересовался граф у брата тоном, как если бы говорил с душевно больным, и демонстративно ткнул пальцем себе за спину в сторону спальни.
– А что она там делает? – Вопрос Морана смутил и озадачил виконта.
– Кто позволил ей здесь быть? – отчеканил тот членораздельно.
– Да, собственно, она и не спрашивала… А что случилось?
– Начнем с того, – не сдержавшись, повысил голос его сиятельство, – что я практически голый, и если её увидят в моих покоях, на моей кровати – это будет скандал!
– Какой скандал? Не могу понять, о чем ты?
Рихард нервно потер шею. Складывалось ощущение, что разговор ведется на разных языках, либо кто-то из них двоих каким-то немыслимым образом овладел за короткий срок неизвестным диалектом триберийского, и оттого они перестали понимать друг друга.
– О том, что отец, тётка, братья этого прелестного создания консервативны до неприличия! Послушай, Лео, тебе улыбнулась удача встретить замечательную девушку… И то, что вы тут вытворяете… Все это не укладывается у меня в голове.
– Чей отец, чьи братья? – еще больше растерялся виконт.
Рихард понял, что начинает терять нить разговора, и замолчал, не находя больше слов. Голова слегка кружилась. Надо заканчивать с этим фарсом. Он устал от этого странного спора. От тупости дорогого родственника. От ситуации в целом.
Вздохнул, прикрыв глаза, и обессилено упал в кресло.
– Уходи. Забирай свою спящую красавицу и проваливай из моих покоев.
Радость Лео от пробуждения кузена вмиг сменилась обидой и непониманием. Он так старался совершить для него по-настоящему благородный поступок. Чуть коня не загнал, летел за той, о ком бредил умирающий, чтобы как можно скорее доставить её в Виннет, а он очнулся и… не рад сюрпризу? Не рад Анне?
– Я тебя не узнаю, кузен. – Моран на эти слова скептически скривился: кто кого не узнает, еще вопрос. Но виконту было не до гримас милорда. – Упавшая балка отшибла тебе память? Или ты, оклемавшись, вдруг понял, что ошибался, назвав эту девушку своей любимой и забрав её сердце? Морочил ей голову? Неужели эти десять дней забвения, в котором ты провалялся, изменили тебя, превратив в последнего мерзавца?
– Какое сердце? Что ты несешь? Я с ней и пары слов не обмолвился за все время. – Рихард скривился, будто у него разом заболели все зубы. – Какой любимой? – Вдруг глаза графа округлились, а брови поползли вверх. – Сколько провалялся?!
Леонард нервно хохотнул. Очевидное недоразумение между ними выглядело со стороны идиотской комедией, которую разыграли два бездарных актера. И тут, заметив в темном дверном проёме спальни отчаянно зевающую в кулачок заспанную бессу, протянул насмешливо:
– А я понять не могу: что за ахинею несусветную ты тут несешь? Про приличия. Про скандал. Да об одной ли и той же особе мы с тобой толкуем, милейший?
– Лео, что ж вы так орете? Весь дом разбудите, – неожиданно раздался тихий с хрипотцой голос за спиной Рихарда, открывшего рот для хлесткого ответа кузену.
– Нет, если ты передумал, я с удовольствием пересмотрю кандидатуру на роль госпожи Карре, – не обращая внимания на укоризненно-красноречивый взгляд девушки «я кому говорю!», продолжал ёрничать виконт, наслаждаясь вытягивающейся физиономией бывшего больного. – Аннушка, зачем он тебе такой нужен – ушибленный на всю голову?
Та моргнула непонимающе и уставилась на высокую спинку кресла, над которой виднелась только чья-то темная растрепанная макушка. До её сознания медленно доходило, что не такая уж она и неизвестная, эта макушка, а очень даже знакомая! До кома в горле, до судорожного вздоха, до жжения от слез в уголках глаз. До готового сорваться вскрика радости.
Разбуженная далеко не тихими голосами неизвестных спорщиков, что, забыв о деликатности, имели наглость устроить в гостиной пострадавшего настоящую свару, она скатилась с постели и, смаргивая сонную пелену с глаз, поспешила прекратить это вопиющее безобразие. И когда из кресла медленно, очень медленно стал подниматься хозяин темной всклокоченной шевелюры, у неё ослабли ноги. Сомневаясь в своем рассудке, оглянулась назад – постель пуста. Руки безвольно повисли вдоль тела. Она проспала его пробуждение! Не почувствовала, не услышала! И даже когда сползала с ложа, не обратила внимания, что больной отсутствует на своей половине.
Стояла с беспомощным видом, глядя, как самый любимый человек на свете, её боль и тоска последних дней, делает первый шаг в её сторону. Заметила, как его глаза вспыхнули сумасшедшей радостью, и уже не могла оторваться от них. Двигался он странно – скованно. Она успела только подумать, что у него наверняка болят мышцы после долгого лежания, как предмет её нежной любви сделал резкий рывок. Она оказалась в кольце сильных рук, прижатая к телу Рихарда. Его губы прижались к её лбу в какой-то отчаянной тоске. Ладони графа заскользили по девичьей спине вверх-вниз, то судорожно, то мягко.
– Боги, Анна, как я соскучился! Кажется, что прошла целая вечность с момента нашей разлуки. Когда ты приехала? Ты мне снилась. Это был самый долгий, тревожный и мучительный сон.
Он все говорил, говорил, а девушка слушала его низкий, срывающийся от волнения баритон, беззвучно роняя слезы счастья, пропитывая ими мягкую ткань халата.
– Ты так долго спал, – прошептала с горечью, крепко обвив его руками. – Ты бесконечно, преступно, бессовестно долго спал! – А потом её словно прорвало, и слова полились бурным бессвязным потоком: – Зачем ты встал? Ты очень рано встал! Тебе нужно лежать! Голова не кружится? Не болит? Господи, какие у тебя синяки под глазами! Чувствуешь слабость? – Отстранившись, щупала, гладила мужчину по лицу, плечам, шее, не замечая его слегка изумленного и растерянного взгляда. – Ты, наверное, голодный? Конечно, ты голодный! И горячий. Почему ты горячий? У тебя температура? – Привстала на цыпочки и, настойчиво притянув к себе его голову, коснулась лба мягкими устами. – Ваши лекари – коновалы! Не могут лечить, а все туда же, в магистры! Десять дней неизвестности! А этот лысый тебя уже похоронил, представляешь? – Бесса заплакала, вцепившись руками в лацканы его халата и уткнувшись носом в основание шеи. – Ты дышишь, супчик глотаешь, а он… а они все… все не верили! Авиценны недоделанные. Я буду жаловаться в ваш Минздрав!
В сторонке хрюкнул виконт и развел руками на пораженный взгляд Рихарда.
– Именно так. Сегодня одиннадцатый день пошел после пожара. Тебе поставили неутешительный диагноз. Ты уходил за грань, Рич. Только вот она не верила. Она единственная не сдалась, боролась и… скандалила.
– Не может быть… – тихо прошептал мужчина.
– Аннушка, наш граф сейчас в некотором… неадеквате. Ты сама расскажи ему, что случилось, а я пойду… отца обрадую. Ну и Бейла Ореста заодно, пожалуй. Вот кто больше всех возликует-то!
– Стой! – встрепенулся Моран. – Не спеши разносить столь радостную весть по дому. Дай мне пару часов, чтобы понять, что я уже не сплю.
– Нет, я, конечно, все понимаю… – пропел издевательски Лео, – радость встречи и все такое, но не пристало, как ты сам говорил, девице находиться в комнате одинокого мужчины слишком долго! Ах, как это аморально и непристойно, господин хороший! Вы ставите под сомнение репута…
– Уйди, Лео. Богами заклинаю, уйди!
С лица Карре вдруг враз слетела показная маска насмешника и балагура. В два шага преодолев расстояние до замершей парочки, он с самым с серьезным видом заключил обоих в крепкие объятия.
– Я рад, что ты снова с нами, старший.
Анна, оказавшись зажатой меж двух мужчин, почувствовала себя попавшей под пресс. Сдавленно крякнула, потом булькнула и, тихо рассмеявшись, пискнула тоненьким голоском:
– Раздавите, сумасшедшие!
Виконт, улыбнувшись, отстранился, дружески хлопнул по спине Морана и пошел на выход.
– Четыре часа вам даю от щедрот моих душевных. Надеюсь, хватит… наговориться.
Прозвучало двусмысленно, к тому же совершенно возмутительным покровительственным тоном.
Дверь закрылась, Анна смутилась, граф полез целоваться. Не затягивая это дело, потому что давно хотелось. Потому что стоять рядом с этой женщиной и не касаться её уст, не ощущать своими губами бархатистость кожи на лице, не вдыхать только её сводящий с ума запах – было мучением. И так он к этому процессу подошел ответственно, что Векшиной ничего не оставалось, как расслабиться и потеряться в ощущениях. Из головы начисто вылетело и собственное имя, и где она, зачем, какое время года, день или ночь – вообще все! Остались только руки любимого, его дыхание, стук сердца, жар тела. В голове её сделалось пусто и легко. Томлением наполнилась душа – делай он сейчас с ней, что ему вздумается, даже не дернулась бы.
Стоять посреди комнаты было уже невмочь. У обоих подкашивались ноги. Опьяненных сладостными эмоциями, их штормило и пригибало к полу. Не сговариваясь, они слаженно шагнули в сторону спальни. Как превосходный партнер, Рихард не спеша вел свою даму в танго, увлекая в темную комнату, к мягкому ложу. Возбужденный, страстный, горячий. Каким-то чудом Морану удалось – не иначе сноровка – не зацепиться плечом за дверной косяк, не споткнуться о ковер, не снести вставшее на пути кресло, не промазать мимо кровати и бережно уложить на неё свое сокровище. Оно, сокровище, и не сопротивлялось, покоряясь его силе и превосходству над собой. Его неистовому натиску и невыразимой трепетности одновременно.
Давая себе и ей короткую передышку от этих дурманящих, ненасытных, неистовых поцелуев, Рихард что-то шептал без особой надежды быть услышанным. Она отвечала, не разбирая его слов, лишь только понимая их смысл. По тембру голоса, по срывающемуся дыханию, по той нежности, которыми была пропитана каждая фраза.
Платье мешало, давило.
Пуговички, как издевались – не хотели расстегиваться.
Пояс на халате не желал развязываться.
Все было против них! Это раздражало и злило.
– Помоги мне! – сорвалась с губ девушки просьба, граничащая с отчаянием.
– Мы безумцы… – прохрипел граф, не глядя хватаясь за узел, который сам же и умудрился основательно затянуть, разве что не морским способом.
Полутораметровая деталь одежды была наконец небрежно отшвырнута в сторону, повиснув на дверной ручке убитой змеёй.
– Не мы – мир, – на грани слышимости прошелестела бесса, чувствуя, как непослушные подрагивающие пальцы мужчины расправляются застежкой на лифе её платья.
Долго. Как же долго! Нестерпимо! Невыносимо!
Анна разочарованно застонала и принялась торопливо, с остервенением стягивать с его плеч длиннополый шлафрок, тем самым мешая ему разоблачать себя.
Обнаружив на её теле под платьем кружевной бюстгальтер, его сиятельство судорожно вздохнул, выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы.
– Я думал пуговицы – это пытка. Я ошибался.
А дальше началось настоящее безумие.
Как еще назвать те чувства безграничной страсти, неистовства, томления, блаженства. Невозможного головокружительного счастья.
Все вот-вот должно было случиться, как вдруг правая лопатка Анны коснулась чего-то обжигающе холодного, вмиг отрезвляя её опьяненное сознание.
– О боже, что же мы делаем? – простонала девушка и, вывернувшись из объятий Рихарда, слепо зашарила руками по измятой постели, что-то разыскивая среди складок простыни и одеяла. – Им нельзя это видеть – это же дети!
Моран оторопел.
Какие дети?!
А в это время его бесценная иномирянка ползала по кровати в поисках чего-то, известного только ей. Растрепанная, взволнованная, в одном приспущенном чулке; в странном, но таком умопомрачительном бюстье и… панталончиках? Нет, он не знал названия того ажурного нечто, что обтягивало её попу. Сдохнуть можно, что за соблазнительное непотребство на ней было надето! Демоновы тряпочки! От одного их вида его повело, а в венах вскипела кровь. Граф даже испугался: как бы пар не повалил у него из всех щелей. От такого зрелища может. Но это не беда – беда была в пижамных штанах! Ему показалось, что он слышал треск ткани, разошедшейся по швам в области паха.
– Ага! – Анна издала торжествующий вопль. – Вот вы где! Спрятались?
Моран сморгнул и заставил себя сосредоточиться на том, что оказалось в ладони девушки.
– Два… – каркнул мужчина севшим голосом и откашлялся, – таурона? Откуда?
– Он был собран из двух половинок. Брат и сестра. Подростки… Понимаешь? – растерянно пробормотала бесса, засовывая артефакты глубоко под подушку. – Это долго рассказывать… Они не должны видеть то, что здесь… что мы… в общем… – Совершенно стушевавшись, заглянула Рихарду в глаза и, виновато скривившись, тихо спросила: – Я испортила весь настрой, да?
Ах, если бы! Настрой его был – ого-го какой! Лишь с одной разницей: схлынула сумасшедшая страсть, и на её место пришла щемящая нежность к этому невозможному созданию из другого мира. Дарить ласки, дарить свою любовь ей оказалось настолько приятным, что вряд ли когда он это делал с такой увлеченностью и самозабвением. Сдерживать себя было еще сложнее. Её тихий всхлип и ногти, впивающиеся ему в спину. И как бы осторожен он ни был, прозвучавшее в комнате в этот ранний утренний час её жалобное «ой» начисто снесло голову. Теперь она была его миром, воздухом, жизнью, счастьем, единственной.
А уж как грудь распирало от осознания, что он первый у этой женщины… которая еще и утешать его принялась! Кошмар! Его! За то, что не предупредила о своей невинности. За то, что не видела, с её слов, «фейерверк» и «звездочки под закрытыми веками». Что «не рассыпалась на осколки». Но, однако ж, «в космосе побывала». Только за все эти глупости хотелось залюбить её до смерти! И просить, просить прощения… И снова любить.
Стрелка часов неумолимо приближалась к семи. Сквозь опущенные ресницы Рихард следил за подрагивающей железной деталью механизма, готовящейся перепрыгнуть на следующее деление, и люто ненавидел её. Обнимая расслабленное тело Анны, молил богов остановить бег времени. Но, увы…
– Я тебе руку отлежала, – прошептала девушка и забавно потерлась носом о его грудь.
– Отлежала. И коленкой острой впилась мне в бедро, – усмехнулся Моран и, вопреки претензиям, еще крепче прижал её к себе. – Скажи, тебе понравился Виннет?
– Очень.
– Я тебя, наверное, напугал своей маленькой смертью?
– Очень.
– Ты сильно волновалась за меня?
– Очень.
– Ты любишь меня?
– Очень… Фи-и, как не совестно, милорд. Нечестно играете!
Его сиятельство расплылся в довольной улыбке и тут же охнул, получив ощутимый щипок за бок.
– Анна… – Тембр голоса Рихарда изменился. Стал низким, тягучим. – Я всем сердцем желаю прожить с тобой жизнь. Назвать своей графиней. Что ответишь мне, Анна-Лаэта Ньер?
Девушка тихонько вздохнула. Предложение на скомканных простынях после ночи любви?
Здравый смысл графа все еще в нирване. Но ведь глаза не могут лгать. Объятия не могут быть притворными. Такие – нет.
– Я отвечу «да», но позволено ли тебе будет? Неизвестная бесса, за душой ни гроша. Ни дома, ни… Другими словами – бесприданница сомнительных кровей с иномирной пропиской.
– Лео, ответь мне на один вопрос: что она здесь делает? – поинтересовался граф у брата тоном, как если бы говорил с душевно больным, и демонстративно ткнул пальцем себе за спину в сторону спальни.
– А что она там делает? – Вопрос Морана смутил и озадачил виконта.
– Кто позволил ей здесь быть? – отчеканил тот членораздельно.
– Да, собственно, она и не спрашивала… А что случилось?
– Начнем с того, – не сдержавшись, повысил голос его сиятельство, – что я практически голый, и если её увидят в моих покоях, на моей кровати – это будет скандал!
– Какой скандал? Не могу понять, о чем ты?
Рихард нервно потер шею. Складывалось ощущение, что разговор ведется на разных языках, либо кто-то из них двоих каким-то немыслимым образом овладел за короткий срок неизвестным диалектом триберийского, и оттого они перестали понимать друг друга.
– О том, что отец, тётка, братья этого прелестного создания консервативны до неприличия! Послушай, Лео, тебе улыбнулась удача встретить замечательную девушку… И то, что вы тут вытворяете… Все это не укладывается у меня в голове.
– Чей отец, чьи братья? – еще больше растерялся виконт.
Рихард понял, что начинает терять нить разговора, и замолчал, не находя больше слов. Голова слегка кружилась. Надо заканчивать с этим фарсом. Он устал от этого странного спора. От тупости дорогого родственника. От ситуации в целом.
Вздохнул, прикрыв глаза, и обессилено упал в кресло.
– Уходи. Забирай свою спящую красавицу и проваливай из моих покоев.
Радость Лео от пробуждения кузена вмиг сменилась обидой и непониманием. Он так старался совершить для него по-настоящему благородный поступок. Чуть коня не загнал, летел за той, о ком бредил умирающий, чтобы как можно скорее доставить её в Виннет, а он очнулся и… не рад сюрпризу? Не рад Анне?
– Я тебя не узнаю, кузен. – Моран на эти слова скептически скривился: кто кого не узнает, еще вопрос. Но виконту было не до гримас милорда. – Упавшая балка отшибла тебе память? Или ты, оклемавшись, вдруг понял, что ошибался, назвав эту девушку своей любимой и забрав её сердце? Морочил ей голову? Неужели эти десять дней забвения, в котором ты провалялся, изменили тебя, превратив в последнего мерзавца?
– Какое сердце? Что ты несешь? Я с ней и пары слов не обмолвился за все время. – Рихард скривился, будто у него разом заболели все зубы. – Какой любимой? – Вдруг глаза графа округлились, а брови поползли вверх. – Сколько провалялся?!
Леонард нервно хохотнул. Очевидное недоразумение между ними выглядело со стороны идиотской комедией, которую разыграли два бездарных актера. И тут, заметив в темном дверном проёме спальни отчаянно зевающую в кулачок заспанную бессу, протянул насмешливо:
– А я понять не могу: что за ахинею несусветную ты тут несешь? Про приличия. Про скандал. Да об одной ли и той же особе мы с тобой толкуем, милейший?
– Лео, что ж вы так орете? Весь дом разбудите, – неожиданно раздался тихий с хрипотцой голос за спиной Рихарда, открывшего рот для хлесткого ответа кузену.
– Нет, если ты передумал, я с удовольствием пересмотрю кандидатуру на роль госпожи Карре, – не обращая внимания на укоризненно-красноречивый взгляд девушки «я кому говорю!», продолжал ёрничать виконт, наслаждаясь вытягивающейся физиономией бывшего больного. – Аннушка, зачем он тебе такой нужен – ушибленный на всю голову?
Та моргнула непонимающе и уставилась на высокую спинку кресла, над которой виднелась только чья-то темная растрепанная макушка. До её сознания медленно доходило, что не такая уж она и неизвестная, эта макушка, а очень даже знакомая! До кома в горле, до судорожного вздоха, до жжения от слез в уголках глаз. До готового сорваться вскрика радости.
Разбуженная далеко не тихими голосами неизвестных спорщиков, что, забыв о деликатности, имели наглость устроить в гостиной пострадавшего настоящую свару, она скатилась с постели и, смаргивая сонную пелену с глаз, поспешила прекратить это вопиющее безобразие. И когда из кресла медленно, очень медленно стал подниматься хозяин темной всклокоченной шевелюры, у неё ослабли ноги. Сомневаясь в своем рассудке, оглянулась назад – постель пуста. Руки безвольно повисли вдоль тела. Она проспала его пробуждение! Не почувствовала, не услышала! И даже когда сползала с ложа, не обратила внимания, что больной отсутствует на своей половине.
Стояла с беспомощным видом, глядя, как самый любимый человек на свете, её боль и тоска последних дней, делает первый шаг в её сторону. Заметила, как его глаза вспыхнули сумасшедшей радостью, и уже не могла оторваться от них. Двигался он странно – скованно. Она успела только подумать, что у него наверняка болят мышцы после долгого лежания, как предмет её нежной любви сделал резкий рывок. Она оказалась в кольце сильных рук, прижатая к телу Рихарда. Его губы прижались к её лбу в какой-то отчаянной тоске. Ладони графа заскользили по девичьей спине вверх-вниз, то судорожно, то мягко.
– Боги, Анна, как я соскучился! Кажется, что прошла целая вечность с момента нашей разлуки. Когда ты приехала? Ты мне снилась. Это был самый долгий, тревожный и мучительный сон.
Он все говорил, говорил, а девушка слушала его низкий, срывающийся от волнения баритон, беззвучно роняя слезы счастья, пропитывая ими мягкую ткань халата.
– Ты так долго спал, – прошептала с горечью, крепко обвив его руками. – Ты бесконечно, преступно, бессовестно долго спал! – А потом её словно прорвало, и слова полились бурным бессвязным потоком: – Зачем ты встал? Ты очень рано встал! Тебе нужно лежать! Голова не кружится? Не болит? Господи, какие у тебя синяки под глазами! Чувствуешь слабость? – Отстранившись, щупала, гладила мужчину по лицу, плечам, шее, не замечая его слегка изумленного и растерянного взгляда. – Ты, наверное, голодный? Конечно, ты голодный! И горячий. Почему ты горячий? У тебя температура? – Привстала на цыпочки и, настойчиво притянув к себе его голову, коснулась лба мягкими устами. – Ваши лекари – коновалы! Не могут лечить, а все туда же, в магистры! Десять дней неизвестности! А этот лысый тебя уже похоронил, представляешь? – Бесса заплакала, вцепившись руками в лацканы его халата и уткнувшись носом в основание шеи. – Ты дышишь, супчик глотаешь, а он… а они все… все не верили! Авиценны недоделанные. Я буду жаловаться в ваш Минздрав!
В сторонке хрюкнул виконт и развел руками на пораженный взгляд Рихарда.
– Именно так. Сегодня одиннадцатый день пошел после пожара. Тебе поставили неутешительный диагноз. Ты уходил за грань, Рич. Только вот она не верила. Она единственная не сдалась, боролась и… скандалила.
– Не может быть… – тихо прошептал мужчина.
– Аннушка, наш граф сейчас в некотором… неадеквате. Ты сама расскажи ему, что случилось, а я пойду… отца обрадую. Ну и Бейла Ореста заодно, пожалуй. Вот кто больше всех возликует-то!
– Стой! – встрепенулся Моран. – Не спеши разносить столь радостную весть по дому. Дай мне пару часов, чтобы понять, что я уже не сплю.
– Нет, я, конечно, все понимаю… – пропел издевательски Лео, – радость встречи и все такое, но не пристало, как ты сам говорил, девице находиться в комнате одинокого мужчины слишком долго! Ах, как это аморально и непристойно, господин хороший! Вы ставите под сомнение репута…
– Уйди, Лео. Богами заклинаю, уйди!
С лица Карре вдруг враз слетела показная маска насмешника и балагура. В два шага преодолев расстояние до замершей парочки, он с самым с серьезным видом заключил обоих в крепкие объятия.
– Я рад, что ты снова с нами, старший.
Анна, оказавшись зажатой меж двух мужчин, почувствовала себя попавшей под пресс. Сдавленно крякнула, потом булькнула и, тихо рассмеявшись, пискнула тоненьким голоском:
– Раздавите, сумасшедшие!
Виконт, улыбнувшись, отстранился, дружески хлопнул по спине Морана и пошел на выход.
– Четыре часа вам даю от щедрот моих душевных. Надеюсь, хватит… наговориться.
Прозвучало двусмысленно, к тому же совершенно возмутительным покровительственным тоном.
Дверь закрылась, Анна смутилась, граф полез целоваться. Не затягивая это дело, потому что давно хотелось. Потому что стоять рядом с этой женщиной и не касаться её уст, не ощущать своими губами бархатистость кожи на лице, не вдыхать только её сводящий с ума запах – было мучением. И так он к этому процессу подошел ответственно, что Векшиной ничего не оставалось, как расслабиться и потеряться в ощущениях. Из головы начисто вылетело и собственное имя, и где она, зачем, какое время года, день или ночь – вообще все! Остались только руки любимого, его дыхание, стук сердца, жар тела. В голове её сделалось пусто и легко. Томлением наполнилась душа – делай он сейчас с ней, что ему вздумается, даже не дернулась бы.
Стоять посреди комнаты было уже невмочь. У обоих подкашивались ноги. Опьяненных сладостными эмоциями, их штормило и пригибало к полу. Не сговариваясь, они слаженно шагнули в сторону спальни. Как превосходный партнер, Рихард не спеша вел свою даму в танго, увлекая в темную комнату, к мягкому ложу. Возбужденный, страстный, горячий. Каким-то чудом Морану удалось – не иначе сноровка – не зацепиться плечом за дверной косяк, не споткнуться о ковер, не снести вставшее на пути кресло, не промазать мимо кровати и бережно уложить на неё свое сокровище. Оно, сокровище, и не сопротивлялось, покоряясь его силе и превосходству над собой. Его неистовому натиску и невыразимой трепетности одновременно.
Давая себе и ей короткую передышку от этих дурманящих, ненасытных, неистовых поцелуев, Рихард что-то шептал без особой надежды быть услышанным. Она отвечала, не разбирая его слов, лишь только понимая их смысл. По тембру голоса, по срывающемуся дыханию, по той нежности, которыми была пропитана каждая фраза.
Платье мешало, давило.
Пуговички, как издевались – не хотели расстегиваться.
Пояс на халате не желал развязываться.
Все было против них! Это раздражало и злило.
– Помоги мне! – сорвалась с губ девушки просьба, граничащая с отчаянием.
– Мы безумцы… – прохрипел граф, не глядя хватаясь за узел, который сам же и умудрился основательно затянуть, разве что не морским способом.
Полутораметровая деталь одежды была наконец небрежно отшвырнута в сторону, повиснув на дверной ручке убитой змеёй.
– Не мы – мир, – на грани слышимости прошелестела бесса, чувствуя, как непослушные подрагивающие пальцы мужчины расправляются застежкой на лифе её платья.
Долго. Как же долго! Нестерпимо! Невыносимо!
Анна разочарованно застонала и принялась торопливо, с остервенением стягивать с его плеч длиннополый шлафрок, тем самым мешая ему разоблачать себя.
Обнаружив на её теле под платьем кружевной бюстгальтер, его сиятельство судорожно вздохнул, выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы.
– Я думал пуговицы – это пытка. Я ошибался.
А дальше началось настоящее безумие.
Как еще назвать те чувства безграничной страсти, неистовства, томления, блаженства. Невозможного головокружительного счастья.
Все вот-вот должно было случиться, как вдруг правая лопатка Анны коснулась чего-то обжигающе холодного, вмиг отрезвляя её опьяненное сознание.
– О боже, что же мы делаем? – простонала девушка и, вывернувшись из объятий Рихарда, слепо зашарила руками по измятой постели, что-то разыскивая среди складок простыни и одеяла. – Им нельзя это видеть – это же дети!
Моран оторопел.
Какие дети?!
А в это время его бесценная иномирянка ползала по кровати в поисках чего-то, известного только ей. Растрепанная, взволнованная, в одном приспущенном чулке; в странном, но таком умопомрачительном бюстье и… панталончиках? Нет, он не знал названия того ажурного нечто, что обтягивало её попу. Сдохнуть можно, что за соблазнительное непотребство на ней было надето! Демоновы тряпочки! От одного их вида его повело, а в венах вскипела кровь. Граф даже испугался: как бы пар не повалил у него из всех щелей. От такого зрелища может. Но это не беда – беда была в пижамных штанах! Ему показалось, что он слышал треск ткани, разошедшейся по швам в области паха.
– Ага! – Анна издала торжествующий вопль. – Вот вы где! Спрятались?
Моран сморгнул и заставил себя сосредоточиться на том, что оказалось в ладони девушки.
– Два… – каркнул мужчина севшим голосом и откашлялся, – таурона? Откуда?
– Он был собран из двух половинок. Брат и сестра. Подростки… Понимаешь? – растерянно пробормотала бесса, засовывая артефакты глубоко под подушку. – Это долго рассказывать… Они не должны видеть то, что здесь… что мы… в общем… – Совершенно стушевавшись, заглянула Рихарду в глаза и, виновато скривившись, тихо спросила: – Я испортила весь настрой, да?
Ах, если бы! Настрой его был – ого-го какой! Лишь с одной разницей: схлынула сумасшедшая страсть, и на её место пришла щемящая нежность к этому невозможному созданию из другого мира. Дарить ласки, дарить свою любовь ей оказалось настолько приятным, что вряд ли когда он это делал с такой увлеченностью и самозабвением. Сдерживать себя было еще сложнее. Её тихий всхлип и ногти, впивающиеся ему в спину. И как бы осторожен он ни был, прозвучавшее в комнате в этот ранний утренний час её жалобное «ой» начисто снесло голову. Теперь она была его миром, воздухом, жизнью, счастьем, единственной.
А уж как грудь распирало от осознания, что он первый у этой женщины… которая еще и утешать его принялась! Кошмар! Его! За то, что не предупредила о своей невинности. За то, что не видела, с её слов, «фейерверк» и «звездочки под закрытыми веками». Что «не рассыпалась на осколки». Но, однако ж, «в космосе побывала». Только за все эти глупости хотелось залюбить её до смерти! И просить, просить прощения… И снова любить.
Стрелка часов неумолимо приближалась к семи. Сквозь опущенные ресницы Рихард следил за подрагивающей железной деталью механизма, готовящейся перепрыгнуть на следующее деление, и люто ненавидел её. Обнимая расслабленное тело Анны, молил богов остановить бег времени. Но, увы…
– Я тебе руку отлежала, – прошептала девушка и забавно потерлась носом о его грудь.
– Отлежала. И коленкой острой впилась мне в бедро, – усмехнулся Моран и, вопреки претензиям, еще крепче прижал её к себе. – Скажи, тебе понравился Виннет?
– Очень.
– Я тебя, наверное, напугал своей маленькой смертью?
– Очень.
– Ты сильно волновалась за меня?
– Очень.
– Ты любишь меня?
– Очень… Фи-и, как не совестно, милорд. Нечестно играете!
Его сиятельство расплылся в довольной улыбке и тут же охнул, получив ощутимый щипок за бок.
– Анна… – Тембр голоса Рихарда изменился. Стал низким, тягучим. – Я всем сердцем желаю прожить с тобой жизнь. Назвать своей графиней. Что ответишь мне, Анна-Лаэта Ньер?
Девушка тихонько вздохнула. Предложение на скомканных простынях после ночи любви?
Здравый смысл графа все еще в нирване. Но ведь глаза не могут лгать. Объятия не могут быть притворными. Такие – нет.
– Я отвечу «да», но позволено ли тебе будет? Неизвестная бесса, за душой ни гроша. Ни дома, ни… Другими словами – бесприданница сомнительных кровей с иномирной пропиской.
