- Не то чтобы мне было жалко... - Лиза замялась, - Просто мне кажется, деньги должны служить людям. Помогать им получить утренний хлеб, вечернее молоко и какую-нибудь маленькую радость в промежутке. Но никто не найдёт их на этом алтаре, никто не сможет потратить...
- Ну тогда что же... - они склонились над сумкой гончарки, - выгружай всё добро, какое есть! Вот это что?
Ложка погнулась, ножик затупился, тетрадь с рисунками промокла и закудрявилась, расчёска потеряла пару-тройку зубьев - стыдно такое и другу одолжить, не то что класть на алтарь. Но вот Явор достал и распаковал свёрток в провощенной бумаге - он почти ничего не весил и, кажется, почти врос в дно сумки. Что-то легко кольнуло его пальцы, а потом он с удивлением рассмотрел две пары маленьких шерстяных носочков. Из той кусачей пегой шерсти, которую приберегают на ясные, лунные, бесснежные зимние ночи, чтобы обернуть молодые яблоньки и кусты смородины, - и они переживают холода. Из той самой шерсти, которой укутывают варенье, отпугивают медведей, излечивают растираниями безутешных влюблённых. И вяжут носочки, которые согревают не хуже горчицы и перца.
- Вязание никогда не было маминой сильной стороной, - медленно и нежно проговорила Лиза, поглаживая косоватые петли. По паголенку шли тоненькие красные полосочки, и такой же забавно-красной была пятка, - всё обещала птичек вышить, да так и не смогла. Вот, наверное, и запаковала так тщательно, чтоб я успела про них забыть.
- Ты чего не надевала их? Пальцы же распухли от холода, а твоя несчастная лодыжка...
- Прости, Анабель! И тебе бы вторая пара наверняка пришлась в пору. Но мы так долго изнывали от жары, комарья и бурьяна, что, похоже, у меня просто вылетело из головы, что делать, когда замерзаешь...
- Ну, может, оно и к лучшему, - заговорщически прошептал Явор, - потому что это единственная новенькая целёхонькая вещь в твоей сумке, Перепёлочка! Может, это знак?
- Ты считаешь?.. - она неуверенно повела подбородком в сторону алтаря.
- Да! Почему нет? Новые, красивые и...ты хоть смотришь на меня, а гладить их не прекращаешь.
- Это ведь такой запоздалый привет из дома. Даже пахнет мамиными самодельными духами - воском, миррой и чуточку плесенью, как дерево, выросшее в тени. И тут же возьми да отдай! Но ты прав.
Лиза положила своё приношение на камень, бережно отогнув лепесток за лепестком бумажные бортики - так осторожно, как будто внутри были кремовые пирожные или новорожденные котята. Все замолчали, осматривая похорошевший алтарь. Походная суета, споры над мелочами и вещицами - всё вдруг закончилось. Что Иол говорил о зазоре для принятия божественной благодати? О, тут можно было не переживать - они были так опустошены, что целиком стали отверстыми, распахнутыми, раззявленными, как клювы голодных птенцов!
- Безымянная богиня, - начала Лиза спотыкающимся на каждом слове голосом, - мы, верно, не те, кого ты ждёшь. Верим вполсилы, знаем понаслышке и с трудом можем совладать с собственной жадностью. Но мы понадеялись на тебя так сильно, что отправились в стылые, мёрзлые горы, с которых бежало, отчаявшись, всё живое. Да, у нас небогатые дары, сбитые пятки и грубые слова - совсем не напевы тех, кто вычерчивал знаки на стенах твоего храма. Но сердца у нас молодые и горячие, и мы препоручаем их тебе. Помоги нам найти Глиняного господина!
- И понять его, - серьёзно добавил Иол.
- Или перехитрить, - подсказал Явор. Вот уж чего никто не ожидал от Сына Ячменя!
- И, прошу тебя, если и впрямь совладаем с этим чудовищем, проследи, чтоб мы выбрались из этой переделки живыми! - Анабель отмахнулась от возмущённых спутников, - Нет, ребят, это не наглость - мы такие нерасчётливые, что впору за голову хвататься! Вот и сейчас сидим на вершине горы, голые и босые...ну давайте хоть раз попробуем соломки подстелить...
Друзья подождали: темнота всё так же клубилась в нише, спутывая и развязывая сотни чёрных узелков, и тишину прерывали только - чпок! чпок! чпок! - редкие поцелуи водяных брызг и серого камня. Все четверо почувствовали приятную лёгкость - лёгкость в душе, но тяжесть на кромках век. Было ли это знаком благосклонности богини или просто той безгрешной, сладкой усталостью, которой отдаёшься, сделав дело?
- Ответа, наверное, не будет, - Анабель рассеянно огляделась, - но того и следовало ожидать. Время сказок, в которых боги разговаривали с людьми, как с равными, давно прошло.
- Но с моей матушкой бог и впрямь разговаривал!
- Знаю, Явор, знаю. Но - во сне.
- И ребята из сказки - им тоже пришлось заснуть. Надо признаться, я им завидую! - и неожиданно для самой себя Лиза широко зевнула. Вроде, совсем не это положено чувствовать, совершив богослуженье, но...
- Уверен, неспроста на нас напала такая сонливость, - в тон ей протянул Иол, потирая глаза, - я читал, в Итуни есть храм, куда желающие приходят за вещими снами...
Что случается с этими ловцами сновидений, он, против обыкновения, так и не договорил - даже размыкать губы стало слишком утомительным делом.
...Скоро все четверо устроились на каменном полу, внезапно показавшемся Лизе мягче просушенных жарким деньком и хорошенько взбитых Карминских перин. Она повертелась немного и устроилась, свернувшись клубочком на боку и удобно устроив больную щиколотку в изгибе колена другой ноги. Игг тоже засыпала, засунув голову под крыло, и оттого медленно бледнела. В меркнущем свете, сквозь ресницы, Лиза успела увидеть Явора: лежа на спине, вытянув руки вдоль тела, он был похож на украшенье на носу корабля - настолько же красивый и бездыханный. Древесное дитя! Сможет ли тебе привидеться вещий сон? - подумала она. Гвидо молчал, клюя носом на алтаре - не нашёл никакого другого насеста. Оставалось надеяться, что богиня не примет его за ещё один подарок! Чуть поодаль Анабель с Иолом делили Еши - каждому хотелось прижаться к тёплому лисьему боку. Но вскоре умолкли и они. Лиза сомкнула веки и уже не увидела, как чернота из ниши расползлась по маленькому храму и укрыла их, как перешитое из траурных флагов и маскарадных костюмов, разбойничьих плащей и тайных помыслов, заботливо подвёрнутое со всех сторон стёганое одеяло.
Глава 17. Господин
Анабель очнулась на склоне холма. В ступнях привычно закололо, предупреждая о ненадёжной опоре под ногами, - девочке не нужно было даже опускать взгляд, чтобы узнать эту скользкую, хваткую, скорую на подвох почву. Чистая глина! Мелкая травка ещё топорщила кое-где самые кончики листьев, задушенная бурым месивом, а в остальном - смурное небо да сыто чавкающая земля, даже глазу не за что зацепиться. Поэтому Анабель смотрела прямо перед собою - на Глиняного господина.
Он и сам был бурым, нагим и бурым - как свернувшаяся кровь, как сухие корки граната, как влажно блестящий бобровый мех. Могучие двупалые ноги на каждом шагу входили в жирную землю, как в масло, по щиколотку, и всё же никто не назвал бы его грузным. Когда он пригнулся, упершись в глину пальцами нечеловечески длинных рук - Анабель отчего-то ожидала увидеть гнутые крючья когтей, но это были ловкие, мягкие пальцы, способные мастерить так же, как и рушить, - и шумно втянул воздух, каждое движение было плавным.
Девочка старалась смотреть ему в лицо: длинное, узкое, туго обтянутое кожей, оно напоминало морду освежёванного оленя, и только серые глаза с узкими, как царапины, зрачками, влажные и живые, слегка подёргивались, будто оценивая расстояние...или готовясь к броску?
Да отчего его вообще назвали господином? - вдруг взъярилась Анабель. Как достойного человека, как владетеля...как её отца, в конце концов. Да это же чудовище, тень в ночном лесу, оскаленная пасть в тупике пещеры! Очёски с клубка Прях, одна из тех доисторических тварей, что строили - неотёсанный камень за камнем - одинокие то ли крепости, то ли маяки по северным побережьям. Зверь! Нечего тут бояться.
Девочка хлопнула себя по бедру: ещё миг назад, она готова была поклясться, ничего там не было, но сейчас пояс оттягивал топорик сизой стали. Он как будто стал тяжелее и вытянулся - лезвие изогнулось широкой дугою, защищая пальцы, а за обухом блеснул, по-дружески осклабившись, здоровенный крюк. Анабель торопливо сдёрнула оружие с пояса, взмахнула им пару раз - не заденет, не распорет ли кожу крюк, но рукоятка надёжно лежала в ладони, и топор ходил бойко, как сотню раз испытанный. Чему удивляться, - хмыкнула она, - это тайны сновидений.
Они сошлись молча: только глухие удары и плеск грязи под ногами. Анабель, едва достававшая противнику до груди, бледным слепнем-дождёвкой вилась вокруг, покусывая, дразня, ища уязвимое место. А сжатые до черноты кулаки Господина молотили землю вокруг: глинистые брызги пудовой вышивкой оседали на одежде Анабель. Только б не задержаться, не застыть на одном месте: если уж этот великан схватит за руку - сломает, как хворостинку, и тщетно надеяться на хвалёную ловкость, а уж тем паче на силу. Пару раз она потеряла драгоценное время, ловя равновесие на скользком склоне, и расплатилась горящими от боли рёбрами. Кулак только мазнул, проходя мимо, и всё же этого было достаточно, чтобы дыхание сбилось, и девочка начала терять силы. Ещё несколько таких ударов...она не хотела думать об этом.
Чувствует ли он боль? Замечает ли он сочащиеся мутной жижей ранки, которыми Анабель испещряет его тело? Отчего, щурясь, слезятся его глаза? Очередной поворот громадного тела застал девочку врасплох, и всё, что ей оставалось - проскользнуть между ног чудовища, съезжая ещё ниже по холму. Нет, в честном бою этого врага ей не победить никогда. Что безжалостно выбивали в Академии, так это веру в чудесное везение, которое придёт в последний момент. Не будет никакого могучего удара, который ты сделаешь от отчаяния, - не дотянешься, не успеешь и будешь корчиться на вражеской пике, а потом - конец. Всё, что ей оставалось, - попытаться обхитрить зверя. Благо он, - оскалилась девчонка, - не слишком смышлёный на вид!
Она встала, притворно пошатываясь, припадая на одну ногу и закусывая, будто бы от боли, губу - тут, впрочем, играть особо и не приходилось. Самым тяжёлым было вынести вид несущегося на неё чудовища: надвигающаяся то ли прыжками, то ли рывками громада, грязно-жёлтые, как неубранная пшеница, завитки рогов, бесстрастная - ни бьющейся жилки, ни морщинки, ни складочки, - словно мёртвая морда. И заставить дрожащее от страха тело не уворачиваться, только податься чуть назад. Позволить огромной лапе опуститься на бедро, подмять под себя, следя только за тем, чтобы вошедший в раж зверь не тронул руки - руки ей ещё понадобятся. И только в последний момент, уже вжимаясь спиною в грязь, слегка ослабить хватку, почувствовать, как топорище проворачивается в ладони, вместо узкого лезвия услужливо подставляя крюк.
И выцедив сквозь зубы последний воздух из ошпаренных болью лёгких, Анабель всадила железное жало прямо под подбородок, за челюсть, так глубоко, чтобы услышать скрежет острия о кость. Подцепила морду чудовища, подтянула, как рыбак незадачливую добычу - ни встряхнуть головой, ни пошевелиться. И привычным жестом вскинула свободную руку.
- Вот тебе тайны сновидений, тварь! - выплюнула она в лицо Господину, - Получай!
Пальцы царапнули маленькие горячие коготки, и вверх взлетела, хлопая огненными крыльями по лицу великана, возникшая из небытия Игг. Но как и потяжелевший в руке хозяйки топорик, это была не та потухшая птица, которую Анабель порой приходилось выпаивать из ладони. Она была подобна плевку рассерженного вулкана: крылья оторочены раскалённым красным, из раскрытого клюва вылетают клубы пара напополам с сажей, искры сыплются кругом - вот одна опустилась на руку Анабель и зашипела, оставляя после себя маленькую язвочку...Такой она, верно, была в молодости, за такую дрались волшебники, ради такой ковали и зачаровывали особые клетки, потому что обыкновенные рассыпались в чёрный прах. Сон беспечной рукой вернул ей прежние силы - и теперь она металась, взбудораженная, рассерженная, обжигая морду бурого зверя, ослепляя, разъедая бархатистую кожу. Чудовищное создание дёргалось, пытаясь отстраниться, или хотя бы опустить голову, защищая глаза, но крюк сидел крепко, и каждое движение только растравляло болезненную рану.
Когда в движениях древнего зверя не осталось ни проблеска сознания, и он отпустил её, упершись в землю руками и закричав - Анабель даже передёрнуло от страха, насколько человеческим был этот вопль, исходивший из его глотки, - девочка решила, что пора. Скупым движением выдернула крюк и, пока противник не опомнился, снова послала топор в замах - но на этот раз лезвием вперёд. Со всей силы обрушила удар на голову чудища, сизая в разводах полоса блеснула, отражая - солнце? нет, не было в этом краю солнца, только огонь верной Игг, - и вошла, проламывая кость.
- Прекрасная ковка, - прошептала, улыбаясь, Анабель. Силы покидали её, бесцветная, пахнущая стоячей водой кровь зверя заливала ноздри и рот, но она ни в какую не желала отпускать рукоять оружия, подарившего ей победу, - прекрасная ковка.
Вот и всё, о чём Анабель, победившая Глиняного господина, успела подумать.
Явор очнулся на склоне холма. Под ногами хлюпала грязь - мягоньким голосом, точь-в-точь как жалостливая девчонка над разрубленным лопатой червяком. Явор переступил с ноги на ногу, прислушиваясь, а заодно радуясь тому, как обволакивает босые ступни мокрая земля. Брезгливый горожанин пройдёт на цыпочках, да ещё будет долго ноги вытирать о придверный коврик, но после долгих переходов по битому камню...то-то и оно. Блажен дошедший путник!
Парнишка осмотрелся: пологий холм, по которому он поднимался, выскакивал из плотного, стелющегося тумана, как пузырь на луже. Из топкого месива там и сям торчала редкая поросль, но Явор не слышал ни хруста, с которым корни вгрызаются в почву, ни шелеста, с которым листья поворачиваются вслед за солнцем, - как будто неумелая рука просто повтыкала оборванные листья в землю. Да и самого солнца тоже не было видно. Сын Ячменя вздохнул - никогда в жизни он не видел снов, но если судить по людским обмолвкам и любовным песням, это сон и есть. Пустой, как бульон жадной хозяйки, наскоро состряпанный из обрывков воспоминаний - поди, именно такая травка высовывалась из непросыхающей лужи у его крыльца...
Он наклонился было, чтобы посмотреть и убедиться, но тут его накрыла широкая тень. Человек? Зверь? Явор поднял голову. Кожа существа была тёмной и влажной, как бобовая шкурка, но после путешествия по Хунти смуглой кожей его было не удивить. Другое дело - морда, такая могла бы принадлежать химере, плоду любви выверна и дикой лошади...
- Привет, - сказал он тихонько, чтобы не испугать чудовище, но напряжённые плечи и пружинистая походка не оставляли никаких сомнений. Друзей оно не искало - оно, отчаянное, искало мести, искупления и забытья.
Неужто это и есть он...Глиняный господин? Может ли бог выглядеть таким...грубым? Как репьи, как колтуны, как оводы, как волки по весне, барахтающиеся в грязной луже?
И всё же Сын Ячменя не почувствовал отвращения. Грешно это, наверное, и заносчиво, но ему хотелось сравнивать Глиняного господина с собой.
