О, Явор знал, что это такое: когда впереди бесконечно много времени, а людям поблизости совершенно нет дела до тебя. А ты достаточно силён и здоров, чтобы забота о себе не отнимала много времени - вот это уж точно про бога! Тогда просто начинаешь временами потухать. Как свеча, захлебнувшаяся собственным воском. И чем дальше - тем чаще, а уж если представить, что ждёшь вечность...
- Да ты просто одичал, дядюшка Глиняный Господин, - беззлобно усмехнулся Явор. Да и впрямь, кем, как не дядюшкой, ему считать это создание? Где плодородная почва, там под нею всегда и глина, так что они одной крови. - Дурман я с тебя стряхнуть не сумею, но вот успокоить может и смогу. Глядишь, завтра встанешь с той ноги!
И мальчишка пошёл прямо в объятия тёмной громады, позволил рукам, тяжёлым, как чугунные щипцы, схватить себя, смять в охапку и повалить в жидкую грязь. Сам обнял чудище, пропуская сквозь пальцы роговые пластины, накрепко прижал толстую шею к своей.
- Тсс, - выдыхал Сын Ячменя заблудшему богу в ухо, пока другой рукой забирался в крохотный нагрудный кармашек, - всё хорошо.
А потом достал и приложил к губам маленькую свистульку, рыбу-конька с ершовым гребнем на спине, длинными чуткими ушками и намёком на закрытые в блаженстве веки. Давнишний подарок Лизы, скрепивший их знакомство. Поделка, остановившаяся в полушаге от жизни. Чудовище дёрнулось, учуяв вещицу - родную кровь, но Явор уже начал выводить мотив. Странный, ломаный, неуклюжий, - как лягушка, прыгающая по скользким камушкам через речку. Некоторые звуки, казалось, терялись по пути - точь-в-точь булыжники, скрывшиеся под водой по самую макушку. Пальцы бегали быстро-быстро, перебирая чёрные крапинки отверстий - так ловко плетёт паук свою ловчую сеть, так быстро капли скатываются, соединяясь друг с другом, сливаясь в один поток, так настойчиво бьётся муха в оконное стекло, шалея от солнечного света... Словом, какой тяжёлой ни была бы эта песенка без слов для человечьего уха, в ней была сила, которая движет жизнью с рассвета и до заката - и снова до рассвета. И хватка Глиняного господина понемногу слабела, и движения его становились тем медленней и ленивей, чем быстрей и напористей звучала музыка. Вскоре он совсем затих. А немного погодя сквозь его бурую спину стали пробиваться зелёные копья травы, свежие и сочные, лопающиеся от молочной влаги.
Когда Явор закончил свою песню и отнял игрушку от губ, он лежал под земляной насыпью, густо поросшей зеленью, - длинные узкие листья щекотали ему нос. Лицо юноши осунулось и посерело от усталости, но всё равно он улыбался.
- Интересно, сумею я выбраться из этого кургана? - спросил он то ли у травинки, то ли у мутного золотистого диска, появившегося высоко в небесном мареве. Усталое солнце, дневная луна? Не поймёшь.
Вот что успел увидеть Явор, спевший колыбельную Глиняному господину.
Иол очнулся на склоне холма. Вялый ветерок обдувал лицо, голова была приятно свежей, а натруженный было хребет вытянулся струной - как в бывалые годы, когда в Школе их заставляли заниматься зарядкой, улыбнулся он. Сейчас-то он, преподаватель, - слишком важная птица, чтоб к нему приставали с такими мелочами. А зря.
- О, какое любопытное растение! - спохватился он, взглянув себе под ноги, - Резные листья, ворсистые у основания стебли - не его ли называют розой прокажённых? Время цветения ещё не настало, но вот же два маленьких бутона... Удивительно! Я читал, она до крайности прихотлива, её пестуют в теплицах и удобряют помётом серебристых чаек. А тут растёт себе дичком на такой скудной почве... И, кстати, что это за место?
Иол огляделся, нахмурился, не увидев ничего знакомого. Что это случилось с ним: испытание, пророческий сон, путешествие наяву? Если наяву, может, растения подскажут ему, где он очутился? Увы...под сандалиями стелился оживший рисунок из учебника по травничеству. Красная мята, пушистые шарики цветов дикого чеснока, ноготки, молочай-переросток, клейкие листья солодки, кинза с вызревшими семенами, какие знахари сыплют не только в суп, но и в детские погремушки... Все в разной поре роста, все растут бок о бок, хотя приличный садовник чеснок с солодкой и не вздумал бы рядом посадить - зачахнут оба.
- Точно сон, - встревоженно пробормотал Иол, - говорят же, снится только то, с чем хорошенько познакомился при свете дня, а травы я чаще в книге рассматриваю, чем под ногами. И никого вокруг - хотя уж это-то это не удивляет! Истории о разделённых снах всегда больше похожи на пустое хвастовство. Придётся справляться в одиночку, и это ох как плохо...
Он вообще-то мало задумывался о том, что делать с Глиняным господином. По правде говоря, даже не мог поверить в него, пока не увидел Ушивари. Просто привязался к ребятам - может, наверстывал упущенное в детстве? Одно ведь дело - упиваться книжными историями о храбрецах, и совсем другое - ощутить это на собственной шкуре. Не было у него никогда такого приятеля, чтобы удивил, испугал, увлёк на таинственное и важное задание: может, на городскую свалку сбегать, где, говорят, то золотую серёжку найдут совершенно целую, а то и волшебную шапку, или сладкие белые персики воровать у сердитого соседа, или наблюдать, как умелец наносит рисунок на кожу сотней разноцветных иголок, охать и ахать, пока мастеру не надоест, и он не выставит вон. А если повезёт, следить за приезжими - вот уж подозрительные типы, надо раскрыть их преступные намерения и сообщить страже! И лишь теперь его запоздало втянули в такое длинное-предлинное приключение, где можно бродить по неизведанным местам, есть сладости перед обедом и болтать, устроившись у костра, всю ночь. Огромное, страшноватое порою, но всё же приключение, - как тут было не купиться? А как разбираться с Господином - так это Лиза решит, она же за главную, она всё затеяла.
- Ох, дураааак! - Иол помотал головой, - Отцовская кровь беспокойная даёт знать о себе, что ли. Хотя кого я обманываю? Старик сочиняет стишки, да ещё и продаёт довольно бойко, а я бросил работу, чтоб залезть гневному богу в пасть, и кто из нас сумасброд? А я ведь ещё пенял ему за легкомыслие - никогда больше не буду...
Выговорившись, Иол понемногу успокоился. Что ж, если думать, как заигравшийся мальчишка, дела его плохи. Но если думать как учёный...учёный не должен отворачивать нос от нового опыта. Он было зарёкся не иметь со священным знанием ничего общего после той пакостной истории с гимнами, но если рыба сама плывёт в руки? Работа над книгой была увлекательнейшей - не только кропотливое исследование, но и бесконечные столкновения с самим собой, маловером. Самый всеобъемлющий труд на его пути, и кто вообще заставит его вымарать это отличное время из жизни? Нет уж, и сейчас тоже он будет смотреть, и запоминать, и делать выводы. В конце концов, эти крысы из книгохранилища, - продолжат ли они твердить, что его стихи недостаточно искренни, после того, как он увидит настоящего бога? Потому что пространство сна может быть нелепой, наскоро вылепленной поделкой, но ведь Глиняный Господин - настоящий?..
Иол подоткнул полы длинной рубахи - хоть и сон, а всё равно не запачкать бы! - и поспешил к вершине холма.
Никто не ждал его там: всё та же жидкая и бурая, как похлёбка бедняка, земля со всех сторон, и только ворочается в ней что-то крупное и тёмное. Что это? Или кто?..
- Простите?.. - неуверенно начал он.
И тут крохотные и твёрдые, как семена акации, зрачки впились в него, и он словно прозрел. В спину плеснула холодная волна, и ещё, и ещё одна, всё сильней, пока последняя ударом чуть не сбила его с ног. Сердце не успело стукнуть и полдюжины раз, а рубаха прилипла к лопаткам, лицо залило сладким потом, а колени подогнулись, как у загнанного, но он и не заметил этого.
Однажды он рассказывал Лизе про красоту простых линий и строгих форм, а она только ответила: "На этом учатся". Может, он смотрел на людей, на гибких ныряльщиков за розовыми губками, на влажные глаза девушек-затворниц, продававших через щель в стене печенье, на широкие плечи водоносов и мягкие, облепленные мокрыми подолами синих платьев икры жриц, крутящихся в танце дождя, на чёрные от угольной пыли ладони мастеровых, линии жизни на которых - как сотни протоков, на которые расплетается Уб Митра, впадая в океан, на собственное мужающее лицо в маленьком зеркальце, наконец, на сахарные веснушки самой Лизы, просто чтобы учиться на этом? Чтобы теперь, когда он встретился взглядом с этим полузверем, неподъёмным, как выброшенная на берег китовья туша, уцелеть, не сойти с ума? Тот был уродлив как старая, вымокшая под дождём коряга, нелеп, несоразмерен, ужасающ - а всё же красив, красив и могуч, как само время. Он и принадлежал времени, другому времени: тому, в котором деревья царапали небо, а трава росла и росла бесконечно, как волосы, устилая клочки земли меж холодных солоноватых болот. Тогда он был плоть от плоти мира, но шло время, созвездия собирались вдоль горизонта, как сливки на молоке, безголовые рыбы превращались в русалок, а после - в зелёный морской ил, и его длинные пальцы и тяжёлые, выпирающие, как доски корабельного остова, рёбра казались всё более уродливыми и чужими. И вот - подумать только! - он стоит рядом с Иолом и дышит с ним одним воздухом. И вот он поворачивается к Иолу, трогается с места, медленный, но неотвратимый, покачивающийся - то ли как пьяница, то ли как валун, что вот-вот сорвётся со склона горы...
- О, святые мудрецы, да что же мне делать с ним...
Иол смотрел, как заворожённый, на ссутуленные, вздрагивающие при каждом шаге плечи глиняного создания. Вдруг над его ухом прохрипело:
- Пиши быстррей! - цветастая птица всей тяжестью опустилась ему на плечо, мазнув крылом по носу.
- Мммм.... - всё так же рассеянно протянул он. Не дождавшись ответа, крылатый надоеда вцепился ему клювом в мочку уха и дёрнул изо всех сил. У Иола потемнело в глазах, будто в них сыпанули лилового, обжигающего песку. Юноша не смог сдержать вскрика - неужто проклятая птица обезобразила его?..
Однако когда он ощупал ухо, оно оказалось совершенно целым, только маленькая капелька крови выступила - комар иной раз и то работает грязней. Зато благоговейное наваждение, опутавшее его, само собой ослабло от боли и глупого, повседневного испуга.
- Чего тебе, Гвидо? Ну спасибо, спасибо...но куда что писать?
- В тетррадь, дуррень ты восторрженный!
Получать отповедь от собственной птицы было не слишком приятно, но...он действительно ощутил, как рубаху оттягивает, неудобно топорща ткань, что-то плоское и твёрдое. Ну и как он мог не замечать этого раньше? Запустил руку за пазуху - конечно! Это же его собственная книга, которую отдал ему Явор по ненадобности, распухшая и обтрёпанная. Эх, что это за невежество - писать в готовой, изящно - а он уж в своё время постарался, даже при недостатке средств, чтоб вышло недурно - отпечатанной книге? Разве что... Иол пролистал страницы, остановившись на последнем, бесстыдно белеющем развороте.
- Предлагаешь мне написать гимн? Или скорей уж заговор - наверняка Господин старомоден? Что ж, ты прав, пернатый товарищ, - если это и испытание, пора показать то единственное, на что я и впрямь гожусь.
Стоило взяться за дело, от прежней несобранности не осталось и следа. На листе перед глазами будто проявились наметки: деление строк, очерёдность слогов, объём и ритм...как надёжно, оказывается, они засели у него в голове! Создать нечто простое, грубоватое, чтобы в прорехи между словами так и тянуло сыростью и свежим ветром...Иол сдёрнул с шеи любимый и единственный амулет: под искусно разукрашенной обманкой прятался чёрный шестигранник, оправленный в серебро. Нет, не успокаивающий душу агат, не жадный до крови обсидиан, а обычный обточенный уголёк. Орудие писателя для самых отчаянных моментов: и вот настал как раз такой. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, что стоило ему приложить чёрный камушек к бумаге, глиняный гигант тотчас замер.
Смерти немного, жизни немного и радость, тщету, утрату
В равных долях соберу для тебя я, мой бог Темнолицый:
Благовонные корни и три полновесных зерна граната,
Разбитую склянку, свирель с мягким плачем вечерней птицы,
Рукоять ножа, платье невесты, змеиную погремушку,
Копытце козлёнка, рождённого львицей, куски скрижали
С законами города, двести лет как уже разрушенного,
Чёрных ниток моток, мёд с живицей, что и сластит, и жалит,
Закопаю, укрою цветущим дёрном. Уже наутро
Колосья вызреют и прогнутся, как от глухой печали.
Свистом срежу, обмолочу, пустив по снопам белых туров,
Стану веять - доверюсь болотному ветру-молчальнику,
Останется горстка семян не крупней воробьиной мари -
Переберу, истолку в ржавой ступе пестом рубиновым,
Заварю в котелке, на крови парной. Как потянет гарью -
Открывай! Там под крышкой - она, твоя, Темнолицый, глина.
Дописывал Иол торопливо, едва закончил - оторвал глаза от книги, следя, что станет делать Глиняный господин. И понял, что на холме, кроме него и его крылатого помощника, нет ни единой живой души. Рука дрогнула, на последней жирной точке уголёк споткнулся, тонкая каменная щепка отломилась и прокатилась по бумаге, оставляя за собой пепельную ленту. Иол сдул соринку с листа и окинул взглядом набросок.
- Ничего, а, Гвидо? Я немного жулил, пользуясь образцами из "Пересказов забытого". Мне до них далеко, но изобразить момент рождения глины как чего-то живого, наполненного я попытался. Насколько это вообще может человек, считавший её нечистой и не касавшийся её ни разу за все двадцать лет жизни!
Может, ему следовало использовать более древние обороты? Может, Глиняный господин просидел тут тысячи лет взаперти и знать не знает, что такое города, нитки и козлята?.. И всё же он постарался, собрал мелочь и сор и сплёл из них нечто большее, сеть, как то и должно быть, когда берёшься за заговор. Сеть на особого зверя, - усмехнулся он, - потому что разве прочитаешь это какому попало богу!
- Ну так как, Гвидо? - повторил встревоженный рифмач. Даже птица может быть неплохим советчиком во сне!
- Прросыпайся! - вдруг рявкнул в ответ попугай и изо всех сил сжал плечо хозяина когтями.
Вот и всё, что успел услышать Иол, зачаровавший Глиняного господина, о своей колдовской песне.
Лиза очнулась на склоне холма. По привычке вся сжалась, пытаясь задержать побольше тепла в худеньком тельце, потом ощутила, что воздух тёплый, застоявшийся - самый обычный низинный воздух.
- Ух ты! - пробормотала девочка. Посмотрела под ноги и повторила, - Ух ты!
Её ступни держала чистейшая, мельчайшая, мягчайшая, нежнейшая в мире глина. Та, что стояла в отцовской мастерской, в широкой кадке, накрытая мокрым полотном, и дожидалась, пока умелые ладони отнимут от неё кусок, та, которой так гордился Карл и его юная помощница, - она была просто лесной трухой по сравнению с тем, что сейчас обнимало её ступни. Лиза наклонилась, подцепила маленький комочек. Бархатная, как тесто на опаре - хоть сейчас лепи то ли кольцо, то ли косичку, то ли длиннохвостого весеннего жаворонка!
- Нечему удивляться, если уж я во владениях Глиняного господина, - повторяла она как заклятье, шагая по склону холма, который весь для неё был как тайник с разбойничьими сокровищами: шайку перебили, а сапфиры и серебряные чаши, теперь ничейные, до сих пор перемигиваются в темноте.
- Да ты просто одичал, дядюшка Глиняный Господин, - беззлобно усмехнулся Явор. Да и впрямь, кем, как не дядюшкой, ему считать это создание? Где плодородная почва, там под нею всегда и глина, так что они одной крови. - Дурман я с тебя стряхнуть не сумею, но вот успокоить может и смогу. Глядишь, завтра встанешь с той ноги!
И мальчишка пошёл прямо в объятия тёмной громады, позволил рукам, тяжёлым, как чугунные щипцы, схватить себя, смять в охапку и повалить в жидкую грязь. Сам обнял чудище, пропуская сквозь пальцы роговые пластины, накрепко прижал толстую шею к своей.
- Тсс, - выдыхал Сын Ячменя заблудшему богу в ухо, пока другой рукой забирался в крохотный нагрудный кармашек, - всё хорошо.
А потом достал и приложил к губам маленькую свистульку, рыбу-конька с ершовым гребнем на спине, длинными чуткими ушками и намёком на закрытые в блаженстве веки. Давнишний подарок Лизы, скрепивший их знакомство. Поделка, остановившаяся в полушаге от жизни. Чудовище дёрнулось, учуяв вещицу - родную кровь, но Явор уже начал выводить мотив. Странный, ломаный, неуклюжий, - как лягушка, прыгающая по скользким камушкам через речку. Некоторые звуки, казалось, терялись по пути - точь-в-точь булыжники, скрывшиеся под водой по самую макушку. Пальцы бегали быстро-быстро, перебирая чёрные крапинки отверстий - так ловко плетёт паук свою ловчую сеть, так быстро капли скатываются, соединяясь друг с другом, сливаясь в один поток, так настойчиво бьётся муха в оконное стекло, шалея от солнечного света... Словом, какой тяжёлой ни была бы эта песенка без слов для человечьего уха, в ней была сила, которая движет жизнью с рассвета и до заката - и снова до рассвета. И хватка Глиняного господина понемногу слабела, и движения его становились тем медленней и ленивей, чем быстрей и напористей звучала музыка. Вскоре он совсем затих. А немного погодя сквозь его бурую спину стали пробиваться зелёные копья травы, свежие и сочные, лопающиеся от молочной влаги.
Когда Явор закончил свою песню и отнял игрушку от губ, он лежал под земляной насыпью, густо поросшей зеленью, - длинные узкие листья щекотали ему нос. Лицо юноши осунулось и посерело от усталости, но всё равно он улыбался.
- Интересно, сумею я выбраться из этого кургана? - спросил он то ли у травинки, то ли у мутного золотистого диска, появившегося высоко в небесном мареве. Усталое солнце, дневная луна? Не поймёшь.
Вот что успел увидеть Явор, спевший колыбельную Глиняному господину.
Иол очнулся на склоне холма. Вялый ветерок обдувал лицо, голова была приятно свежей, а натруженный было хребет вытянулся струной - как в бывалые годы, когда в Школе их заставляли заниматься зарядкой, улыбнулся он. Сейчас-то он, преподаватель, - слишком важная птица, чтоб к нему приставали с такими мелочами. А зря.
- О, какое любопытное растение! - спохватился он, взглянув себе под ноги, - Резные листья, ворсистые у основания стебли - не его ли называют розой прокажённых? Время цветения ещё не настало, но вот же два маленьких бутона... Удивительно! Я читал, она до крайности прихотлива, её пестуют в теплицах и удобряют помётом серебристых чаек. А тут растёт себе дичком на такой скудной почве... И, кстати, что это за место?
Иол огляделся, нахмурился, не увидев ничего знакомого. Что это случилось с ним: испытание, пророческий сон, путешествие наяву? Если наяву, может, растения подскажут ему, где он очутился? Увы...под сандалиями стелился оживший рисунок из учебника по травничеству. Красная мята, пушистые шарики цветов дикого чеснока, ноготки, молочай-переросток, клейкие листья солодки, кинза с вызревшими семенами, какие знахари сыплют не только в суп, но и в детские погремушки... Все в разной поре роста, все растут бок о бок, хотя приличный садовник чеснок с солодкой и не вздумал бы рядом посадить - зачахнут оба.
- Точно сон, - встревоженно пробормотал Иол, - говорят же, снится только то, с чем хорошенько познакомился при свете дня, а травы я чаще в книге рассматриваю, чем под ногами. И никого вокруг - хотя уж это-то это не удивляет! Истории о разделённых снах всегда больше похожи на пустое хвастовство. Придётся справляться в одиночку, и это ох как плохо...
Он вообще-то мало задумывался о том, что делать с Глиняным господином. По правде говоря, даже не мог поверить в него, пока не увидел Ушивари. Просто привязался к ребятам - может, наверстывал упущенное в детстве? Одно ведь дело - упиваться книжными историями о храбрецах, и совсем другое - ощутить это на собственной шкуре. Не было у него никогда такого приятеля, чтобы удивил, испугал, увлёк на таинственное и важное задание: может, на городскую свалку сбегать, где, говорят, то золотую серёжку найдут совершенно целую, а то и волшебную шапку, или сладкие белые персики воровать у сердитого соседа, или наблюдать, как умелец наносит рисунок на кожу сотней разноцветных иголок, охать и ахать, пока мастеру не надоест, и он не выставит вон. А если повезёт, следить за приезжими - вот уж подозрительные типы, надо раскрыть их преступные намерения и сообщить страже! И лишь теперь его запоздало втянули в такое длинное-предлинное приключение, где можно бродить по неизведанным местам, есть сладости перед обедом и болтать, устроившись у костра, всю ночь. Огромное, страшноватое порою, но всё же приключение, - как тут было не купиться? А как разбираться с Господином - так это Лиза решит, она же за главную, она всё затеяла.
- Ох, дураааак! - Иол помотал головой, - Отцовская кровь беспокойная даёт знать о себе, что ли. Хотя кого я обманываю? Старик сочиняет стишки, да ещё и продаёт довольно бойко, а я бросил работу, чтоб залезть гневному богу в пасть, и кто из нас сумасброд? А я ведь ещё пенял ему за легкомыслие - никогда больше не буду...
Выговорившись, Иол понемногу успокоился. Что ж, если думать, как заигравшийся мальчишка, дела его плохи. Но если думать как учёный...учёный не должен отворачивать нос от нового опыта. Он было зарёкся не иметь со священным знанием ничего общего после той пакостной истории с гимнами, но если рыба сама плывёт в руки? Работа над книгой была увлекательнейшей - не только кропотливое исследование, но и бесконечные столкновения с самим собой, маловером. Самый всеобъемлющий труд на его пути, и кто вообще заставит его вымарать это отличное время из жизни? Нет уж, и сейчас тоже он будет смотреть, и запоминать, и делать выводы. В конце концов, эти крысы из книгохранилища, - продолжат ли они твердить, что его стихи недостаточно искренни, после того, как он увидит настоящего бога? Потому что пространство сна может быть нелепой, наскоро вылепленной поделкой, но ведь Глиняный Господин - настоящий?..
Иол подоткнул полы длинной рубахи - хоть и сон, а всё равно не запачкать бы! - и поспешил к вершине холма.
Никто не ждал его там: всё та же жидкая и бурая, как похлёбка бедняка, земля со всех сторон, и только ворочается в ней что-то крупное и тёмное. Что это? Или кто?..
- Простите?.. - неуверенно начал он.
И тут крохотные и твёрдые, как семена акации, зрачки впились в него, и он словно прозрел. В спину плеснула холодная волна, и ещё, и ещё одна, всё сильней, пока последняя ударом чуть не сбила его с ног. Сердце не успело стукнуть и полдюжины раз, а рубаха прилипла к лопаткам, лицо залило сладким потом, а колени подогнулись, как у загнанного, но он и не заметил этого.
Однажды он рассказывал Лизе про красоту простых линий и строгих форм, а она только ответила: "На этом учатся". Может, он смотрел на людей, на гибких ныряльщиков за розовыми губками, на влажные глаза девушек-затворниц, продававших через щель в стене печенье, на широкие плечи водоносов и мягкие, облепленные мокрыми подолами синих платьев икры жриц, крутящихся в танце дождя, на чёрные от угольной пыли ладони мастеровых, линии жизни на которых - как сотни протоков, на которые расплетается Уб Митра, впадая в океан, на собственное мужающее лицо в маленьком зеркальце, наконец, на сахарные веснушки самой Лизы, просто чтобы учиться на этом? Чтобы теперь, когда он встретился взглядом с этим полузверем, неподъёмным, как выброшенная на берег китовья туша, уцелеть, не сойти с ума? Тот был уродлив как старая, вымокшая под дождём коряга, нелеп, несоразмерен, ужасающ - а всё же красив, красив и могуч, как само время. Он и принадлежал времени, другому времени: тому, в котором деревья царапали небо, а трава росла и росла бесконечно, как волосы, устилая клочки земли меж холодных солоноватых болот. Тогда он был плоть от плоти мира, но шло время, созвездия собирались вдоль горизонта, как сливки на молоке, безголовые рыбы превращались в русалок, а после - в зелёный морской ил, и его длинные пальцы и тяжёлые, выпирающие, как доски корабельного остова, рёбра казались всё более уродливыми и чужими. И вот - подумать только! - он стоит рядом с Иолом и дышит с ним одним воздухом. И вот он поворачивается к Иолу, трогается с места, медленный, но неотвратимый, покачивающийся - то ли как пьяница, то ли как валун, что вот-вот сорвётся со склона горы...
- О, святые мудрецы, да что же мне делать с ним...
Иол смотрел, как заворожённый, на ссутуленные, вздрагивающие при каждом шаге плечи глиняного создания. Вдруг над его ухом прохрипело:
- Пиши быстррей! - цветастая птица всей тяжестью опустилась ему на плечо, мазнув крылом по носу.
- Мммм.... - всё так же рассеянно протянул он. Не дождавшись ответа, крылатый надоеда вцепился ему клювом в мочку уха и дёрнул изо всех сил. У Иола потемнело в глазах, будто в них сыпанули лилового, обжигающего песку. Юноша не смог сдержать вскрика - неужто проклятая птица обезобразила его?..
Однако когда он ощупал ухо, оно оказалось совершенно целым, только маленькая капелька крови выступила - комар иной раз и то работает грязней. Зато благоговейное наваждение, опутавшее его, само собой ослабло от боли и глупого, повседневного испуга.
- Чего тебе, Гвидо? Ну спасибо, спасибо...но куда что писать?
- В тетррадь, дуррень ты восторрженный!
Получать отповедь от собственной птицы было не слишком приятно, но...он действительно ощутил, как рубаху оттягивает, неудобно топорща ткань, что-то плоское и твёрдое. Ну и как он мог не замечать этого раньше? Запустил руку за пазуху - конечно! Это же его собственная книга, которую отдал ему Явор по ненадобности, распухшая и обтрёпанная. Эх, что это за невежество - писать в готовой, изящно - а он уж в своё время постарался, даже при недостатке средств, чтоб вышло недурно - отпечатанной книге? Разве что... Иол пролистал страницы, остановившись на последнем, бесстыдно белеющем развороте.
- Предлагаешь мне написать гимн? Или скорей уж заговор - наверняка Господин старомоден? Что ж, ты прав, пернатый товарищ, - если это и испытание, пора показать то единственное, на что я и впрямь гожусь.
Стоило взяться за дело, от прежней несобранности не осталось и следа. На листе перед глазами будто проявились наметки: деление строк, очерёдность слогов, объём и ритм...как надёжно, оказывается, они засели у него в голове! Создать нечто простое, грубоватое, чтобы в прорехи между словами так и тянуло сыростью и свежим ветром...Иол сдёрнул с шеи любимый и единственный амулет: под искусно разукрашенной обманкой прятался чёрный шестигранник, оправленный в серебро. Нет, не успокаивающий душу агат, не жадный до крови обсидиан, а обычный обточенный уголёк. Орудие писателя для самых отчаянных моментов: и вот настал как раз такой. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, что стоило ему приложить чёрный камушек к бумаге, глиняный гигант тотчас замер.
Смерти немного, жизни немного и радость, тщету, утрату
В равных долях соберу для тебя я, мой бог Темнолицый:
Благовонные корни и три полновесных зерна граната,
Разбитую склянку, свирель с мягким плачем вечерней птицы,
Рукоять ножа, платье невесты, змеиную погремушку,
Копытце козлёнка, рождённого львицей, куски скрижали
С законами города, двести лет как уже разрушенного,
Чёрных ниток моток, мёд с живицей, что и сластит, и жалит,
Закопаю, укрою цветущим дёрном. Уже наутро
Колосья вызреют и прогнутся, как от глухой печали.
Свистом срежу, обмолочу, пустив по снопам белых туров,
Стану веять - доверюсь болотному ветру-молчальнику,
Останется горстка семян не крупней воробьиной мари -
Переберу, истолку в ржавой ступе пестом рубиновым,
Заварю в котелке, на крови парной. Как потянет гарью -
Открывай! Там под крышкой - она, твоя, Темнолицый, глина.
Дописывал Иол торопливо, едва закончил - оторвал глаза от книги, следя, что станет делать Глиняный господин. И понял, что на холме, кроме него и его крылатого помощника, нет ни единой живой души. Рука дрогнула, на последней жирной точке уголёк споткнулся, тонкая каменная щепка отломилась и прокатилась по бумаге, оставляя за собой пепельную ленту. Иол сдул соринку с листа и окинул взглядом набросок.
- Ничего, а, Гвидо? Я немного жулил, пользуясь образцами из "Пересказов забытого". Мне до них далеко, но изобразить момент рождения глины как чего-то живого, наполненного я попытался. Насколько это вообще может человек, считавший её нечистой и не касавшийся её ни разу за все двадцать лет жизни!
Может, ему следовало использовать более древние обороты? Может, Глиняный господин просидел тут тысячи лет взаперти и знать не знает, что такое города, нитки и козлята?.. И всё же он постарался, собрал мелочь и сор и сплёл из них нечто большее, сеть, как то и должно быть, когда берёшься за заговор. Сеть на особого зверя, - усмехнулся он, - потому что разве прочитаешь это какому попало богу!
- Ну так как, Гвидо? - повторил встревоженный рифмач. Даже птица может быть неплохим советчиком во сне!
- Прросыпайся! - вдруг рявкнул в ответ попугай и изо всех сил сжал плечо хозяина когтями.
Вот и всё, что успел услышать Иол, зачаровавший Глиняного господина, о своей колдовской песне.
Лиза очнулась на склоне холма. По привычке вся сжалась, пытаясь задержать побольше тепла в худеньком тельце, потом ощутила, что воздух тёплый, застоявшийся - самый обычный низинный воздух.
- Ух ты! - пробормотала девочка. Посмотрела под ноги и повторила, - Ух ты!
Её ступни держала чистейшая, мельчайшая, мягчайшая, нежнейшая в мире глина. Та, что стояла в отцовской мастерской, в широкой кадке, накрытая мокрым полотном, и дожидалась, пока умелые ладони отнимут от неё кусок, та, которой так гордился Карл и его юная помощница, - она была просто лесной трухой по сравнению с тем, что сейчас обнимало её ступни. Лиза наклонилась, подцепила маленький комочек. Бархатная, как тесто на опаре - хоть сейчас лепи то ли кольцо, то ли косичку, то ли длиннохвостого весеннего жаворонка!
- Нечему удивляться, если уж я во владениях Глиняного господина, - повторяла она как заклятье, шагая по склону холма, который весь для неё был как тайник с разбойничьими сокровищами: шайку перебили, а сапфиры и серебряные чаши, теперь ничейные, до сих пор перемигиваются в темноте.
