Все четверо втайне боялись, подойдя к подножию гор, столкнуться с цельной глыбой, как та, что огромной ладонью отделяла море от суши, грозя прихлопнуть маленькую и вёрткую "Пьяную осу", - столкнуться и разбиться. Но тяжелее всего было поначалу, а чем выше, чем старше камень, тем нахальней брали своё шальные весенние струи: тут разметают колкий гравий, здесь выскребут себе лоханку в ржаво-рыжей, как абрикосовое повидло, породе, там проложат долгую, кружную, но одолимую тропку - глядишь, на следующий год спрямят её, а по старой путник может и подняться, не замочив почти что ног. Друзьям повезло - большая вода как раз прошла, речушки, успевшие соскучиться по своим руслам, журчали умиротворённо и не пытались подшучивать над людьми, зато охотно делились сладковатой талой водой. Холоднейшая, так что даже Явору приходилось переливать её из горсти в горсть, прежде чем жадно втянуть, она всё же была настолько вкусной, что и копчёный кисловатый чай предгорий, и коричные палочки так и остались, забытые, трястись и крошиться в заплечной сумке.
- Чем выше горы, тем больше снега и льда они задерживают за зиму, тем сильнее потоки, что ревут здесь весной, вымывая рыхлые породы, - рассуждал Иол на привале, которые случались всё чаще с каждой пройденной по круче верстой. Он размотал бинты повязки и поглаживал опухшую, покрасневшую ногу спутницы - то ли понуждал кровь течь быстрее, то ли помогал найти друг друга и переплестись тоненьким ниточкам связок. Прикосновения лекаря не всегда были нежными, но каждый раз, вздрогнув, Лиза вымучивала улыбку - знала, что пальцы юноши такие же ободранные, стёртые и израненные от изнурительного подъёма, как у неё самой, а лекарственная мазь въедается в царапины и нещадно жжётся. - Получается вроде того, что горы, вырастая, сами грызут себе пятки. Хотел бы я знать, как долго ещё это продлится! Вопрос-то неизученный.
- Тут-то я и поняла, почему у вас столько легенд о потопе, а у нас - ни одной! - усмехнулась Анабель. Ей приходилось почти кричать, потому что ветер срывал слова прямо с губ и утаскивал за скалы, как собака, прячущая кость, - Наши реки просто ручные по сравнению с этим безобразием! О, глядите-ка!
Она накрепко ухватилась за что-то, упёрлась ногою в валун и потянула, вырывая свою добычу из крепкой хватки оползня.
- Всё, что осталось от услужливых барашков нашей Налькат! - фыркнула девчонка, насилу поднимая над головой выбеленный череп с огромными, завитыми, как окаменелые раковины, как стопки слипшихся монет в древних забытых кладах, рогами.
Но если попытаться забыть о холоде, ночи, проведённые в горах, были самыми безмятежными за всё путешествие, - иногда только вдалеке скатывался камень или замёрзшая в лунке вода сухо щёлкала, распуская сетку трещин, и тогда все четверо просыпались, настолько этот звук был громким в стоящей вокруг густой, полновесной тишине. Похоже, здешняя живность не выдержала то ли высоких паводков, то ли ожесточившихся морозов, - на пути им не встретилось никого, кроме похожего на клубок спутанной шерсти паука. Один Еши, их невозмутимый проводник, пропадал куда-то вечерами, а возвращался со слипшейся от крови шерстью на подбородке, но на все шутливые расспросы девочек он только отворачивался да тянул морду к небу, чтобы было получше видно его черногубую улыбку. Да ещё в каменной россыпи, смытой разошедшимися ручьями с неизвестных высот, можно было встретить следы жизни - правда, давно угасшей. Чудом не перемолотые потоком кости, клубки смёрзшейся травы. На счастье путников - обломки древесины, тонкие, но удивительно крепкие, свитые неослабным ветром в неряшливые гнёзда ветви неведомых деревьев, которые давали им немного тепла перед сном, хотя Лиза никак не могла отделаться от мысли, что они жгут саму древность, что лес этих корявых карликов, быть может, шумел ещё тогда, когда никакого Кармина не было и в помине.
- А на что был похож Кармин, когда его ещё не было? - несмотря на изнеможение, успевала она промурлыкать перед сном, и среди пробирающего до костей холода ей снилась дубрава, подобравшаяся к самой воде, и море, выносящее на берег заснувших тритонов и жёлтые икринки янтаря. И там было так же тихо, как здесь, на хребте мира, и даже чайки скользили под облаками безмолвно, как серые тени.
На четвёртое утро их разбудил кашель Иола - тот сухой, надсадный, который скручивает тебя безжалостно, как старый канатчик, не прельщаясь ни горячим вином, ни мятными леденцами. Посмурнела даже Анабель, боявшаяся за этого спорщика и буквоеда больше, чем за саму себя. Иол с виноватым видом шарил в сумке, пока, не нашёл крошечную медную терку. Натёр в закипающую воду сухие корешки - порошок расползся едко-жёлтой маслянистой плёнкой. Добавил три бутона гвоздики и щепоть сахара и долго дышал над котелком, пока голос понемногу не вернулся к нему.
- Это помогает, но ненадолго, - юноша с грустью покачал головой, - завтра утром я так просто не отделаюсь, если не удастся прогреться как следует...
Даже лекарство здесь жёлтое, с каким-то остервенением думала Лиза. Мягкая желтизна, что в предгорьях сливовым вином мерцала в глазах и под кожей редких поселенцев, в засохших ягодах барбариса, в сосновой коре и в перьях на подбрюшье ястребков, скользящих над листвой, здесь, на высоте, стала навязчивой до боли. Может, оттого, что взгляду окрест больше не за что было уцепиться: ни сочной зелени, ни бурой рясковой пены речных затонов, к которым путешественники так успели привыкнуть. Само небо здесь было такое тонкое, подтаявшее, что ночами казалось, звёзды здорово расшатались в своих лунках и, того и гляди, просыплются на лицо и грудь колючей крошкой.
А может, думала Лиза позже, карабкаясь вверх по размытому склону и чувствуя, как остробокие камушки забираются ей в сандалии - кто мог бы придумать обувь хуже для похода в горы? - и жгутся, как толчёная горчица, может, это оттого, что нам всё время приходится смотреть под ноги, ползти, прижавшись носом к горе, вот так и опротивели эти грязные, изжелта бурые скалы? С утра до самых сумерек - каменная труха перед глазами, и всё унылая, бледная, заветрившаяся, как луна на исходе осени, хорошенько просолившаяся, потому что горных коз, слизывавших белые корки, здесь больше не осталось. И вот...Лиза уставилась на неопрятную шкуру откоса, по которому взбиралась, и сморгнула. В пыли, словно в насмешку над её угрюмыми мыслями, промелькнул яркий лиловый всполох и снова скрылся под осыпью. Не может быть! Лиза осторожно перенесла вес на здоровую ногу и разметала гравий в том месте, где ей только примерещилось цветастое пятно. Цветок? Обрывок чьей-то древней одежды? Она копнула глубже, и когда пыль и прах просыпались сквозь пальцы, на ладони девочки осталось лежать дивное перо. Совсем крохотное - и всё же дивное, не тронутое ни каменными жерновами, ни морозом. Там, где начиналась мягкая, неровная подпушка, оно было алым, как петушиная кровь, как глаза белых кроликов и вышивка по подолу мальчишечьей рубахи. На самом остреньком кончике - светлым, почти зеленоватым, как бутоны сирени. А между ними были все переливы цветов, какие Лиза могла вообразить. От восхищения она втянула в себя воздух. И - то ли от движения воздуха, то ли от тепла человеческой руки, - перо тут же осыпалось, оставив в ладони тонкий, как рыбье ребро, стерженёк.
- Эй, цепляйся, хромоножка! - Лиза подняла глаза. Явор протягивал ей руку - видно, решил, что это усталость и боль остановили подругу.
Девочка перевела взгляд на ладонь - в ней было пусто. Ни пушинки, ни ворсинки, ни обломка - может, ей впрямь привиделось от изнеможения? Тело хочет хоть крохотной передышки, вот и обманывает её? Или это оттого, что воздуха всё время так мало, как будто пытаешься раздуть дырявые мехи? Лучше об этом не думать. Опёршись на руку друга, Лиза преодолела ненадёжный подъём.
- Коварное местечко, - Сын Ячменя поднял пару камешков и метнул их вниз, закрутив, словно пускал блинчики по воде. Где-то вдалеке они зашуршали, захрустели, как зёрна в кофемолке. Явору было неловко. За свою крепкую, как липовое лыко, кожу, за жажду, которую так легко утолить, за то, что всякое место на свете, где журчала б вода и пели птицы, мог бы считать своим домом. За то, что поднимается он легко, перепрыгивая с камня на камень и обсасывая льдинки, пока его друзья выбиваются из сил. От всего этого он чувствовал себя немного притворщиком и отчаянно пытался это скрыть, - нехорошо, что мы тебя последней пустили, теперь я пойду позади. Уберегу, если что!
О чём тут спорить? Лиза продолжила восхождение. В камнях то и дело мелькали, дразнили цветные пятна, но она больше не замедляла шаг. Если это добрый знак - а Лиза изо всех сил пожелала, чтоб это был добрый знак, указатель дороги! - то они следуют правильно. Если это голодные видения...нет, она будет считать их добрым знаком. Чтобы отвлечься, она старалась смотреть не на дорогу, а вдаль, на сероватые шатры соседних вершин, и на ум сами собой пришли старые сказки.
Совсем малышкой Лиза услышала предание о том, что давным-давно солнце пекло так сильно, что чуть не спалило всё живое, и тогда четыре героя подняли небо, да так и держат на своих спинах. Услышала и расплакалась - разве не тяжело и не скучно этим горемычным великанам? И что за уставшие, обожжённые, заскорузлые у них должны быть плечи! И вот сейчас, мушкой-однодневкой взбираясь по крутым плечам гор, она вспомнила их и рассеянно подумала, что, верно, есть в этой небылице своя правда...
- Скоро стукнемся лбами в небесный купол, - дождавшись, пока подъём станет более пологим, Лиза поравнялась с Сыном Ячменя и рассказала ему сказку.
- Да-а? Солнце спалило бы всё живое? Как по мне, этих ребят провели только так! Мы вон куда поднялись, а теплее пока что-то не становится, - отозвался Явор, и она улыбнулись нехитрой шутке настолько широко, насколько позволяли потрескавшиеся от сурового ветра губы.
А потом сверху донёсся крик: они порядочно отстали, так что ветер и высота подхватывали слова, трепали и спутывали, как нитки у негодной швеи, и они не могли ни отыскать начало и конец, ни разобрать ни слова. Но это была Анабель, и клич её был восторженный и звонкий. Друзья, вытянув шеи, разглядели тёмную фигурку: та махала руками и голосила, то ли призывая их поторопиться, то ли дразня оскуделое небо над головой. А потом Иол, всматривавшийся вдаль, обернулся к ней, и они с девочкой крепко, от всей души обнялись.
- Гляди, сестрёнка! Уж если эти двое обошлись без привычных подначек, и впрямь радость случилась, - восхитился Явор, - обопрись на меня и давай-ка тоже поспешим!
Когда они дошли, Анабель молча растирала горло - нахлебалась стылого воздуха! - но проказливая улыбка никуда не делась с её лица.
- Представьте себе, у нашего проводника хорошие новости! Признаться, поначалу я не слишком на него полагался, но теперь... - Иол закашлялся и только махнул в сторону Еши. Да уж, посмотреть было на что! Его вылинявший хвост, похожий на обглоданную шишку, ходил из стороны в сторону, поднимая тучи пыли, и сейчас совсем не казался смешным. Передние лапы месили землю в воинственном танце, а окровавленная пасть была широко раскрыта. Лиза не могла удержаться и подглядела: уж не волшебные ли разноцветные перья застряли у него между зубов? Нет, блеклые, серо-бурые, как пух козодоя, обрывки...
- Ты чего радуешься, лис? - Лиза погладила сухую жёсткую шёрстку на зверином лбу.
- А ты забери чуть повыше, - посоветовала Анабель.
Лиза чуть не рыкнула с досады: разве они и без того не ползут наверх этого с рассвета до заката? Стоило поднимать шум! Колени и так уже подгибаются и дрожат, и не получается пошевелить пальцами на затёкшей ноге - поди пойми, тесные сандалии виноваты, холод или что похуже, о чём даже думать не хочется... Но ей стало совестно от осипшего, но радостного голоса подруги, от того, как ребячливо заблестели запавшие было глаза Иола - как будто не в горные складки вглядывается, а в раскопанный на барахолке манускрипт. Славные ребята, которых она затащила в самое сердце неизвестности, - ну как при них тут ныть! Так что она сделала шаг, другой, и ещё один, а потом, подтянувшись на пальцах, заглянула за другой бок хребта. Там, в неглубоком овраге, виднелась узкая, как отчерк ногтя, серая полоса. У Лизы спёрло дыхание, а на глаза сами собой навернулись горячие, долгожданные слёзы. Это была дорога!
Девочка ещё то ли добрела, то ли скатилась до пепельной кромки дороги, но там и упала, как подкошенная. Даже Анабель, не беспричинно считавшая, что чрезмерная опека отгоняет надежду и навевает отчаянье - ведь нигде же так не заботятся, как на смертном одре? - только кивнула, когда Сын Ячменя решил понести беднягу. Поднял легко и ловко, как пастух - сбежавшего барашка. Лиза почувствовала, как засвербило в пустом животе, когда в него воткнулось Яворово плечо, но не оставалось сил ни устроиться поудобней, ни даже просто держаться, и она уткнулась носом в заношенную, а всё так же пахнущую не кислым человечьим духом, а хвоей, чаем и корицей рубаху и с облегчением нырнула в полудрёму. Мир вокруг покачивался мягко, как лодка на волнах, - ровная дорога, диво дивное для измученных путешественников, так и стелилась под ноги. Здесь, в краю камнепадов и селей, её даже не припорошило сором - как будто старого волшебства хватило ровнёхонько на то, чтобы укрыть её от изменений, пока вокруг тучнели и разбухали горы. Уступы с обеих сторон становились всё выше, пока к сонному мареву, висящему над ущельем, не добавился белый туман. Плотный, как овсяный кисель, - хоть зачерпывай ложкой! - мутными каплями он оседал на волосах и шерсти, а потом и вовсе так густо заклубился над землёй, что путники не видели своих ног, а от Еши осталось только чёрное пятнышко носа, плывущее в дымке. Лиза слышала сквозь забытье потрясённое бормотание Иола:
- Ах, почему я не Ладу, и искусство рисования мне неподвластно!
Будто зачарованные, скитальцы шагали всё медленней. Смолкал понемногу треск каменной крошки под ногами, шарканье истёртых подошв, шумные вдохи Иола, который, казалось, уже не втягивал воздух, а силком заталкивал себе в глотку. Скоро они услышали голос воды - плеск, журчание и несмолкающий лёгкий, бездумный лепет, становящийся всё громче. А потом Явор остановился.
- Ну, Перепёлочка, встречай старого друга, - Сын Ячменя осторожно опустил Лизу, придерживая за плечи...и она уткнулась носом в облупленный нос каменного зверя!
- Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать, да? - усмехнулся Иол, когда она пискнула от изумления.
И впрямь, это был храм из сказки - с той страницы, которую она совсем замусолила, пытаясь вообразить отполированные ветром серые морды полуящеров. А теперь может вложить руку чудовищу в пасть! Нос его, с высоко поднятыми, узкими ноздрями, походил на рыло гавиала, но глаза были влажные, звериные, как и кудрявая грива, спускающаяся на плечи, и раздувшееся, как после удачной охоты, брюхо. Через дорогу, по правую руку, возвышалось второе каменное подножие, точь-в-точь такое же, но опустевшее. Ни обломков, ни щебня - будто зверь-близнец соскочил с него и бродит теперь кругами в тумане.
