- Здравствуй, сторож! - Анабель провела ладонью по покатой спине, - Есть тебе ещё что беречь? Не смыло дом твоей госпожи?
Но стоило поравняться с чудовищем, как из белой мари проступили очертания храма. Он как будто не стыдился своего нескладного облика: приземистый, не построенный, а скорее сбитый из каменных плит, с тяжёлой крышей, свешивающейся над входом, как насупленные брови. Перед ним, на вымощенной площадке, торчали рядком, как огарки свечей, остатки резных колонн. Маленький родничок пробивался из скалы чуть выше храмовой крыши и обрушивался на ступени игрушечным почти, белым, как сливки, двухаршинным водопадом, чтобы, пузырясь, пробежать у ног незваных гостей и исчезнуть в трещине на другой стороне ущелья. Поток дохнул на путешественников теплом - вот и виновник белого пара, окутавшего дорогу.
Иол поначалу был, кажется, разочарован. Он, видевший ажурные яшмовые беседки, походившие на кокон огромной бабочки, и обелиски, отлитые, казалось, из жидкого солнца, - разве удивишь его такой развалиной? Ей, поди, требовались хорошие подпорки. Но чем больше он вглядывался в нехитрые узоры, повторяющиеся на стенах, в неглубоких жертвенных нишах, всё ещё покрытых жирной сажей, на обломках колонн, тем сильней они затягивали его в свой мир, мрачный и грубый. То, что сначала почудилось ему облачками, венчавшими ниши, на деле оказалось жирными темноголовыми личинками, какие порой выпадают из порченых каштанов. У рогатых козлиных голов были закатившиеся глаза и свесившиеся языки. Иные пляшущие человечки, знакомые им ещё по сказкам, сплетались в таких причудливых позах, что заставили Иола покраснеть и кинуть на девочек быстрый взгляд: заметили, нет? От других Лизу замутило, и она отшатнулась от стены, запечатав рот ладонью: круглоголовый человечек, кажется, освежёвывал другого, похожего на него, как брат. И хотя очертания были полустёрты, девочке показалось, что перед её глазами нож дёрнулся и заплясал туда-сюда. Меньше всех тронуло время здоровенных крыс, выбитых в углублениях у самой земли: туго свёрнутые хвосты похожи на кнуты погонщиков, под лапами расползаются груды обглоданных костей - друзья предпочли не вглядываться, чьих. Чудовища, хищники и преступники - всё сливалось в бешеный, отвратительный хоровод.
- Если это обычный порядок вещей в старину, я рада, что помедлила с появлением на свет, - сморщила нос Анабель. Её не так-то просто было смутить, но и принимать такие вещи с лёгким сердцем она не желала, - И что, эти горцы, сородичи Еши, вот по этому тоскуют?
Девочка так строго посмотрела на лиса, что тот даже смутился.
- Это же храм, - мягко напомнил Явор, - а в таких местах всегда живут самые старинные и малопонятные уже образы. Как заповедник. Может, и зодчие сами плохо понимали, что делали, когда высекали всё это, - просто скопировали с древних образцов. Даже на родине - разве ты разбирала слова всех песнопений? А храмы Змея - уж на что пугающие.
- Да, ты прав, - рассеяно сказал Иол, попутно отметив, что его приятель не так неотёсан, как кажется, - но это притягивает. Такому усталому, измученному, голодному путнику вроде нас нужно совсем немного, чтобы тронуться рассудком. Совсем немного жестокости, например. А разве не это нужно для божественного откровения? Небольшой зазор между тобой и твоим здравым смыслом.
Трое приятелей уставились на него озадаченно.
- Ты вроде всегда обходил дела жрецов стороной?
- Ну, не забывайте, я же написал книгу гимнов, - юноша подмигнул друзьям, - кроме того, я прямо-таки слышу скрип, с которым распахивается этот самый зазор у меня в голове. Давайте уж быстрее пройдём внутрь.
Двери в храм не было: да и из чего бы ей быть в здешних краях, где и в благодатные-то былые годы деревья вырастали хорошо если дровосеку по пояс?.. Зато едва ступив за порог, путешественники уткнулись в каменную плиту, а с трудом протиснувшись мимо неё - в ещё одну. Маленький лабиринт пропускал людей, зато останавливал неугомонный горный ветер, и даже серохвостый туман оседал на камне крупными каплями и стекал к порогу. Так что внутри было тепло, тихо и темно - так темно, что хоть глаз коли. Шум падающей воды еле доносился, похожий больше на беспокойное дыхание спящего. Чуть пахло благовониями и прогоревшим деревом - старый-престарый запах, кажется, просто не сумевший выйти отсюда, точно как ветер - войти.
- Лучшее место на земле, - Анабель медленно сползла по шершавой стенке, - как будто дружище-водопад нагрел это гнёздышко для нас! Вот уже кончики пальцев начало пощипывать...я как вмёрзшая в лёд лягушка, которая дождалась весны!
- Пощипывает? Смотри, потом будет больно, - предупредил, как и положено честному лекарю, Иол.
- Потом пусть хоть заживо режут! Лиза, давай-ка сюда, пора твоей ноге отдохнуть! Да и вы, ребят...
Их, уставших и продрогших, не надо было уговаривать дважды. Камень был нагретый, чуть зернистый, как слежавшаяся манная крупка. Кое-где попадались следы резца, но древний мастер, кажется, не слишком усердствовал. Лиза потянулась: хорошо! Как будто все её избитые, изболевшиеся косточки перетряхнули заново. Друзья молчали, отдавшись блаженному теплу: после череды привалов у такого чахлого костерка, что он гас от каждого вздоха, от стука свалившейся с плеча сумки, от самого, казалось, хруста перемигивающихся звёзд, это был настоящий отдых. Застоявшаяся кровь пощипывала уши. Раздался неожиданно густой, как будто горло и не было сорвано кашлем, смех Иола: Гвидо, сгорбившийся было на хозяйском плече, словно неумело сделанное чучело, ожил и стал чесать о стену пушистые щёчки. Явор растянулся на полу, закинув руки за голову - никакого уважения к священному месту! - и принялся поддразнивать девчонок.
- Интересно, хоть какие-то удивительные вещи случаются в чистом поле или в просторных залах? А то гляжу, всё наше путешествие - это прогулка из одной пыльной, узкой норы в другую!
- Это как?
- Ну, каюта, в которой места было не больше, чем внутри масляной лампы. Потом обвалившийся храм, и подземелья под Абадру, и логово спятившего старика. А теперь вот это...
- Всё так, всё так...забыл одну нору только.
- Ммм?
- Проплесневевший старый дом, где в печи гнездились то ли скворцы, то ли галки! - уела приятеля Анабель, и Явор рассмеялся громче всех.
Хорошо! Удивительно, что за мерзкие изваяния были снаружи храма, и какой целительной, баюкающей оказалась его каменная утроба. Может, этого и добивались древние зодчие? Может, такова и была натура их богини?..
Лиза попыталась устроиться поудобней, осторожно, чтобы не потревожить Еши, живой грелкой обернувшегося вокруг её распухшей лодыжки. И случайно её рука наткнулась на что-то мягкое посреди голого пола. Она сжала кулачок - ощущение исчезло, но девочка, как по наитию, продолжила обшаривать пол вокруг себя. И действительно, среди песка и пыли то и дело под ладонь подкатывались комочки то ли тополиного пуха, то ли щенячьего меха...
- Ты чего всполошилась? - удивилась подруга.
- Анабель, милая, Игг там не отогрелась хоть чуток? Мне бы совсем немножечко света...
Анабель осторожно вытащила из-за пазухи свёрток тряпья - всё протёршееся, изношенное, оторвавшееся, пока они карабкались по камням, шло на гнездо для старушки. Увы! В ней, бледной, изнеможённой от холода и высоты, было не узнать ни тот отчаянный огненный комок, который когда-то чуть не поджёг ведьмин курятник, ни даже ту птицу, что ещё недавно сбивала с толку светлячков в черноте ночного леса. Хозяйка накапала воды из фляги в подставленную ладонь и поднесла к клюву, другой рукой осторожно поглаживая худую птичью шейку. И, напившись и согревшись, Игг понемногу стала приходить в себя. Первыми друзья увидели друг друга: тусклый свет вытравливал каждый шрам и морщинку и румянил кожу, превращая их озабоченные лица в медные маски. Потом проявились стены: в как попало выбитых знаках Лиза узнала буквы-символы, о которых говорил Капишвар. В другое время обрадовалась бы, потянулась рассмотреть - а сейчас только задумалась, отчего так неуверенно, дрожа выводил их резец. Небось не бывалый каменотёс, а какой-нибудь жрец-старичок выцарапывал их, тщетно стараясь разогнуть спину. А те, у самого пола, может быть, доверили начертать малышке-послушнице, и та чертила, одним глазом уставившись в учебник, потому они и пошли вкривь и вкось...
Тени людей, давным-давно исполнявших в тесном храме свой каждодневный ритуал, на миг затанцевали у чужестранки перед глазами. Тёмная ниша, выдолбленная прямо в толще камня, уводила к жертвеннику. Поливали ли его топлёным маслом и розовой водой, или здешний народ предпочитал обходиться тем, что дарила родная скудная природа?..Чёрное пятно в углублении очага - не иначе как именно тут сгорело последнее горное деревце, унося молитвы на жидкой струйке дыма, да не сумев донести?..
Светлый огонь перетёк на крылья Игг, и когда птица распахнула тускло сияющие, подобно золотым ножам из забытого клада, маховые перья, они увидели пол. Не слишком ровный, не слишком чистый. И, как и надеялась Лиза, везде, кроме пятачка, на котором топтались непрошеные гости, усыпанный разноцветным пухом. Цветастым, как кибитки бродяг, завозящих в Кармин новые напевы. Цветастым, как стеклянные бусы на базаре, которые выхватывают друг у друга из рук подростки и которых стыдятся повзрослевшие модницы. Цветастым, как поле, анемоновое поле весной.
- Ух, я прямо не знаю, чему удивляться: вашей вере или вашей удачливости, - развёл руками Иол, - тот пернатый принц?..
- Или его сестра, - кивнула Анабель, - и надо говорить "нашей удачливости", скромник!
Лиза любовалась на пёрышки, но у этого любования был кислый привкус, ведь минуты их были сочтены, - они исчезали под её собственными ступнями, под лапами Еши, на хитрой морде которого не угадывалось ни малейшего почтения к красоте, от рук Анабель и Иола, препирающихся у алтаря: смахнуть сухие, сморщенные, ни что уже не похожие подношения или аккуратно переложить в ямку очага, даром что дров всё равно не осталось?..
- Волнуешься? - придвинулся к ней Явор, и она задумалась. Действительно, не заснула ли богиня крепким, ледяным сном на своём горном ложе? Не захлебнулась ли в кипящих струях, обрушившихся на крышу её дома? Смогут ли они спуститься отсюда, если она не откликнется на их зов?
- Мы не очень-то благочестивы, вот я к чему, - продолжил он, - не привязаны к ней ни верой, ни узами времени. Нам просто нужно от неё кое-что - и мы как торговаться пришли. Стоят ли наши сокровища, больше похожие на закопанный во дворе детский "секрет", исполнения желания?
- Этот обмен существует столько, сколько существуют боги, - Лиза прислонилась к его плечу, - и если справедливость имеет в нём какой-то вес, твоя беспокойная совесть наверняка нам зачтётся!
Дары их, как и сказал Явор, и впрямь получились смехотворными. И не оправдаешься же, что случайно заглянули! Лизе казалось, что у них осталось больше ценных, или хотя бы новых...да хоть каких-нибудь вещей! Похожие на старые свитки свёрточки ароматной коры, последняя жменька сушёных груш, которые и рады бы были заплесневеть, да не сумели на холоде. Затейливая Иолова чернильница, которая совсем опустела, - если вынуть пробку, сойдёт за очень маленькую вазочку. Осмотрев эти мелочи, которые будто съёжились от стыда и совсем потерялись на тяжёлом камне жертвенника, Явор достал из потайного кармашка яйцо - его тёмная, почти чёрная скорлупа была лишь чуть надтреснута в паре мест.
- Ну да, припрятал, - развёл он руками, - так и знал, что у нас ничего не останется. И не смотрите на меня так, всё равно одно яйцо на троих вас бы не сильно насытило.
- Ого! А больше ты ничего не припрятал?
- Да нет же...
- А жаль, - Анабель потёрла подбородок, - наглости бы тебе побольше! А то всё равно уныло выглядит. Я не знаток храмовых церемоний, но Алиса всегда отдавала своей покровительнице лучшее. Подумайте хорошенько, пустая чернильница и битое яйцо - это лучшее, что у нас есть? Даже в нашем плачевном состоянии.
Самой ей было особенно не из чего выбирать: топорик останется при ней, как и Игг - даже если богиня питает слабость к пернатым, её, Анабель, птаха унесёт отсюда все свои пёрышки непогашенными, не рассыплет по полу...Оставалось одно, бесполезное, но бережно хранимое сокровище - её браслетики из ракушек, что она сама низала когда-то в Кармине. В паре мест они, конечно, оббились, но большей частью ребристые раковинки, розовато-коричневые снаружи, перламутровые изнутри, всё так же подпрыгивали и переворачивались, когда она растягивала нитку. И тёрлись друг о друга с треском, будто кто-то пережёвывал камни, - когда отпускала. Девочка выложила их на алтарь, один над другим, кривобокой башенкой, несмотря на то, что жадность и грусть трогали её за сердце мягкими кошачьими лапами. О, как странно было видеть этот кусочек моря здесь, на чердаке мира! Но уж по крайней мере можно быть спокойной: таких даров богиня ещё не получала.
Потом сдался Иол, вынув из сумки туго свитую ленту пурпурной ткани, выходной тюрбан - негласное и непреложное доказательство принадлежности к учёному кругу. Развернул её, тяжёлую, вышитую, взвесил в руке. По всем правилам стоило бы нарядить статую божества, но...Иол покосился на густую черноту ниши, которая и не думала рассеиваться - только заволновалась, закопошилась, как стая крошечных летучих паучков. Похоже, хозяйка не в настроении им показываться. Так что юноша обернул богатый отрез вокруг самого алтаря... Грузные, волнистые, вышитые мелким речным жемчугом кисти на концах узла устало опустились, сомкнулись, в полутьме похожие на ладони скелета. Эта роскошь, совершенно обычная в богатом городе, здесь вдруг показалась Иолу несуразной - какой, оказывается, удивительно щедрой всегда была к нему жизнь! Пожалуй, он был даже рад оставить здесь частицу её даров.
Явор думал недолго: распустил завязки на раздувшейся книге, выпустив наружу десятки листочков, бутонов, побегов и корешков. И заботливо собрал их заново, теперь в большой лохматый пучок. Небрежный, как утренняя причёска рыжеволосой красавицы, хрустящий, как наст на снегу, пахнущий забытыми секретами, он распирал стеклянную Иолову чернильницу, превратив её из матово-коричневой в чёрную - так густо сплелись в ней сухие черенки, что не пропускали свет.
- Слушая тебя, я уже давно понял, что никакой ценности научной мой гербарий не имеет, - Сын Ячменя улыбнулся своему другу и учителю, - и единственное, чему он может служить, так это красоте. Так пусть здесь и послужит! А это давно пора по праву отдать тебе - прости, что так долго использовал её не по назначению. Твой труд заслуживает много лучшего!
И он сунул в руки Иолу книжечку гимнов, растрёпанную и усталую, как недавняя роженица, пока ещё толком не сумевшую сложить ровненько листок к листку. Иол открыл было рот, чтобы возразить, потом посмотрел на книжку, и почувствовал такую жалость - для полированных полок библиотеки, не для таких приключений писал он её! - что без пререканий взял и засунул за отворот.
Все трое определились с подношениями и обернулись к Лизе.
- Не знаешь, что отдать? - угадала Анабель. - Если у тебя ещё осталась пара монет, думаю, это достойная и ценная жертва.
