- Но мы же налегке, почему не можем сами отправиться? - недоумевала Лиза, сидя за стойкой в постоялом дворе и размачивая в чае кунжутное печенье. Сам постоялый двор ей совсем не нравился: снаружи земля вытоптана до последней травинки, внутри - гремучая смесь навозного духа и резкого запаха палёной лаванды, так и не разберёшь, что хуже! Вот что значит - слишком много народа! Она уже скучала по крохотным сельским гостиницам, где белки-летяги по-свойски влетают в окно, а на кухне всегда есть только одно блюдо - остатки вчерашнего острого рагу. Это всегда забавляло Анабель: похоже, они и свежим его никогда не едят, дают денёк отстояться!
- Не хотите с караваном ехать, так наймите проводника, - пожал плечами хозяин. Вид у него был замотанный, и любезничать с гостями он не собирался, - у меня свободных не осталось, спросите у Секари через дорогу...
- Да мы и сами дойдём, сюда же как-то попали!
- Хорошо, объясню опять, - хозяин отложил тряпку и прищурил усталые глаза, словно намекал, что такой настырных типов ему ещё видеть не приходилось, - Абадру, да благословят город боги, с неведомым нам умыслом заведшие своего Телёнка в эдакое место, стоит в низине, окрест на два дня пути - одни топи, и стоит рекам хоть немного разлиться - а они постоянно это делают, и вы провалитесь в лесную могилу, как монета в копилку. И таких монет у Великого Леса - горстями загребай!
Друзья сочли за лучшее отступить: человека, который, кажется, готов учить богов градостроительству, лучше не злить!
- Сравнение с монетой - жутковатое... И ничегошеньки я не знаю про болота, - призналась Лиза, - ну, я обходила топкие места, когда отправлялась в Кармине по грибы, но это разве болото...
- Да ладно! Болотная земля - она как бисквит, пропитанный сиропом, - Анабель только небрежно фыркнула, - уж я-то почувствую, когда сиропа станет слишком много. А ты, Явор?
- Опыта у меня немного, - смутился тот, - но при известной осторожности... Они ж не хотят сказать, что все эти огромные перегруженные повозки скачут с кочки на кочку, как кулики? Значит, где-то есть надежный и, что важней, непрерывный путь.
В словах Явора был здравый смысл. Присоединяться к шумному, медлительному шествию каравана им совсем не хотелось, а проводник... Попадись какой-нибудь хвастливый, болтливый, вздорный незнакомец - а друзьям казалось, что только такими они и урождаются на свет, - испортил бы им всё впечатление от Города мудрецов. Может, и сама история об опасных болотах - лишь дурная страшилка, только для того и созданная, чтобы выманить у чужаков лишний золотой? Так что странники предпочли побыстрей собрать свои вещи, перевязать понадёжней похудевшие кошельки и покинуть просторный, но негостеприимный кров постоялого двора.
День отяжелел, напоенный зноем, гулом мошкары и белым пухом, летящим с деревьев, и спешил на покой: на запад ложилась тень. Но на душе у Лизы было легко: ещё бы, ведь они покидали обитель суеты и направлялись в лучший мир, где мудрость и соразмерность всегда в цене, а луна ночами отражается в десятках белых куполов. Скоро на каждый её вопрос найдётся ответ.
Дорога не скользнула вниз обманчиво лёгким уклоном, не запутывала, не дурачила вязью поворотов: просто в тот момент, когда скрылся из виду многоголосый город с его пропылёнными кустами жасмина, утками, галдящими в бамбуковых клетках, и торговцами, в спешке пытающимися в последний раз подновить, подмазать и приукрасить свой товар, в тот момент, когда ухо Лизы, отдохнув, стало различать даже то, как ветер играет с перьями садящейся на ветку птахи и как жужжит перевернувшийся на спину жук, ища опору, друзья обнаружили себя на краю огромной чаши. Да, это было не какое-то простое болото, грязным пятном расползшееся по земле. Это была огромная смарагдовая пиала, где голубые прожилки ручьёв свивались в узор, а заросли между ними блестели, никогда не просыхая от росы, и где-то вдалеке, в самом сердце болот поблескивали, маня путников, чистые белые искры - кости божественного Телёнка, драгоценная сахарная голова Абадру.
Ребята подумали было, что потеряли дорогу, что она обрывается прямо здесь - и теперь и впрямь придётся, краснея, возвращаться к каравану, проситься плестись в хвосте шествия. Но потом различили колеи: едва перевалив за бортик чаши, они тонули в мягчайшем мху, тянулись дальше тонкими, как след ножа, едва заметными линиями. Явор опустил ногу по ту сторону - и тотчас влажный и пушистый мох обхватил её по самую щиколотку... Омыл, обласкал и умастил - всё здесь пахло тончайшим ароматом ванили, и всякая ветвь, трава, даже клок лишайника льнули к путникам, обволакивая их тем же нежным запахом. Осторожно ступили в низину и девочки - и прохладный мох смыл с их ног усталость вместе с пылью. Шаг замедлился: это было всё равно, что ступать по пуховой перине, зато уж более гладкой дороги они и представить себе не могли - ни камешка, ни щербинки. И войдя в зачарованный лес, где синеватый мох покрывал даже черенки листьев, струясь живыми водопадами, они не переставали спрашивать друг друга: ну что могло здесь с нами произойти плохого? Жаркие объятия зарослей, через которые они продирались от самого Изума, показались пожухлыми и запылившимися от одного взгляда на мясистые, переливчатые, как сорочьи крылья, листья болотных деревьев. Ни единой жёлтой искорки в пушных кронах - о, свежесть, о, прохлада! Как повезло, что не попались на обман проводников!
Смеркалось, но они не чувствовали ни желания передохнуть, ни голода, а стоило почувствовать лёгкую жажду, как над дорогой склонялись широкие воронки листьев, в которых скопилась дождевая вода. Их названий не знал даже Явор, чей песенник раздулся от образцов бутонов и стебельков. Как никто из них не знал и имён тех высоких трав, колышущихся в шаге от обочины, которые высоко вздёрнули коробочки с семенами, похожие на жреческие скипетры слоновой кости. Анабель обломила нежный, как шёлк, листочек, попробовала на вкус и скривилась от горького, разъедающего язык сока - что ж, безмолвной красотой этого места следовало восхищаться, а не пользоваться. Лиза шла и размышляла: что за прихотливо устроенная земля, губительная для землепашца или скотовода, но приветливая для задумчивого путника - уж не волшебники ли сделали её такой? Люди, которые, разучившись прясть и ткать, веками просидели с циркулем над звёздной картой, разве им не это нужно: мягкая постель под открытым небом, чистая влага росы?.. Быть может, острые веретёнца вьюнков, голубые и розовые, раскроются с утра и напитают их несколькими каплями сладкого нектара?..
Довольно быстро они спустились на донце зелёной чаши, и горизонт, куда ни глянь, стоял удивительно высоко, едва подсвечиваемый мерцанием первых звёзд. Рыжий свет Игг, почти неприлично домашний для этого волшебного края, выхватывал то завиток коряги, то восковые ладони листьев. Вдруг Анабель глухо ойкнула:
- Я видела кого-то!
Они покричали для приличия - вдруг это охотник или травник, напуганный неожиданной встречей? Никто не отозвался. Потом пошарили вокруг, раздвигая кусты, но ветви подавались нехотя, как будто и знать не знали человеческих ладоней.
- Ну кто здесь может быть? - сдалась Лиза. - В болотах, да ещё и ночью...
- Разбойник? - мрачно подсказала Анабель, - Я видела руку, сильную руку, сжимавшую что-то, клянусь, что было древком копья.
- Деться нам всё равно некуда, - беззаботность спала с Яворова лица, как шелуха, - места незнакомые, болота и, верно, ни домика, ни сараюшки до самых городских стен. Заповедные земли. Так что пойдёмте себе дальше, авось разбойники решат, что мы не лучшая добыча. Если они там были, конечно...
- А ты ничего не чуешь?
- Только сырость. Влагу, столько влаги, сколько не чуял с тех пор, как мы удалились от моря. Но это болота, так что здесь удивительного?
Анабель пересадила огнептицу на запястье, вытянув перед собой, как факел, и они осторожно двинулись дальше. Девочка вслушивалась, но слышала только тихие вздохи мха под ногами да прыжки крошечных молчаливых лягушек. Ни хруста ветки, ни влажного хлопанья листьев, прилипающих к телу, ни дыхания. Ничего, что могло бы выдать крадущегося человека, даже самого искусного. А вот глаза всё время подкидывали ей загадки: то следы ног и примятая трава, которая успевала выпрямиться до того, как обернутся на её возглас друзья, то шевеление теней, слишком многочисленных для их маленького отряда. Белый волос, зацепившийся за высохший сучок и превратившийся через мгновение в обрывок паутины. Анабель сжала кулаки и помолилась Четырёхрогому - но, может, болотами ведал другой, хладнокровный бог? Девочка привыкла не верить глазам: они были виной её неловкости, обманщиками, насмешниками, и ей волей-неволей приходилось доверяться другим чувствам. Но теперь другие чувства подводили её, а перед нею, на выступающем из земли толстом корне, расползался жирный земляной след, и она его видела.
И вот она услышала: на самой границе тишины, не громче, чем слышно с берега, как раздвигает водоросли толстобокий сом, не громче, чем проскальзывает подёнка над водной гладью. Но, пусть и тихие, это были движения человека. Одной рукой Анабель выхватила из-за пазухи старый топорик, другой - подкинула Игг высоко над головой. И пока огнептица брошенной головнёй кружилась в воздухе, отчаянно хлопая крыльями, Анабель крутанулась на месте, наклонилась, избежав тускло блеснувшего острия, полоснула нападавшего по животу наискось, потом, с усилием вывернув руку, ударила второго противника обухом под подбородок.
От сильного и резкого удара её повело, поневоле она сделала шаг в сторону - и тут же в землю, где она только что стояла, вонзилось и вышло, разворачивая комья тугой земли, зазубренное копьё. Она обернулась: ведь чувствовала, как топор преодолел сопротивление, вонзился в упругое, мягкое, и капли крови, слетев с лезвия, брызнули на лицо и воротник, так как же он?.. Посмотрела в бледное, напряжённое лицо разбойника, потом перевела глаза ниже - и от вида раны, влажные края которой подрагивали от его дыхания, её замутило. Она сглотнула и отшатнулась - вовремя, чтобы избежать ещё одного удара, и он был не слабее предыдущего. Проклятье! Анабель сделала обманный выпад, чуть-чуть оцарапав копейщику пальцы, обогнула его плавным движением и нацелилась в затылок.
Пока она делала замах, время словно бы застыло, потянулось струйкой прошлогоднего мёда. Противник был невысок, и из-за его плеча она увидела всё место боя, светлое пятно посреди заросшей дороги: Лиза жалась к кромке леса: глаза её были огромными от страха, почти что рыжими. Явор принял удар, потом разогнулся, как сработавшая ловушка, метя кулаком в грудь, и там, где обычный человек только попусту ободрал бы костяшки, он заставил врага отлететь, вбиться хребтом в дерево и безвольно сползти, обдирая гирлянды вьюнков. Из уголка его губ потекла тёмная струйка крови.
Мёртв?... Анабель ахнула: её друг только что убил человека! Без малейшего колебания! Потом одёрнула себя: разве её удар не должен тоже стать смертельным - железо раздробит хрупкие позвонки, натянувшие кожу...и всё. Чуть сложней, чем прихлопнуть муху?
Как только девочка подумала об этом, её рука дрогнула. Лезвие соскользнуло, глубоко вонзилось в плечо, с хрустом раздробив ключицу, - и застряло. Предательское время прянуло вперёд, как подстёгнутый зверь. Она сделала рывок, другой - а противник уже завёл уцелевшую руку за плечо и жадно лапал топорище, пытаясь поймать ладонь Анабель. Даже не думает падать, хотя его ноги в потёках крови, как в чёрной бахроме, и рука обвисла, надломленная, неживая. Краем глаза она заметила шевеление: ох, такое могло бы случиться только в горячечных снах! Тот, второй, поднимался с земли, и страшно откинутая голова - в скудном свете Анабель различала его шею: острый кадык казался камешком, застрявшим в горле, - с хрустом становилась на место. Махнув рукой на топор, Анабель отступила, и тут её бок обожгло.
"Какое приятное чувство, - в растерянности подумала она, - как залезть в кадку тёплой воды после долгой зимней прогулки..." Тело стало мягким, податливым, как наплывы свечного воска, и чудесно лёгким. Она попыталась поглядеть, как там её друзья, но это не принесло облегчения: один из разбойников - тот, с глухим стуком осевший у дерева, или другой? - запрыгнул на Явора, обвив своим телом и придерживая его затылок ладонями. Это показалось бы страстными объятиями, если б мерзавец не приблизил зубастую пасть к лицу Явора: изо рта вылетали брызги слюны, заливавшие пареньку глаза. Не унижение, не насмешка: с губ негодяя срывался чистый яд - Анабель видела, как у Явора набухла и пошла волдырями кожа. Он изо всех сил сжимал противнику бока, пытаясь отодрать его от себя, и Анабель слышала, как хрустят рёбра под мёртвой хваткой Сына Ячменя, но разбойник этого даже не замечал. Что ж, бой проигран, - подумала она и отвернулась. Для сожаления не оставалось сил. Шум борьбы, пронзительные крики Лизы, доносящиеся откуда-то сбоку, - всё понемногу затихло. Она запрокинула голову: в слабеющих глазах двоилась Игг, окружённая золотым ореолом, синела небесная бездна, и даже назойливый, ржавый запах крови не мог перебить плывущий над нею аромат миндаля. Потом что-то ударило в ногу, стало невыносимо больно, и мир погас.
Лизой овладело оцепенение. Она видела, как падают друзья: Анабель лежала, подогнув ноги, в расползающемся красном пятне, на бледных губах скользила улыбка человека, разгадавшего мудрёную загадку, и мох жадно впитывал её кровь. Явор, выпутавшись из объятий врага, рухнул на землю, царапая веки пальцами, потом закрыл глаза ладонями и затих. Ни вздоха, ни стона, - как ребёнок, наслушавшийся на ночь страшных сказок. По спине Лизы пробежался холодок, и детское "Все предали, бросили, обманули!" так и засело и крутилось в голове, лишая сил сделать хоть что-нибудь.
Потом она вгляделась в лица своих недругов, и глупую обиду на друзей сняло, как рукой. Невысокие, поджарые до худобы, обнажённые до пояса, так что блики играли на их бледной и гладкой, как у только что вылупившегося змеёныша, коже, они походили на родных братьев. И совсем не походили на людей - тонкие губы растягивались, обнажая зубы-иголки, острые, как плавники ерша, шеи были длинными и хрупкими, а на руках, обхвативших короткие костяные копья, казалось, было чересчур много пальцев. Они подходили к ней всё ближе, смыкая кольцо: четверо, нет, пятеро. У одного при каждом шаге вздрагивала, будто некрепко держалась, голова, другой, которому не посчастливилось бороться с Явором, весь выглядел как пережёванный и выплюнутый мякиш хлеба, а тот, что шёл впереди всех, от пояса вниз весь блестел от крови, словно завёрнутый в дорогие шелка, и из плеча его торчал, уйдя на половину лезвия в тело, топор лесоруба. Но все трое двигались с плавностью болотных цапель, и лица их оставались бесстрастны.
Лиза отступила ещё и почувствовала, что совсем сошла с дороги. Влажно захрустели круглые листья неведомой травы, земля с лёгким вздохом просела под ногами. Ещё шаг - и она стала такой мягкой, что не смогла удержать девочку. А может, это только примерещилось ей, а на самом деле были виноваты подкосившиеся ноги?..
