но вокруг всё шло по-прежнему: извивались во всяком укромном закоулочке лианы, играли дети, приделывая ножки из щепок опавшим плодам момородики - вот тот, зелёный и недоспелый, будет оленем, а ярко-рыжий - пухлой свинкой. У какой-то горожанки, собиравшей на крыше урожай, скатился и, отскочив от навеса, упал прямо в руки Анабель клубень сладкого картофеля. Та улыбнулась и, не глядя, кинула его назад - точнёхонько в корзину, которую даже видеть не могла, к восторгу женщины и восхищённому свисту уличной ребятни.
- Я-то думала, тут всё сразу изменится, - она была немного разочарована, - мы сделали такое большое дело, а никто, похоже, и не заметил.
- А ты думала, все побеги горькой дыни сразу засохнут и отвалятся? - расплылся в улыбке Явор. - Но это же не духи, а самые обычные растения. Рано или поздно изумцы заметят, что они перестали лезть из земли с таким остервенением. Или заметят, уже когда почти всю переведут - и тогда придётся её спасать, что твой орех. Как ни крути, первая примета города, всякий путешественник увидеть хочет.
- Потом, наверное, заметят, что животные вернулись... - предположила Лиза.
- Не раньше, чем какой-нибудь мангуст курицу утащит ночью! Но да, ты права, хотя на всё про всё не один год уйдёт...
- Короче, никто не свяжет чудесное избавление с нашим приездом, - подытожила Анабель.
- Так тебе хотелось бы прославиться? - поддел её Явор.
- Не то чтобы прославиться...Но люди так и не поймут, что это такое было: появилось, исчезло, вот и весь сказ. А как же правда?
- Ты можешь написать книгу, - предложил Сын Ячменя.
- Или сказку, - полушутя добавила Лиза, - судя по нашему скромному опыту, они куда правдивей, да и лучше сохраняются.
- Ещё одно дельце у нас осталось, - Анабель помахала перед товарищами новеньким пушистым веником: кое-где на соломке поблескивали коричневые просяные зёрнышки.
На рыночную площадь они попали ближе к закрытию: кое-кто из продавцов дремал в теньке, надвинув на глаза причудливую льняную шапку, другие уже собирали свой товар. Под опустевшими прилавками носились обрывки бумаги и кучей-малой катались, покусывая друг друга, неуклюжие рыжие щенки. Ну что ж, друзья решили довольствоваться тем, что есть: желание остаться в Изуме хоть на день спало, как чародейская пелена. А перед глазами всё чаще вставала родная неуступчивая и изменчивая природа: здешние жители, конечно, различали свои времена года, но для северян тут было одно сплошное лето. И лето это было такое же сытое и холёное, как здешние красавицы. То ли дело карминские девушки: тоненькие щиколотки, острый язычок, волосы - что ржаная булка, посмотришь и заулыбаешься! А ещё лето здешнее было такое же острое и горячее, как здешняя еда. То ли дело карминская каша: золотая, рассыпчатая, сдобренная сливками и самую чуточку - мёдом! Одним словом, лето в Хунти было таким долгим, что от него и устать можно. То ли дело карминское лето, мимолётное, как клубничный урожай: ещё сегодня ходишь весь перемазанный в алом соке, а завтра сколько ни приподнимаешь листья - ни одной ягодки не осталось, и от этого ещё слаще!
В общем, они обзавелись всем, что может пригодиться на здешних дорогах: лёгкими одеждами, струящимися по ветру, и мазью с тяжёлым, как зависть, гвоздичным запахом, чечевичными лепёшками и финиковыми шариками, туесочком ореховой пасты, ложка которой - разливался соловьём продавец - может насытить на весь долгий дневной переход. Бинтами, свечами, верёвочкой, дудкой и вышитыми салфетками, - если какая-нибудь добрая душа, как Ашдам, вздумает их угостить, у них будет ответный дар.
И теперь вот Анабель прикупила веник - очень некстати, тащить тяжело, да и зачем он им?..
- Дельце? - переспросил Явор. - Это задержит нас до завтрашнего дня. Ты уверена, что оно того стоит?
- Я хотела познакомить вас напоследок с мёртвой жрицей. Ну и подумала, неплохо бы заодно убраться - вряд ли она может сделать это сама!
Об этом Явор с Лизой даже не думали, но, посовещавшись, сочли, что дело достойное, так что к покупкам добавились найденный на развале отрез старой, но прочной красной ткани, пара недорогих стеклянных вазочек, коряга, похожая на кошку, да перо - явно крашеное, но надо же и с чего-то начать, рассудила Анабель.
- Не бог весть что, но сами посудите, если сразу вытряхнуть на алтарь гору золота, кто в храм ни зайдёт, почувствует разочарование - ему ли со свиным рылом сюда соваться! А где разочарование, там и скука. Но поставишь мелкую поделку - каждый решит, что так-то уж он сможет, и тоже что-нибудь принесёт.
Но как ни звала Анабель, шагая туда-сюда по грубым плитам пола и отплёвываясь от паутины, так никакого ответа она и не дождалась в маленьком храме. Больше не ощущалось присутствия - невидимого, но ясного, как чужое присутствие в духоте запертой комнаты. Явор подошёл и, высоко подняв Игг, осветил черноту прохода, откуда в прошлый раз, божилась Анабель, слышался женский голос. И в ясном свете северяне увидели только острые сколы булыжников, да струящийся по ним бледно-жёлтый мох: обломки камней завалили залу за дверью сверху донизу, и если там, за ними, и была давешняя жрица, она уже сто лет как покоилась в нерукотворном кургане, и никому было не под силу потревожить её сон.
- Ты не должна расстраиваться! - Лиза приобняла подругу, - Да подумай сама! Если зёрна дыни...если красные искорки - это её дочери, наверное, жрица смогла и сама обрести покой. Разве она не об этом мечтала?
- Выглядит так, как если б я её выдумала, - Анабель грустно улыбнулась, - впрочем, что-то сегодня я слишком тщеславна! Возьмёмся лучше за уборку.
Чтобы отмыть маленький зал, не понадобилось много времени. Зато когда Анабель стряхнула мусор с алтаря, вскарабкалась и, встав на цыпочки, мокрой тряпицей отёрла лицо божества, она всмотрелась в него - и сама просветлела. Не было больше гримасы страдания - это было гладкое, как лещина, молодое, бесстрастно улыбающееся лицо, какое и полагается каждому здешнему богу, и никогда оно не было милее Анабель, чем сегодня. Может, голос и послышался ей, но камень она, бесталанная внучка ведьмы, уж точно не могла переплавить силой своего воображения!
И вот у статуи появился длинный, хотя и не слишком роскошный плащ - зато брошь на нём сияла в два раза ярче. Перед алтарём сгрудились подношения, похожие на уголок сокровищ в детском шалаше - но почему бы и нет, подумала Лиза, если в былые времена бог слушал смех восьми дочерей своей чадолюбивой жрицы и был, видимо, совсем не против. Сырой воздух пах мятой, и впервые за вереницу лет в освобождённое от разлапистых стеблей момордики храмовое окно брызнул свет.
- Больше это место не кажется гробницей, - отряхнула руки довольная собой Лиза.
И все втроем с радостью заметили, что вездесущая детвора крутится вокруг храма, сгорая от любопытства. Заглянул даже один обеспокоенный отец, но, к удивлению друзей, не стал браниться на самоуправство чужеземцев, а только поклонился статуе и пробормотал себе в бороду "Ну надо же, живу здесь всю жизнь, а про этот храм и не знал".
- Он ещё вернётся, - уверенно заявила Анабель, - тем бедолагам, кто хочет разделить своё горе, придётся подыскать себе новый приют. А этот мужчина ещё вернётся, как и десятки других, и они будут тут молиться об обычных вещах: урожае, здоровье, удаче. Теперь это просто храм, один из многих, и в нём нет никакого зла.
Следующим утром они ушли. Уже подуставшие от изумцев, они всё же сердечно попрощались с каждым знакомым жителем города: от соседки напротив, которая подглядывала за ними сквозь вязаные крючком занавески, до неразговорчивого хозяина закусочной, где Анабель взялась за путешествия Икела и преуспела. Здесь относились к ним с добром, за которое они с лихвой отплатили, и позволили прикоснуться к чуждому, наполненному непостижимым смыслом бытию чужого края - не окунуться, конечно, но хотя бы помочить ноги в его тёплых, бурлящих от жизни водах. Но теперь они шли дальше: дорога мягкой лентой струилась под ногами, чаще ныряя в тень, чем выглядывая на солнце, и идти по ней было - сплошная радость. Птицы, такие редкие и пугливые в городе, здесь распевали на все лады, чувствуя себя неуязвимыми в гуще зарослей. А впереди, за деревьями у обочины дороги, Анабель то и дело замечала грязно-жёлтый треугольник лисьего хвоста. И предчувствовала неладное.
Дорога прихотливо петляла, то приближаясь, то удаляясь от гор: иногда, взобравшись повыше, друзья могли видеть, как вздымается каменная лавина, сиреневая в косых лучах солнца, а другой раз их целыми днями поливало дождём из туч, ударявшихся с разбега в скалы и нехотя поворачивающих назад. А порою только синее небо и можно было различить за кружевом листьев, куда ни глянь. Шагалось бойко, размашисто: раз привыкнув к тяжёлому влажному воздуху Хунти, начинаешь дышать скупо, двигаться плавно, улыбаться одними уголками рта, и никакая жара тебя уже не берёт. Извиваясь, дорога нанизывала на свой пыльный хвост городки, деревушки, постоялые дворы, что бусины на нитку, и Лизе с друзьями почти не приходилось ночевать под открытым небом. Порою шли с караванами - так, одно название от караванов: слишком мелки здесь были города для вереницы ослов и повозок, и торговцы, не менее поджарые и загорелые, чем их покупатели, волокли тюки с мелочью на себе, - и тогда кто-нибудь не мог удержаться от искушения за пару мисок похлёбки перевалить свою сумку Явору на плечо. Но чаще брели втроём, останавливаясь у прохладных родников, закладывая диковинные цветы между страниц песенника, ужиная ожиревшими на фруктах местными голубями. А иногда, в обманчивых сумерках или зябким ранним утром, когда они брели, толком не продрав глаза, просто чтобы разогнать кровь в жилах, перед ними трусил пушистый лис, чья песочная шкурка была чересчур заметна среди сочной зелени Великого леса. Перед тем как исчезнуть, он каждый раз оборачивался, и его жёлтые глаза лучились от смеха.
Правду говорила книга сказок: стоило отойти от проторенной дороги, нырнуть в гущу зарослей, заприметив под редкой травой - долго, долго земля помнит тяжесть человеческих ступней, - старый путь, как перед путешественниками вставали обмытые, облизанные почти до неузнаваемости, похожие на наплывы трутовика, но всё же без сомнения кирпичные развалины, целые кварталы кирпичных домов. В поросших травой квадратах, когда-то давно бывших внутренними двориками, еще вздрагивала от бега водомерок тягучая зелёная жижа в каменных чашах, хрустели под ногами, как имбирные печенья, обломки черепицы, а там, где остатки крыш давали скудную тень, раскачивались летучие мыши с перемазанными соком кроткими мордочками.
- Вот какими были земли Хунти до того, как пришёл Глиняный Господин, - протянула в первый раз Лиза, вертя в руках обломок статуэтки: незнакомка смотрела в небо глазами-вмятинками и улыбалась, сложив руки в молитвенном жесте. - Смотрите, улыбка из прошлого! Какая невежественная и невинная!
- Люди не слишком изменились с тех пор, в таком-то глухом уголке, - Анабель пожала плечами, - Меня больше удивляют побасенки о крови зверолюдов. Поди, не такие уж они и древние, а?
С тех пор они замечали такие тайные тропки не раз и не два, но всякий раз почему-то сложно было удержаться и не свернуть. Развалины встречали их с благодарностью и провожали с улыбкой, приоткрывая свои маленькие чудеса: то куст спелых ягод, то комнаты, выложенные чудесной цветастой плиткой, то только-только вылупившийся и ковыляющий на непослушных ножках выводок доверчивой бескрылой птицы, названия которой не знали ни они сами, ни жители деревни, где очутились под вечер. Глиняные города с их широкими улицами и низкими, как коржи, и просторными домами были очаровательны, ничуть не похожи на деревянные домики изумцев, высокие, крепкие, прижавшие щека к щеке узкие лица фасадов. И в то же время они ничем не походили на дома, что строят к северу от гор, тоже не брезгуя кирпичом.
- Что за потеря! - вздыхала Лиза, - Без этих городов земли Хунти - выцветшая картинка! Только подумайте, что за жизнь здесь была: даже когда набредаем на домик на выселках, где жил какой-нибудь охотник, бобыль бобылём, - всё равно просторные залы, ниши для ваз, дворик с купальной чашей...
И в то же время, казалось, эти заброшенные города прекрасно обходятся без человека: да и почему нет, ведь они - всё та же чаша жизни среди диких лесов, защита слабых, приют для утомлённых гостей. И что с того, что скрипучие птичьи голоса на рыночных площадях заменили людской гомон, в кладовки намело сухой листвы, а в садах теперь отдыхают олени, подогнув под себя тонкие ноги?...
Узнали путники и о том, отчего жители Хунти до земли кланяются владычице пресной воды: не клыкастому Змею, который отсюда так далёк, а ей, быстрой на гнев подательнице жизни. Ручьи, берущие начало у подножия гор, свивались клубками брачующихся змей, бурными реками, которые ни быстро скользящей лодкой не обманешь, ни опорами не разделишь. Как не склониться перед такой мощью! Мосты здесь больше походили на кошачьи колыбельки: огромные, причудливо сплетённые из сотен крепких верёвок, накинутые на растопыренные пятерни деревьев: друзьям объясняли, смельчаки бросаются в воду и переплывают на другой берег, держа конец верёвки в зубах. Поди ещё выберись на крутой, заросший колючками склон, - а иначе никак. Дерево, камень - всё в щепки разносит хозяйка вод, но терпит ещё, на счастье путников, невесомую кружевную накидку.
Анабель ходила по верёвкам, как посуху, Явор - смеясь, подставляя лицо холодным брызгам. Он, кажется, специально то одной, то другой ногой проваливался в ячейки, чтобы хоть пальцы подставить острозубым струйкам: дать попробовать на вкус краешек и уйти живым. Селяне, конечно, качали головами: здоровый парень, а всё туда же! Станется с вас, мол, богиню дразнить, здешним детям за такое и вовсе щелбан полагается! Но что они, спрашивается, знали о Сыне Ячменя? Одна Лиза переходила с опаской, и не одну соломенную сандалию унесло вниз по течению и забросило в чрево Змея, пока странники не добрались до подступов к Абадру.
Долго ли, коротко, а друзья почувствовали, что подходит к концу их путешествие по Яхонтовому захолустью, краю горлиц, цикад и обезьян. Стали попадаться не разросшиеся деревеньки, настоящие города: чем ближе к рыночной площади, тем быстрее исчезали сараюшки и огороды, а сами дома вытягивались повыше и приосанивались, звали, требовали на себя полюбоваться. А на площадях было слышно не шлёпанье босых пяток, а скрип деревянных колёс и грустный, протяжный зов горбатых буйволов, сетующих на натёртые упряжью щёки да верёвку вокруг рогов. Глухой голос медных монет сменило радостное цоканье серебра. Преобразились и сами люди, стали выглядеть моложе и высокомерней - простое и опасное волшебство, попадающее к хозяину в складках дорогого шёлка. Ещё бы, ведь вот там, за перевалом - уже и сам город белых куполов.
И путешествовали здесь не как попало. Собирались в караваны, похожие больше на праздничные шествия или паломничество в Пустой день: яркие наряды, красные флаги, на округлых крышах повозок, на посохах проводников, на кисточках ковров, наброшенных на носилки, - всюду звонкие бубенцы.
- Я-то думала, тут всё сразу изменится, - она была немного разочарована, - мы сделали такое большое дело, а никто, похоже, и не заметил.
- А ты думала, все побеги горькой дыни сразу засохнут и отвалятся? - расплылся в улыбке Явор. - Но это же не духи, а самые обычные растения. Рано или поздно изумцы заметят, что они перестали лезть из земли с таким остервенением. Или заметят, уже когда почти всю переведут - и тогда придётся её спасать, что твой орех. Как ни крути, первая примета города, всякий путешественник увидеть хочет.
- Потом, наверное, заметят, что животные вернулись... - предположила Лиза.
- Не раньше, чем какой-нибудь мангуст курицу утащит ночью! Но да, ты права, хотя на всё про всё не один год уйдёт...
- Короче, никто не свяжет чудесное избавление с нашим приездом, - подытожила Анабель.
- Так тебе хотелось бы прославиться? - поддел её Явор.
- Не то чтобы прославиться...Но люди так и не поймут, что это такое было: появилось, исчезло, вот и весь сказ. А как же правда?
- Ты можешь написать книгу, - предложил Сын Ячменя.
- Или сказку, - полушутя добавила Лиза, - судя по нашему скромному опыту, они куда правдивей, да и лучше сохраняются.
- Ещё одно дельце у нас осталось, - Анабель помахала перед товарищами новеньким пушистым веником: кое-где на соломке поблескивали коричневые просяные зёрнышки.
На рыночную площадь они попали ближе к закрытию: кое-кто из продавцов дремал в теньке, надвинув на глаза причудливую льняную шапку, другие уже собирали свой товар. Под опустевшими прилавками носились обрывки бумаги и кучей-малой катались, покусывая друг друга, неуклюжие рыжие щенки. Ну что ж, друзья решили довольствоваться тем, что есть: желание остаться в Изуме хоть на день спало, как чародейская пелена. А перед глазами всё чаще вставала родная неуступчивая и изменчивая природа: здешние жители, конечно, различали свои времена года, но для северян тут было одно сплошное лето. И лето это было такое же сытое и холёное, как здешние красавицы. То ли дело карминские девушки: тоненькие щиколотки, острый язычок, волосы - что ржаная булка, посмотришь и заулыбаешься! А ещё лето здешнее было такое же острое и горячее, как здешняя еда. То ли дело карминская каша: золотая, рассыпчатая, сдобренная сливками и самую чуточку - мёдом! Одним словом, лето в Хунти было таким долгим, что от него и устать можно. То ли дело карминское лето, мимолётное, как клубничный урожай: ещё сегодня ходишь весь перемазанный в алом соке, а завтра сколько ни приподнимаешь листья - ни одной ягодки не осталось, и от этого ещё слаще!
В общем, они обзавелись всем, что может пригодиться на здешних дорогах: лёгкими одеждами, струящимися по ветру, и мазью с тяжёлым, как зависть, гвоздичным запахом, чечевичными лепёшками и финиковыми шариками, туесочком ореховой пасты, ложка которой - разливался соловьём продавец - может насытить на весь долгий дневной переход. Бинтами, свечами, верёвочкой, дудкой и вышитыми салфетками, - если какая-нибудь добрая душа, как Ашдам, вздумает их угостить, у них будет ответный дар.
И теперь вот Анабель прикупила веник - очень некстати, тащить тяжело, да и зачем он им?..
- Дельце? - переспросил Явор. - Это задержит нас до завтрашнего дня. Ты уверена, что оно того стоит?
- Я хотела познакомить вас напоследок с мёртвой жрицей. Ну и подумала, неплохо бы заодно убраться - вряд ли она может сделать это сама!
Об этом Явор с Лизой даже не думали, но, посовещавшись, сочли, что дело достойное, так что к покупкам добавились найденный на развале отрез старой, но прочной красной ткани, пара недорогих стеклянных вазочек, коряга, похожая на кошку, да перо - явно крашеное, но надо же и с чего-то начать, рассудила Анабель.
- Не бог весть что, но сами посудите, если сразу вытряхнуть на алтарь гору золота, кто в храм ни зайдёт, почувствует разочарование - ему ли со свиным рылом сюда соваться! А где разочарование, там и скука. Но поставишь мелкую поделку - каждый решит, что так-то уж он сможет, и тоже что-нибудь принесёт.
Но как ни звала Анабель, шагая туда-сюда по грубым плитам пола и отплёвываясь от паутины, так никакого ответа она и не дождалась в маленьком храме. Больше не ощущалось присутствия - невидимого, но ясного, как чужое присутствие в духоте запертой комнаты. Явор подошёл и, высоко подняв Игг, осветил черноту прохода, откуда в прошлый раз, божилась Анабель, слышался женский голос. И в ясном свете северяне увидели только острые сколы булыжников, да струящийся по ним бледно-жёлтый мох: обломки камней завалили залу за дверью сверху донизу, и если там, за ними, и была давешняя жрица, она уже сто лет как покоилась в нерукотворном кургане, и никому было не под силу потревожить её сон.
- Ты не должна расстраиваться! - Лиза приобняла подругу, - Да подумай сама! Если зёрна дыни...если красные искорки - это её дочери, наверное, жрица смогла и сама обрести покой. Разве она не об этом мечтала?
- Выглядит так, как если б я её выдумала, - Анабель грустно улыбнулась, - впрочем, что-то сегодня я слишком тщеславна! Возьмёмся лучше за уборку.
Чтобы отмыть маленький зал, не понадобилось много времени. Зато когда Анабель стряхнула мусор с алтаря, вскарабкалась и, встав на цыпочки, мокрой тряпицей отёрла лицо божества, она всмотрелась в него - и сама просветлела. Не было больше гримасы страдания - это было гладкое, как лещина, молодое, бесстрастно улыбающееся лицо, какое и полагается каждому здешнему богу, и никогда оно не было милее Анабель, чем сегодня. Может, голос и послышался ей, но камень она, бесталанная внучка ведьмы, уж точно не могла переплавить силой своего воображения!
И вот у статуи появился длинный, хотя и не слишком роскошный плащ - зато брошь на нём сияла в два раза ярче. Перед алтарём сгрудились подношения, похожие на уголок сокровищ в детском шалаше - но почему бы и нет, подумала Лиза, если в былые времена бог слушал смех восьми дочерей своей чадолюбивой жрицы и был, видимо, совсем не против. Сырой воздух пах мятой, и впервые за вереницу лет в освобождённое от разлапистых стеблей момордики храмовое окно брызнул свет.
- Больше это место не кажется гробницей, - отряхнула руки довольная собой Лиза.
И все втроем с радостью заметили, что вездесущая детвора крутится вокруг храма, сгорая от любопытства. Заглянул даже один обеспокоенный отец, но, к удивлению друзей, не стал браниться на самоуправство чужеземцев, а только поклонился статуе и пробормотал себе в бороду "Ну надо же, живу здесь всю жизнь, а про этот храм и не знал".
- Он ещё вернётся, - уверенно заявила Анабель, - тем бедолагам, кто хочет разделить своё горе, придётся подыскать себе новый приют. А этот мужчина ещё вернётся, как и десятки других, и они будут тут молиться об обычных вещах: урожае, здоровье, удаче. Теперь это просто храм, один из многих, и в нём нет никакого зла.
Следующим утром они ушли. Уже подуставшие от изумцев, они всё же сердечно попрощались с каждым знакомым жителем города: от соседки напротив, которая подглядывала за ними сквозь вязаные крючком занавески, до неразговорчивого хозяина закусочной, где Анабель взялась за путешествия Икела и преуспела. Здесь относились к ним с добром, за которое они с лихвой отплатили, и позволили прикоснуться к чуждому, наполненному непостижимым смыслом бытию чужого края - не окунуться, конечно, но хотя бы помочить ноги в его тёплых, бурлящих от жизни водах. Но теперь они шли дальше: дорога мягкой лентой струилась под ногами, чаще ныряя в тень, чем выглядывая на солнце, и идти по ней было - сплошная радость. Птицы, такие редкие и пугливые в городе, здесь распевали на все лады, чувствуя себя неуязвимыми в гуще зарослей. А впереди, за деревьями у обочины дороги, Анабель то и дело замечала грязно-жёлтый треугольник лисьего хвоста. И предчувствовала неладное.
Глава 12. Дорога до Абадру
Дорога прихотливо петляла, то приближаясь, то удаляясь от гор: иногда, взобравшись повыше, друзья могли видеть, как вздымается каменная лавина, сиреневая в косых лучах солнца, а другой раз их целыми днями поливало дождём из туч, ударявшихся с разбега в скалы и нехотя поворачивающих назад. А порою только синее небо и можно было различить за кружевом листьев, куда ни глянь. Шагалось бойко, размашисто: раз привыкнув к тяжёлому влажному воздуху Хунти, начинаешь дышать скупо, двигаться плавно, улыбаться одними уголками рта, и никакая жара тебя уже не берёт. Извиваясь, дорога нанизывала на свой пыльный хвост городки, деревушки, постоялые дворы, что бусины на нитку, и Лизе с друзьями почти не приходилось ночевать под открытым небом. Порою шли с караванами - так, одно название от караванов: слишком мелки здесь были города для вереницы ослов и повозок, и торговцы, не менее поджарые и загорелые, чем их покупатели, волокли тюки с мелочью на себе, - и тогда кто-нибудь не мог удержаться от искушения за пару мисок похлёбки перевалить свою сумку Явору на плечо. Но чаще брели втроём, останавливаясь у прохладных родников, закладывая диковинные цветы между страниц песенника, ужиная ожиревшими на фруктах местными голубями. А иногда, в обманчивых сумерках или зябким ранним утром, когда они брели, толком не продрав глаза, просто чтобы разогнать кровь в жилах, перед ними трусил пушистый лис, чья песочная шкурка была чересчур заметна среди сочной зелени Великого леса. Перед тем как исчезнуть, он каждый раз оборачивался, и его жёлтые глаза лучились от смеха.
Правду говорила книга сказок: стоило отойти от проторенной дороги, нырнуть в гущу зарослей, заприметив под редкой травой - долго, долго земля помнит тяжесть человеческих ступней, - старый путь, как перед путешественниками вставали обмытые, облизанные почти до неузнаваемости, похожие на наплывы трутовика, но всё же без сомнения кирпичные развалины, целые кварталы кирпичных домов. В поросших травой квадратах, когда-то давно бывших внутренними двориками, еще вздрагивала от бега водомерок тягучая зелёная жижа в каменных чашах, хрустели под ногами, как имбирные печенья, обломки черепицы, а там, где остатки крыш давали скудную тень, раскачивались летучие мыши с перемазанными соком кроткими мордочками.
- Вот какими были земли Хунти до того, как пришёл Глиняный Господин, - протянула в первый раз Лиза, вертя в руках обломок статуэтки: незнакомка смотрела в небо глазами-вмятинками и улыбалась, сложив руки в молитвенном жесте. - Смотрите, улыбка из прошлого! Какая невежественная и невинная!
- Люди не слишком изменились с тех пор, в таком-то глухом уголке, - Анабель пожала плечами, - Меня больше удивляют побасенки о крови зверолюдов. Поди, не такие уж они и древние, а?
С тех пор они замечали такие тайные тропки не раз и не два, но всякий раз почему-то сложно было удержаться и не свернуть. Развалины встречали их с благодарностью и провожали с улыбкой, приоткрывая свои маленькие чудеса: то куст спелых ягод, то комнаты, выложенные чудесной цветастой плиткой, то только-только вылупившийся и ковыляющий на непослушных ножках выводок доверчивой бескрылой птицы, названия которой не знали ни они сами, ни жители деревни, где очутились под вечер. Глиняные города с их широкими улицами и низкими, как коржи, и просторными домами были очаровательны, ничуть не похожи на деревянные домики изумцев, высокие, крепкие, прижавшие щека к щеке узкие лица фасадов. И в то же время они ничем не походили на дома, что строят к северу от гор, тоже не брезгуя кирпичом.
- Что за потеря! - вздыхала Лиза, - Без этих городов земли Хунти - выцветшая картинка! Только подумайте, что за жизнь здесь была: даже когда набредаем на домик на выселках, где жил какой-нибудь охотник, бобыль бобылём, - всё равно просторные залы, ниши для ваз, дворик с купальной чашей...
И в то же время, казалось, эти заброшенные города прекрасно обходятся без человека: да и почему нет, ведь они - всё та же чаша жизни среди диких лесов, защита слабых, приют для утомлённых гостей. И что с того, что скрипучие птичьи голоса на рыночных площадях заменили людской гомон, в кладовки намело сухой листвы, а в садах теперь отдыхают олени, подогнув под себя тонкие ноги?...
Узнали путники и о том, отчего жители Хунти до земли кланяются владычице пресной воды: не клыкастому Змею, который отсюда так далёк, а ей, быстрой на гнев подательнице жизни. Ручьи, берущие начало у подножия гор, свивались клубками брачующихся змей, бурными реками, которые ни быстро скользящей лодкой не обманешь, ни опорами не разделишь. Как не склониться перед такой мощью! Мосты здесь больше походили на кошачьи колыбельки: огромные, причудливо сплетённые из сотен крепких верёвок, накинутые на растопыренные пятерни деревьев: друзьям объясняли, смельчаки бросаются в воду и переплывают на другой берег, держа конец верёвки в зубах. Поди ещё выберись на крутой, заросший колючками склон, - а иначе никак. Дерево, камень - всё в щепки разносит хозяйка вод, но терпит ещё, на счастье путников, невесомую кружевную накидку.
Анабель ходила по верёвкам, как посуху, Явор - смеясь, подставляя лицо холодным брызгам. Он, кажется, специально то одной, то другой ногой проваливался в ячейки, чтобы хоть пальцы подставить острозубым струйкам: дать попробовать на вкус краешек и уйти живым. Селяне, конечно, качали головами: здоровый парень, а всё туда же! Станется с вас, мол, богиню дразнить, здешним детям за такое и вовсе щелбан полагается! Но что они, спрашивается, знали о Сыне Ячменя? Одна Лиза переходила с опаской, и не одну соломенную сандалию унесло вниз по течению и забросило в чрево Змея, пока странники не добрались до подступов к Абадру.
Долго ли, коротко, а друзья почувствовали, что подходит к концу их путешествие по Яхонтовому захолустью, краю горлиц, цикад и обезьян. Стали попадаться не разросшиеся деревеньки, настоящие города: чем ближе к рыночной площади, тем быстрее исчезали сараюшки и огороды, а сами дома вытягивались повыше и приосанивались, звали, требовали на себя полюбоваться. А на площадях было слышно не шлёпанье босых пяток, а скрип деревянных колёс и грустный, протяжный зов горбатых буйволов, сетующих на натёртые упряжью щёки да верёвку вокруг рогов. Глухой голос медных монет сменило радостное цоканье серебра. Преобразились и сами люди, стали выглядеть моложе и высокомерней - простое и опасное волшебство, попадающее к хозяину в складках дорогого шёлка. Ещё бы, ведь вот там, за перевалом - уже и сам город белых куполов.
И путешествовали здесь не как попало. Собирались в караваны, похожие больше на праздничные шествия или паломничество в Пустой день: яркие наряды, красные флаги, на округлых крышах повозок, на посохах проводников, на кисточках ковров, наброшенных на носилки, - всюду звонкие бубенцы.
