Любую мать, конечно, можно уговорить: даже мою, а она была что кремень с острой кромкой! Но Анабель, на наше счастье, слишком гордая.
Может, и так, - подумала Лиза, но то и дело бросала беспокойные взгляды в угол, где, встряхивая чёрными волосами, хохотала Ирма. Она казалась королевой среди подобострастных придворных: все, от самого лопоухого на свете мальчишки с колокольцами на поясе и до седобородого господина в алом берете с пером, подливали ей вино, подкладывали подушечки под спину и узкие, как щучьи морды, ступни, обмахивали её веером и, как зачарованные, ловили каждое её слово. Впрочем, признала Лиза, если они и были её подданными, то это были самые счастливые подданные на свете. Улыбки не сходили с их лиц. Даже семиградец позволил себе расслабиться: пухлый кошель отвисал под тяжестью того, что заработали сегодня музыканты, и купец выглядел умиротворённым, как суслик по осени.
- Какой бы важной госпожой она ни была до того, как сбежала с музыкантами, в столице наверняка никто не преклонялся перед ней с такой искренностью, - улыбнулся Явор.
- И то правда. Но, может, это от вольного воздуха она стала такой прекрасной, - мечтательно протянула Лиза, - ведь красивая же, да?
- Красивая, как соль, - усмехнулся юноша, и она поняла, что это значит для Сына Ячменя. Соляные крупинки красивы, спору нет: похожи на россыпь необточенных алмазов и так и сияют на солнце, но в то же время для него, Явора, - верная смерть. Нет, не так уж ему понравилась Ирма. - Наша Анабель получила от неё это изящество в подарок, но она гораздо красивее, что ни говори!
Лиза благодарно сжала ему руку - приятно знать, что она не одна думает о подруге.
Но не успела она вернуться к своей лепёшке, бамбуковые занавеси на дверях со стуком и треском разлетелись, заглушив даже шкворчание мяса и смех Ирмы. На пороге стояла Анабель, и вид у неё был очень решительный - как тот, с которым она глотала дурманящее зелье Осанны, с которым она ворвалась защищать Лизу от горожан, посягнувших на гончарный круг. Лиза любила смотреть на неё такую: губы поджаты, глаза горят, волосы встопорщились, как мех на загривке разозлённого зверька. Что-то важное и настоящее в подруге в этот мгновения стряхивало дрёму и выглядывало, сверкая золотым оком: Лиза бывала такой, погрузив руки по локоть в мягкую глину, Явор...Явор, быть может, в ту ночь, когда то унылые, то пронзительные стоны свистульки раздавались над лесом, и он решался идти с ними. Но стихией Анабель была борьба, что уж тут говорить.
Она едва перевела дух, кинула взгляд на Ирму, с лица которой улыбку как стёрли - что ещё выкинет лихая дочурка?.. - и на друзей. Все, мол, здесь. Пригладила волосы и размашистым шагом подошла к семиградцу.
- Хочу выкупить у тебя вот этих, - она грубо ткнула пальцем в музыкантов, сдёрнула у толстяка с пояса и бросила на стол мешочек с набором для "Путешествий Икела", - сыграем?
- И что же ты мне предложишь, грубая девчонка? - небрежно ответил тот вопросом на вопрос, но в его голосе чувствовалось волнение давно не развлекавшегося игрока.
- Проиграешь - буду тоже отрабатывать, - она миг поколебалась, потом кивнула на Лизу с Явором, - и вот этих возьмёшь. Парень вообще двужильный!
Лиза поперхнулась. Это что ещё такое! Чуть не умерли, убегая от работорговцев, чтобы потом самим даться в руки этому кровопийце!
- Может, она знает, что делает, - шепнул растерянный Явор, но Лиза прекрасно знала, что это не так. С подруги сталось бы с разбегу кинуться в омут, а потом уж соображать, как выплыть. С другой стороны - она взглянула на белое лицо Ирмы и немой вопрос, застывший в глазах её спутников, - если Анабель хотела сбить с матери её равнодушие и спесь, ей вполне это удалось.
- Малышка, тебе что, себя не жалко? - пробормотал сбитый с толку семиградец. Игру начинали с золотой монетки, может, с полудюжины, но эта глупая девчонка хотела разделаться побыстрей. В конце концов, это даже оскорбительно! "Путешествия Икела" - не только способ обогащения, но и искусство, - Я человек добрый, поэтому предупреждаю...
- Спасибо, добрый человек, - сухо отрезала Анабель и села напротив.
Семиградец склонился над столом и принялся вытряхивать на стол фишки. Что ж, пусть расплачивается за свою наглость!
Всё шло по плану. Набор купца оказался самым что ни на есть простым, для семиградцев, может, и учебным даже, но неудивительно, что с ним он легко обыгрывал иноземных растяп: всё поле, от края до края, занимали, наползая друг на друга, семиградские мифы, предания и легенды. Ха! Анабель мысленно возблагодарила отцовскую библиотеку, но особенно - старичка-учителя, который, не жалея хилых своих сил, бил Анабель по пальцам указкой, стоило ей только отвлечься или замечтаться. А на указке той - пожелтевшей от времени палочке слоновой кости - с одной стороны пройдоха Опли передавал людям письменность, с другой - Истия сталкивала корабль в воду своей огромной ладонью. Так что семиградские мифы отпечатались у неё не только в голове, но и на коже, прямо на тыльной стороне ладоней.
Каждый народ волен почитать богов по-своему, но также верно и то, что в глубине души всякий считает свой способ наилучшим. Боги земель Хунти, с их безмятежными улыбками, тяжёлыми складками в уголках век, тонкими, трепещущими ноздрями и длинными мочками ушей всегда казались Анабель странными, и странным вдвойне было то, что они совсем не были похожи на самих жителей Великого Леса. Как будто однажды, в незапамятные времена, сорок сороков прекрасных братьев и сестёр сошли с небес и разделили власть надо всем здешним зелёным миром. Боги Королевства были гораздо понятней и любимей - они были ядром всякого дела, места, сущности, как зёрнышки, сокрытые в сердцевине яблока. При должном усердии или просто по счастливой случайности всякий мог почувствовать их: могучие жилы Копьеносца в собственной напружиненной руке, пославшей в полёт смертоносное острие, хребет Змея в своей спине - когда боролся с качкой посреди скользкой палубы и устоял, острый слух и чуткий нюх Четырёхрогого - войдя в одиночестве под лесную тень. Но семиградские боги...откуда они вообще взялись?! После долгих раздумий Анабель решила, что ими стали лучшие образчики самих семиградцев: умные, утончённые и бесстыжие. Зато более распаляющих воображение книг, чем семиградские мифы, было не сыскать, и, сидя в одиночестве в нетопленой библиотеке, Анабель часто то заливалась румянцем, то сжимала в гневе кулаки. И если бы игру с любой другой чужой верой девочка назвала бы богохульством, тут она с лёгким сердцем ринулась в бой: да что бы ни случилось с ними по её вине, эти божества претерпевали ещё и не такое!
Она знала, где вьют гнёзда меднопёрые птицы, что отвечать на загадки богини росы, как собрать янтарём шерстинки божественной львицы. Знала про народ, чьи дети вылупляются из яиц на восходе, стареют, пока солнце катится по небу, и умирают на закате дня. Помнила, что мелкого духа можно поймать, накрыв лавровой чашей, а большого - отогнать, подув во флейту с обратной стороны, что полная луна - лицо богини охоты, а месяц - хвост её верной гончей. Что письма, написанные молоком на коже белого ягнёнка, будут светиться при лунном свете, и в старину пастухи и пастушки обменивались любовными посланиями, даря друг другу остриженных барашков. Что сердолик прогоняет старость, а бирюза - скуку. И ещё множество других вещей, которые угадывала порой по полунамёкам. А порой - задавала угадывать и самому семиградцу.
Торговец сначала удивлялся, потом злился, потом заподозрил обман, а того хуже - жульничество с помощью волшебства. Тайком ухватился за талисманы, посмотрел на девчонку и искоса, и исподлобья, и сквозь стеклянный стакан - нет, ничего такого! Похоже она оказалась образованней, чем он ожидал, даром что оборванка. Похвально для здешних варваров, но не в таких же обстоятельствах! Однако чем дольше длилась игра, тем больше он понимал, что, может, его противница и искушена в легендах, но в самой игре - новичок. И вряд ли знает назубок негласные правила и запреты, которыми обросли "Путешествия Икела" за долгие годы. Ведь были ситуации, с которыми справиться простому смертному было бы не под силу, и подводить к такому другого игрока считалось сначала дурным тоном, грубым и недостойным человека умудрённого, а потом с такими наглецами и вовсе перестали садиться за один стол...но разве кто предупредил об этом чужестранку, понахватавшуюся знаний пёс знает где!
И через пару обманчиво лёгких ходов на Икела упала неподъёмная чёрная тень Кеика.
Анабель ещё судорожно пыталась что-то сделать, и поджарый Икел бегал вокруг исполина, швыряясь в него камнями, но гнусавый голос торговца слился в её ушах с громоподобным рёвом разбойника:
- Ахха-ха! Четыре матери у меня, слабый человечишка, и вчетверо сильнее я тебя! Только когда четыре острия одновременно вспорют мою грудь и уткнутся мне в сердце, тогда я умру, но не родилось ещё на земле многорукого!
О, она прекрасно помнила эту историю!
Случилось это в злосчастный день, когда косоглазый Флойо, любитель веселья, изобрёл вино. Смекнув, что никто на земле ещё знать не знает, как хмель ударяет в голову, решил он подшутить. Посмеиваясь, поднёс вечный проказник Пряхам кубки с багряной влагой, а те доверчиво приняли да осушили их. Много странного произошло в тот день с людскими судьбами, чего никогда не случалось впредь, но страшней всего было то, что затосковали опьянённые богини от одиночества да задумали не покров выткать, а целого человека. Тяжёлая золотая нить стала ему волосами, грубая синяя - венами, алая - плотью, нежнейший, молочной белизны шёлк пошёл на его кожу, а бурый моток спутанных ниток заменил великану сердце. Наутро очнулись Пряхи, и в ужасе отшатнулись, увидев своё творение. Кеиком, Виноградным Жмыхом назвали они юношу. Но вышло так, что даже великие рукодельницы не смогли вложить в прекрасное тело душу: не влёк его ни смех, ни песня, ни розовощёкие девицы, и только мрачным удовольствием вспыхивало его лицо, когда он видел чьи-нибудь страдания. Но всё же ни у одной из Прях не поднялась рука на Кеика, ведь они полюбили его, как родного сына. Пусть же другой выполнит чёрное дело за них! С тяжёлым сердцем выткали они ему смерть от клинка героя, да отпустили на землю - встречать свою судьбу. Но шли годы, а никто из смертных не мог с ним совладать, и много людей он изувечил или принудил бежать с отеческих земель и скитаться в слезах и пыли, и многие пастбища вытоптал, и иссушил ручьи.
Тем временем жил в Аронте славный и удачливый воин, по имени Прион. Немало гордецов и хвастунов он смирил острием своего меча, а дно морское вокруг Семиградья было усеяно остовами кораблей, которые он затопил. Сокровищница его сияла как полуденное солнце от золота и серебра, от сапфиров и смарагдов, а лучшим украшением её был дар пучины, Морское Яблоко - огромная жемчужина с розовым отливом. Не раз пытались отбить её завистники, не один ловкий вор сложил свою голову, пытаясь её умыкнуть, но Прион хранил Морское Яблоко, как зеницу ока: сулил ему оракул множество бед, коли лишится он своего сокровища.
Раз посватался Прион к красавице Синнефо. Давно уже в неё был влюблён искусный Варис, покровитель ремесленников, но не желала легкомысленная дева даже видеть его, бога простолюдинов. Гож ли ей, царской дочери, такой союз? То ли дело воин - почётно быть ему супругой! И люди склоняются пред ним с благоговейным страхом, и сокровищницы его ломятся от золотых монет, и такой он искусный охотник, что беломраморный пол Прионова дворца устлан мягчайшими шкурами, и будет она, Синнефо, бегать по нему босая и легконогая! И вышла глупышка замуж за Приона. Но только горе принёс он ей: ничего ведь не знают грозные воины о том, как обуздать ярость, укротить злость. Как-то, набегавшись вдоволь по пушистым шкурам, решила юная госпожа полюбоваться Морским Яблоком, да невзначай уронила его и разбила. Прион, трясясь от гнева, алчности и страха перед предсказанием, подобно тифону набросился на жену - выхватил меч да отрубил ей неловкие руки по самые плечи. Как одумался - раскаялся, а сделанного не воротить.
Но услышал об этом Варис, обычно тихий да улыбчивый, да всколыхнулся алым жаром. Всё ещё любил Варис Синнефо и не простил учинённой ей обиды. Взял в одну руку волшебный молот, в другую - тиски из звёздного металла и спустился на землю - судить Приона божьим судом, карать божьей карой. Забрал бог глупышку Синнефо и увлёк в свою обитель, где сделал ей новые руки из серебра, с ногтями из опала - ещё краше прежних, и стали они с тех пор жить счастливо, как муж и жена. А Приону в наказание, чтоб вечно помнил о своей жестокости, прирастил Варис к плечам отрубленные женины руки.
Как только ни пытался воин избавиться от этих рук! Пытался он в ожесточении и оторвать их, и отрубить, но ни железо, ни камень не брали их. Были они столь же послушны, как родные, и стоило Приону возжелать что-то взять, чего-то коснуться, словно в насмешку белые, холёные руки Синнефо протягивались к желаемому так же быстро и ловко, как и его смуглые лапищи. В конце концов, понял Прион, что вот они - страдания, предсказанные оракулом, и не Морское Яблоко принесло их, а собственная его злоба. Не перенеся унижений и насмешек над своим уродством, потеряв гордость и власть, бежал Прион из дома и из города, и стал скитаться по островам, кормясь где мелкой работой, где подаянием. Кожа его погрубела, ветер прорезал в ней морщины, поседела борода, и так худ и жилист стал бывший владыка, что без страха засыпал в лесу, потому что волки воротили нос от такой незавидной добычи. Понемногу строптивый дух его смирился и успокоился, и однажды даже боги решили, что отстрадал своё Прион. И в этот ночной час мягкий голос разбудил его и велел плыть на дальний юг, на остров, где сидел, как медведь в зловонной берлоге, жестокий Кеик, окружённый костями героев, которых сокрушил. Старый воин, ничему не удивляясь, ничего уже не страшась, сел в утлую лодчонку и поплыл. И когда предстал он перед исполином и начал тот похваляться четырьмя матерями да четырьмя остриями, воин только усмехнулся, разгадав своё предназначение: подобрал четыре меча, что валялись вперемешку с костями, и пронзил моток нитей, заменявших разбойнику сердце. Нет, не забылась за долгие годы воинская наука! И добрую службу сослужили ладони Синнефо, державшие мечи так же крепко и прямо, как держали их жилистые руки воина. А как только Кеик испустил дух, тотчас жёнины руки отпали от Прионовых плеч, как будто и не бывало их вовсе. Так исчез с лица земли сын Прях, а Прион вернулся в Аронту, но уже не как яростный воин, а как мудрец, и правил своими людьми разумно и с состраданием до самой своей смерти.
Анабель сидела в растерянности, перебирая кусочки легенды. Нет, её смешливый, быстроглазый Икел не стал бы отрубать жене руки! А если и стал бы, что толку - времени на это всё равно нет.
Анабель оглядела возбуждённую толпу, набившуюся в забегаловку - вряд ли изумцы имели представление об игре, но, похожая со стороны на остроумную перебранку, она им очень нравилась. А высокие ставки только добавляли ей остроты.
Может, и так, - подумала Лиза, но то и дело бросала беспокойные взгляды в угол, где, встряхивая чёрными волосами, хохотала Ирма. Она казалась королевой среди подобострастных придворных: все, от самого лопоухого на свете мальчишки с колокольцами на поясе и до седобородого господина в алом берете с пером, подливали ей вино, подкладывали подушечки под спину и узкие, как щучьи морды, ступни, обмахивали её веером и, как зачарованные, ловили каждое её слово. Впрочем, признала Лиза, если они и были её подданными, то это были самые счастливые подданные на свете. Улыбки не сходили с их лиц. Даже семиградец позволил себе расслабиться: пухлый кошель отвисал под тяжестью того, что заработали сегодня музыканты, и купец выглядел умиротворённым, как суслик по осени.
- Какой бы важной госпожой она ни была до того, как сбежала с музыкантами, в столице наверняка никто не преклонялся перед ней с такой искренностью, - улыбнулся Явор.
- И то правда. Но, может, это от вольного воздуха она стала такой прекрасной, - мечтательно протянула Лиза, - ведь красивая же, да?
- Красивая, как соль, - усмехнулся юноша, и она поняла, что это значит для Сына Ячменя. Соляные крупинки красивы, спору нет: похожи на россыпь необточенных алмазов и так и сияют на солнце, но в то же время для него, Явора, - верная смерть. Нет, не так уж ему понравилась Ирма. - Наша Анабель получила от неё это изящество в подарок, но она гораздо красивее, что ни говори!
Лиза благодарно сжала ему руку - приятно знать, что она не одна думает о подруге.
Но не успела она вернуться к своей лепёшке, бамбуковые занавеси на дверях со стуком и треском разлетелись, заглушив даже шкворчание мяса и смех Ирмы. На пороге стояла Анабель, и вид у неё был очень решительный - как тот, с которым она глотала дурманящее зелье Осанны, с которым она ворвалась защищать Лизу от горожан, посягнувших на гончарный круг. Лиза любила смотреть на неё такую: губы поджаты, глаза горят, волосы встопорщились, как мех на загривке разозлённого зверька. Что-то важное и настоящее в подруге в этот мгновения стряхивало дрёму и выглядывало, сверкая золотым оком: Лиза бывала такой, погрузив руки по локоть в мягкую глину, Явор...Явор, быть может, в ту ночь, когда то унылые, то пронзительные стоны свистульки раздавались над лесом, и он решался идти с ними. Но стихией Анабель была борьба, что уж тут говорить.
Она едва перевела дух, кинула взгляд на Ирму, с лица которой улыбку как стёрли - что ещё выкинет лихая дочурка?.. - и на друзей. Все, мол, здесь. Пригладила волосы и размашистым шагом подошла к семиградцу.
- Хочу выкупить у тебя вот этих, - она грубо ткнула пальцем в музыкантов, сдёрнула у толстяка с пояса и бросила на стол мешочек с набором для "Путешествий Икела", - сыграем?
- И что же ты мне предложишь, грубая девчонка? - небрежно ответил тот вопросом на вопрос, но в его голосе чувствовалось волнение давно не развлекавшегося игрока.
- Проиграешь - буду тоже отрабатывать, - она миг поколебалась, потом кивнула на Лизу с Явором, - и вот этих возьмёшь. Парень вообще двужильный!
Лиза поперхнулась. Это что ещё такое! Чуть не умерли, убегая от работорговцев, чтобы потом самим даться в руки этому кровопийце!
- Может, она знает, что делает, - шепнул растерянный Явор, но Лиза прекрасно знала, что это не так. С подруги сталось бы с разбегу кинуться в омут, а потом уж соображать, как выплыть. С другой стороны - она взглянула на белое лицо Ирмы и немой вопрос, застывший в глазах её спутников, - если Анабель хотела сбить с матери её равнодушие и спесь, ей вполне это удалось.
- Малышка, тебе что, себя не жалко? - пробормотал сбитый с толку семиградец. Игру начинали с золотой монетки, может, с полудюжины, но эта глупая девчонка хотела разделаться побыстрей. В конце концов, это даже оскорбительно! "Путешествия Икела" - не только способ обогащения, но и искусство, - Я человек добрый, поэтому предупреждаю...
- Спасибо, добрый человек, - сухо отрезала Анабель и села напротив.
Семиградец склонился над столом и принялся вытряхивать на стол фишки. Что ж, пусть расплачивается за свою наглость!
Всё шло по плану. Набор купца оказался самым что ни на есть простым, для семиградцев, может, и учебным даже, но неудивительно, что с ним он легко обыгрывал иноземных растяп: всё поле, от края до края, занимали, наползая друг на друга, семиградские мифы, предания и легенды. Ха! Анабель мысленно возблагодарила отцовскую библиотеку, но особенно - старичка-учителя, который, не жалея хилых своих сил, бил Анабель по пальцам указкой, стоило ей только отвлечься или замечтаться. А на указке той - пожелтевшей от времени палочке слоновой кости - с одной стороны пройдоха Опли передавал людям письменность, с другой - Истия сталкивала корабль в воду своей огромной ладонью. Так что семиградские мифы отпечатались у неё не только в голове, но и на коже, прямо на тыльной стороне ладоней.
Каждый народ волен почитать богов по-своему, но также верно и то, что в глубине души всякий считает свой способ наилучшим. Боги земель Хунти, с их безмятежными улыбками, тяжёлыми складками в уголках век, тонкими, трепещущими ноздрями и длинными мочками ушей всегда казались Анабель странными, и странным вдвойне было то, что они совсем не были похожи на самих жителей Великого Леса. Как будто однажды, в незапамятные времена, сорок сороков прекрасных братьев и сестёр сошли с небес и разделили власть надо всем здешним зелёным миром. Боги Королевства были гораздо понятней и любимей - они были ядром всякого дела, места, сущности, как зёрнышки, сокрытые в сердцевине яблока. При должном усердии или просто по счастливой случайности всякий мог почувствовать их: могучие жилы Копьеносца в собственной напружиненной руке, пославшей в полёт смертоносное острие, хребет Змея в своей спине - когда боролся с качкой посреди скользкой палубы и устоял, острый слух и чуткий нюх Четырёхрогого - войдя в одиночестве под лесную тень. Но семиградские боги...откуда они вообще взялись?! После долгих раздумий Анабель решила, что ими стали лучшие образчики самих семиградцев: умные, утончённые и бесстыжие. Зато более распаляющих воображение книг, чем семиградские мифы, было не сыскать, и, сидя в одиночестве в нетопленой библиотеке, Анабель часто то заливалась румянцем, то сжимала в гневе кулаки. И если бы игру с любой другой чужой верой девочка назвала бы богохульством, тут она с лёгким сердцем ринулась в бой: да что бы ни случилось с ними по её вине, эти божества претерпевали ещё и не такое!
Она знала, где вьют гнёзда меднопёрые птицы, что отвечать на загадки богини росы, как собрать янтарём шерстинки божественной львицы. Знала про народ, чьи дети вылупляются из яиц на восходе, стареют, пока солнце катится по небу, и умирают на закате дня. Помнила, что мелкого духа можно поймать, накрыв лавровой чашей, а большого - отогнать, подув во флейту с обратной стороны, что полная луна - лицо богини охоты, а месяц - хвост её верной гончей. Что письма, написанные молоком на коже белого ягнёнка, будут светиться при лунном свете, и в старину пастухи и пастушки обменивались любовными посланиями, даря друг другу остриженных барашков. Что сердолик прогоняет старость, а бирюза - скуку. И ещё множество других вещей, которые угадывала порой по полунамёкам. А порой - задавала угадывать и самому семиградцу.
Торговец сначала удивлялся, потом злился, потом заподозрил обман, а того хуже - жульничество с помощью волшебства. Тайком ухватился за талисманы, посмотрел на девчонку и искоса, и исподлобья, и сквозь стеклянный стакан - нет, ничего такого! Похоже она оказалась образованней, чем он ожидал, даром что оборванка. Похвально для здешних варваров, но не в таких же обстоятельствах! Однако чем дольше длилась игра, тем больше он понимал, что, может, его противница и искушена в легендах, но в самой игре - новичок. И вряд ли знает назубок негласные правила и запреты, которыми обросли "Путешествия Икела" за долгие годы. Ведь были ситуации, с которыми справиться простому смертному было бы не под силу, и подводить к такому другого игрока считалось сначала дурным тоном, грубым и недостойным человека умудрённого, а потом с такими наглецами и вовсе перестали садиться за один стол...но разве кто предупредил об этом чужестранку, понахватавшуюся знаний пёс знает где!
И через пару обманчиво лёгких ходов на Икела упала неподъёмная чёрная тень Кеика.
Анабель ещё судорожно пыталась что-то сделать, и поджарый Икел бегал вокруг исполина, швыряясь в него камнями, но гнусавый голос торговца слился в её ушах с громоподобным рёвом разбойника:
- Ахха-ха! Четыре матери у меня, слабый человечишка, и вчетверо сильнее я тебя! Только когда четыре острия одновременно вспорют мою грудь и уткнутся мне в сердце, тогда я умру, но не родилось ещё на земле многорукого!
О, она прекрасно помнила эту историю!
Случилось это в злосчастный день, когда косоглазый Флойо, любитель веселья, изобрёл вино. Смекнув, что никто на земле ещё знать не знает, как хмель ударяет в голову, решил он подшутить. Посмеиваясь, поднёс вечный проказник Пряхам кубки с багряной влагой, а те доверчиво приняли да осушили их. Много странного произошло в тот день с людскими судьбами, чего никогда не случалось впредь, но страшней всего было то, что затосковали опьянённые богини от одиночества да задумали не покров выткать, а целого человека. Тяжёлая золотая нить стала ему волосами, грубая синяя - венами, алая - плотью, нежнейший, молочной белизны шёлк пошёл на его кожу, а бурый моток спутанных ниток заменил великану сердце. Наутро очнулись Пряхи, и в ужасе отшатнулись, увидев своё творение. Кеиком, Виноградным Жмыхом назвали они юношу. Но вышло так, что даже великие рукодельницы не смогли вложить в прекрасное тело душу: не влёк его ни смех, ни песня, ни розовощёкие девицы, и только мрачным удовольствием вспыхивало его лицо, когда он видел чьи-нибудь страдания. Но всё же ни у одной из Прях не поднялась рука на Кеика, ведь они полюбили его, как родного сына. Пусть же другой выполнит чёрное дело за них! С тяжёлым сердцем выткали они ему смерть от клинка героя, да отпустили на землю - встречать свою судьбу. Но шли годы, а никто из смертных не мог с ним совладать, и много людей он изувечил или принудил бежать с отеческих земель и скитаться в слезах и пыли, и многие пастбища вытоптал, и иссушил ручьи.
Тем временем жил в Аронте славный и удачливый воин, по имени Прион. Немало гордецов и хвастунов он смирил острием своего меча, а дно морское вокруг Семиградья было усеяно остовами кораблей, которые он затопил. Сокровищница его сияла как полуденное солнце от золота и серебра, от сапфиров и смарагдов, а лучшим украшением её был дар пучины, Морское Яблоко - огромная жемчужина с розовым отливом. Не раз пытались отбить её завистники, не один ловкий вор сложил свою голову, пытаясь её умыкнуть, но Прион хранил Морское Яблоко, как зеницу ока: сулил ему оракул множество бед, коли лишится он своего сокровища.
Раз посватался Прион к красавице Синнефо. Давно уже в неё был влюблён искусный Варис, покровитель ремесленников, но не желала легкомысленная дева даже видеть его, бога простолюдинов. Гож ли ей, царской дочери, такой союз? То ли дело воин - почётно быть ему супругой! И люди склоняются пред ним с благоговейным страхом, и сокровищницы его ломятся от золотых монет, и такой он искусный охотник, что беломраморный пол Прионова дворца устлан мягчайшими шкурами, и будет она, Синнефо, бегать по нему босая и легконогая! И вышла глупышка замуж за Приона. Но только горе принёс он ей: ничего ведь не знают грозные воины о том, как обуздать ярость, укротить злость. Как-то, набегавшись вдоволь по пушистым шкурам, решила юная госпожа полюбоваться Морским Яблоком, да невзначай уронила его и разбила. Прион, трясясь от гнева, алчности и страха перед предсказанием, подобно тифону набросился на жену - выхватил меч да отрубил ей неловкие руки по самые плечи. Как одумался - раскаялся, а сделанного не воротить.
Но услышал об этом Варис, обычно тихий да улыбчивый, да всколыхнулся алым жаром. Всё ещё любил Варис Синнефо и не простил учинённой ей обиды. Взял в одну руку волшебный молот, в другую - тиски из звёздного металла и спустился на землю - судить Приона божьим судом, карать божьей карой. Забрал бог глупышку Синнефо и увлёк в свою обитель, где сделал ей новые руки из серебра, с ногтями из опала - ещё краше прежних, и стали они с тех пор жить счастливо, как муж и жена. А Приону в наказание, чтоб вечно помнил о своей жестокости, прирастил Варис к плечам отрубленные женины руки.
Как только ни пытался воин избавиться от этих рук! Пытался он в ожесточении и оторвать их, и отрубить, но ни железо, ни камень не брали их. Были они столь же послушны, как родные, и стоило Приону возжелать что-то взять, чего-то коснуться, словно в насмешку белые, холёные руки Синнефо протягивались к желаемому так же быстро и ловко, как и его смуглые лапищи. В конце концов, понял Прион, что вот они - страдания, предсказанные оракулом, и не Морское Яблоко принесло их, а собственная его злоба. Не перенеся унижений и насмешек над своим уродством, потеряв гордость и власть, бежал Прион из дома и из города, и стал скитаться по островам, кормясь где мелкой работой, где подаянием. Кожа его погрубела, ветер прорезал в ней морщины, поседела борода, и так худ и жилист стал бывший владыка, что без страха засыпал в лесу, потому что волки воротили нос от такой незавидной добычи. Понемногу строптивый дух его смирился и успокоился, и однажды даже боги решили, что отстрадал своё Прион. И в этот ночной час мягкий голос разбудил его и велел плыть на дальний юг, на остров, где сидел, как медведь в зловонной берлоге, жестокий Кеик, окружённый костями героев, которых сокрушил. Старый воин, ничему не удивляясь, ничего уже не страшась, сел в утлую лодчонку и поплыл. И когда предстал он перед исполином и начал тот похваляться четырьмя матерями да четырьмя остриями, воин только усмехнулся, разгадав своё предназначение: подобрал четыре меча, что валялись вперемешку с костями, и пронзил моток нитей, заменявших разбойнику сердце. Нет, не забылась за долгие годы воинская наука! И добрую службу сослужили ладони Синнефо, державшие мечи так же крепко и прямо, как держали их жилистые руки воина. А как только Кеик испустил дух, тотчас жёнины руки отпали от Прионовых плеч, как будто и не бывало их вовсе. Так исчез с лица земли сын Прях, а Прион вернулся в Аронту, но уже не как яростный воин, а как мудрец, и правил своими людьми разумно и с состраданием до самой своей смерти.
Анабель сидела в растерянности, перебирая кусочки легенды. Нет, её смешливый, быстроглазый Икел не стал бы отрубать жене руки! А если и стал бы, что толку - времени на это всё равно нет.
Анабель оглядела возбуждённую толпу, набившуюся в забегаловку - вряд ли изумцы имели представление об игре, но, похожая со стороны на остроумную перебранку, она им очень нравилась. А высокие ставки только добавляли ей остроты.
