силясь найти хоть какие-то слова для ответа, но мысли мельтешили и путались: вот, спустя годы, она слышит хоть какое-то объяснение! Но тут их грубо прервали: из шатра выкатился толстенький, белобрысый кудрявый человечек, завёрнутый в необъятные одежды. Он засунул большие пальцы за широкий ремень, украшенный золотыми бляхами, и с кислым лицом огляделся. Наконец, он вперил взгляд в певицу и закричал:
- Ирма! Давай поторапливайся! – и скрылся снова, бормоча под нос – Эх женщины, канаты быстрее перетрутся, чем устанут их длинные языки…
Певица положила руку на плечо Анабель и прижалась губами к виску дочери – тому, который не охраняла воинственно нахохлившаяся Игг. Изящный, но сухой поцелуй.
- До встречи! – она повернулась, взлетела по ступенькам, лёгкая и тонкая, и исчезла.
- Однако… - протянул Явор, совершенно сбитый с толку, - немного же вам времени понадобилось, чтобы объясниться.
- У меня от неё голова разболелась, - призналась Лиза, - она так прекрасна! Когда сова летит в ночи и воздух играет с мягким пухом на её крыльях – вот так она прекрасна, твоя Ирма! И голос её чарующий. Но от попытки понять, о чём она думает, у меня болит голова. Легче притвориться, что я её и не видела.
- И мне легче притвориться! Но я не хочу, не могу! - Анабель с досадой топнула и забормотала, - Буду тогда просто трусихой – а разве солдаты, ведьмы, моряки бывают трусихами? Что я говорю, Лизонька, булочник и тот оказался храбрее нас, а? Помнишь? Надо бы мне побыть одной…
Она кинулась в смятении к ближайшему проулочку, и уже из-за поворота они услышали:
- Явор присмотрит за тобой, да, сестрёнка?
Анабель шла, полная злости, и недоумения, и ревности, широко раскрыв глаза, пока от режущего, сушащего их воздуха совершенно не ослепла. Всё было лучше, чем заплакать сейчас. Она не видела ни детей, ни зверей, ни кокетливо изогнувшихся каменных девушек на крыльце старинного особняка, ни зелёных лиан, норовящих игриво шлёпнуть по плечу – сыграем, мол, в салочки. Тело кое-как справлялось само, уворачивалось, подавалось в сторону, и прохожие с удивлением глядели, как она в последний момент увернулась от гонца, несущегося во весь опор: между её плечом и стременем вошёл бы разве что волосок. «Дикарка» - шепнул кто-то и сыпанул щепоть земли через плечо. Другая покачала головой – «Ходит во сне, бедная». Игг расцарапала ей плечо до крови, силясь удержаться, но Анабель и не заметила: только и думала о том, как бы справиться с новыми чувствами и втиснуть их в старую пустоту.
Постепенно, однако, прохожих становилось все меньше, и когда Анабель всё же замедлила шаг и сморгнула, то заметила, что спокойно идёт себе по прямой и никто не норовит подкатиться под ноги или запустить провисшую от тяжести корзину у неё над макушкой. Она удивлённо огляделась: да людей вообще не было вокруг! Далеко за её спиной виднелась взъерошенная фигурка мальчонки, со страхом и возбуждением наблюдающего, что же будет с незнакомкой, заплутавшей в заброшенных домах.
- Эй, если сюда нельзя ходить, так и сказал бы мне! – крикнула она ему, но он пустился наутёк.
Анабель вздохнула. Так или иначе, случилось то, чего она и хотела, - она осталась совершенно одна. Даже принялась было загибать пальцы, силясь посчитать, сколько дней ей уже не выпадало этого удовольствия, но сбилась и бросила. Ей досталась лучшая компания, о которой можно было мечтать, но всё же, всё же…Летом в Кармине, бывало, она забиралась на какое-нибудь старое дерево всё выше и выше, пока листья совершенно не скрывали землю, и тогда ей мнилось, что она плывёт среди бескрайнего зелёного моря, что весь этот мир – зелёное море, и нет никого, кроме неё, и некуда спешить…ха! Побывав в настоящем море, она могла поклясться, что мягкая, переменчивая, вечно ищущая солнечных лучей листва куда лучше. А теперь ей приходилось приноравливать шаг к мелким Лизиным шажкам, а делая лишний глоток воды – думать о Яворе, хватит ли ему, ведь ему надо куда больше?.. Иногда так хочется тишины! А рядом сопит веснушчатый носик подруги. Или Сын Ячменя стоит совершенно безмолвно – и это ещё хуже. А сегодня с утра Анабель притворилась обрадованной, когда Лиза взяла на завтрак сладких пончиков, хотя взгляд её постоянно соскальзывал на шипевшие от горячего масла яйца в хрустящей корочке: если уж тратят они большей частью Лизины деньги, так стоит ей быть поскромней. Не то чтобы она была чересчур самолюбивой, и не то чтобы общество друзей было ей в тягость, но да, порой она очень тосковала по старому ощущению свободы.
Что ж, хотя бы до зелени здесь было рукой подать – все дома оплела, завиваясь, цепляясь сама за себя, подмигивая фонариками спелых плодов, горькая дыня. А дома эти заброшенные были – Анабель готова была поклясться! – красивейшими во всём городе. Никто не втискивал между каменными особняками лачуги и сарающки, и они стояли во всей своей славе и великолепии. Низкие ступеньки, перетекающие друг в друга, походили на лёгкую рябь на воде, в парадные двери всадник мог бы заехать, не снимая шляпы, а сверху кое-где ещё подмигивали в редких бликах солнца шишечки башен. Их, вознёсшихся высоко, пощадили здешние влажные туманы, и они блестели, будто высеченные только вчера.
Анабель вглядывалась в полузаросшие мхом рельефы на стенах, когда ей почудилось движение за соседним домом. Тихо, как паучиха, прокралась туда: на крылечке стоял и смотрел на неё, приоткрыв пасть в улыбке, пушистый лис.
- Эй, старина лис! Не уходи, подожди-ка, - тихо заговорила она и, вытянув руку, стала приближаться к нему, но лис махнул хвостом и побежал вперёд.
Через пару домов снова остановился - дожидался её? - а едва она подошла, потрусил дальше на мягких лапах, оглядываясь через плечо. Остановился. Подождал. Побежал опять. Анабель уже начала было привыкать к этой странной прогулке, как вдруг зверь повернул к старому, насквозь чёрному и безобразно заросшему – из-под свежих побегов повсюду торчали засохшие серые прутья – дому и исчез. Девочка осмотрела заросли, заглянула под крыльцо, надеясь увидеть там лисье логово, походила вдоль глухих стен – от вездесущих листьев-лап казалось, что и окон-то у дома нет, - и, прикрыв головку Игг от острых прутьев, шагнула в темноту дверного проёма.
После дневного света, яркого даже в оплетённом зеленью Изуме, перед глазами замерцали тёмные пятна, и сперва Анабель не разглядела и собственной руки. Но постепенно зрение вернулось к ней, и в слабом сиянии, исходящем от огненной птицы, она увидела большую статую сидящего человека. С плеч свисала истлевшая накидка, истончившаяся ткань провисла под медной булавкой с жемчугом на головке: и не представить, сколько лет назад любящие руки накинули красное полотно и заботливо подкололи. Перед статуей стояли котелки и вазочки со сладостями и благовониями: первые давно уж превратились в вязкую, чёрную, безымянную массу, а в стеклянных бутылочках со вторыми лежали сухие мухи. Лицо человека – человека ли? – можно было бы назвать прекрасным, если б не крепко зажмуренные глаза и сжатый рот, как будто он сдерживал то ли слёзы, то ли гнев. А вот краска была свежа, как нанесённая лишь вчера: огненная спираль вырывалась из его рта, завивалась по лицу и устремлялась вверх. Значит, давно заброшенный храм, да?..
- Ты принесла сюда живой свет. Мне не загасить его, - женский голос звучал с мягкой укоризной. - Я так не усну.
Анабель кинула взгляд на статую — нет, голос шёл не от неё. Кажется...кажется, он доносился из дверного проёма - сами доски дверей давно сгнили, - ведущего вглубь храма. Она ещё различала рюши паутины над этим провалом в черноту, но за ним в слабом свечении Игг уже нельзя было ничего различить.
- Это Игг, она огнептица. Очень жаль, если я потревожила вас, но, пожалуйста, не надо её гасить, - ответила Анабель как можно вежливей и прикрыла птицу ладонью. Мало ли на что способны здешние боги?
- Мм... - женщина помолчала. - Ты не уходишь. Не боишься меня, девочка? Ты случаем, не моя дочь?
- О, боюсь что нет, госпожа. Моя мать там, в шатре на площади...
- Да, конечно, конечно...На большой городской площади? Той, знаешь, напротив Дома Младших Сыновей? Я всегда вспоминаю её с улыбкой. Ни с чем не спутаешь его расписные изразцы, правда же?
- Простите, госпожа, все площади в этом городе довольно тесные на мой взгляд - ведь я чужеземка. На них едва ли разъедутся несколько телег. И изразцов у вас не делают уже давно, госпожа, считают, что глина слишком опасна, - Анабель старалась не выказать своего удивления. Может, это дух проклятого места?.. О таком она читала только в сказках, но другого объяснения ей на ум не приходило.
Женщина вздохнула, и паутиновая завеса покачнулась. Пахнуло прелой землёй.
- Много времени прошло. Здесь так пыльно, в моём храме, - печально сказала она, - всё пришло в запустение. Теперь я вижу это в свете твоей птицы.
- У статуи всё ещё очень красивая брошь, - попыталась утешить её Анабель, лихорадочно осматривая затхлое, неухоженное помещение, но больше ни за что красивое взгляд не зацепился. Ничего: ей ли, ужившейся со старой Алисой, бояться беспорядка? - Ну, накидка порвалась, но что это за печаль в городе, где последние попрошайки обёрнуты в легчайшие отрезы хлопка? Хотите, принесу вашему богу новую? Да и остальное можно привести в порядок, если вы позволите, госпожа. Даже в самом запустелом храме должна быть где-нибудь метёлка...
- Мои девочки, мои дочки пропали, разве можно теперь украшать их дом! - Вскрикнула её собеседница, увидев, что гостья уже готова была взяться за дело всерьёз. Слова женщины прозвучали резко, но Анабель почувствовала в них неуверенность. Так звучит довод, сотни раз повторенный в споре с самим собой.
- Простите, госпожа. Разве вы в этом виноваты?
- Я сама их отослала, глупая! Поцеловала, благословила. Только насмешила судьбу, а ещё жрица! Что это за причуда - разлучать таких крошек с их матерью.
- И я так думаю, - покивала Анабель, вспоминая свою мать, легконогую и равнодушную, - с матерью рядом всяко лучше.
- Ах, нет, конечно! Если б не знала, что ты чужеземка, подумала, что совсем глупая. Глиняные чудища уже пылили на Изумских улицах, когда я отослала их вниз по реке. Останься мои девочки со мной, их косточки уже давно растащили бы оголодавшие храмовые мангусты. Как мои.
Анабель понадеялась, что невидимая собеседница не увидит, как она зябко поёжилась. Значит, и впрямь ей довелось разговаривать с мертвой! Если можно так назвать ту, от которой уже и горстки праха-то не осталось.
- Отчего ж вы тогда горюете, госпожа? Если сделали, что могли, и по велению сердца?
- Оттого и горюю, что этого оказалось недостаточно. Получается, милая моя, иметь детей - это всегда одно сплошное сожаление, - горько усмехнулся голос. - Мечешься-мечешься, а всего не предусмотришь. Хотя и радость большая тоже, но это я успела забыть. Я попыталась дать им лучшее из того, что было у меня в рукаве в ту кровавую ночь: возможность. Надежду. Выбор. Но какое ж это слабое утешение!
Анабель дёрнулась, словно получила оплеуху. Выбор - разве не об этом же говорила её собственная мать, плясунья Ирма? Анабель и не попыталась угадать, чувствовала ли та радость или сожаление. Но хоть думала о ней, и сподобилась подарить дочке то, что дарят, отрывая от сердца, другие матери. Пусть и на свой прихотливый манер. Так ли уж она была неправа? Ведь, в конце концов, на её, Анабель, белой шейке не затягивается нынче добро спряденная, крепко свитая семиградская долговая удавка.
Стоило девочке ухватить эту мысль за хвост - тут же поняла, что нужно делать. Поблагодарила мёртвую жрицу за науку и пожелала доброго отдыха, поклонилась впопыхах зажмуренной статуе, схватила Игг подмышку - чтоб меньше царапалась, - и ринулась, под удивлённое "Прощай" мёртвой жрицы, под немигающим взглядом желтоглазого лиса, к центру города. От сухой, неприятной, как песок во рту, тишины старого храма к несмолкаемому людскому гомону, в котором, какие бы беды ни приключились, всё пробиваются, как свежие всходы, счастливые голоса.
Лиза чувствовала себя совершенно растерянной. Возвращаться в гостиницу, где пухлощёкая хозяйка непременно спросит, куда же подевалась их спутница, совершенно не хотелось, и увидев, как музыканты спустились по шаткой лесенке и скрылись в закоулке, девочка потянула Явора за ними. Так они оказались в неприметной харчевне - грязноватой, с мутными стёклами и стенами, насквозь пропахшими подгоревшим бараньим жиром. Зато долговязого хозяина в жёлтом фартуке, похоже, не заботило ничего, кроме румяных кусков мяса, стрекочущих на решётке, да раздувающихся в печи лепёшек: казалось, если б у него перед носом, прямо за рябой от отпечатков кружек стойкой Ллейн Белое Крыло стал бы продавать корону Старого Королевства говорящим собакам, он бы и бровью не повёл.
- И очень кстати, - буркнула Лиза, выложив Явору свои соображения, - милой, вежливой беседы я бы сейчас не перенесла.
Музыканты, видимо, разделяли её мнение: заняли лучший угол с парой потёртых диванчиков и обрезком ковра, кинутым на стол вместо скатерти, и, назло семиградцу, ёрзающего за соседним столиком, вовсю смеялись и лакомились финиковым вином.
Баранина, жирная, мягкая, остро пахнущая шерстью, молоком, травами, была чудо как хороша, и Лиза пожалела, что подруги с ними нет. Зря она всё-таки заказала с утра эти медовые пончики, ведь знала же, что от сладкого у Анабель болит голова и портится настроение. Вот здешние, без изысков, угощения пришлись бы ей по душе.
Она вообще не могла перестать о ней думать. Сколько дней они провели с Анабель вместе? Лиза попыталась сосчитать, но сбилась и бросила. Вместе ели мелкую рыбёшку, зажаренную щуплой поварихой "Пьяной Осы" целиком, прямо вместе с головой и потрохами. Вместе отползали по палубе вслед за тенью паруса в ленивые дни. Вместе вычёсывали морскую соль из волос. Повисали на колодезном вороте в Урсе, наблюдая заворожённо, как в струйках пролитой воды стеклянные мостовые искрятся и наливаются цветом. Смотрели на танцы жителей гор. Умирали от жажды. Выжили. Конечно, рядом был и Явор, добрый и терпеливый, как старший брат, о котором она всегда мечтала. Или даже лучше, ведь настоящие старшие братья, как она догадывалась, - любители давать противные клички и рассказывать страшные сказки на ночь. И да, конечно, она любила Явора. Но Анабель - Анабель толстыми, кручеными корнями успела врасти ей в сердце. Теперь, покинутая, она чувствовала себя так, как если б у неё отняли руку или ногу. Пусть и убеждала себя, что это ненадолго.
- Прости, прости, веду себя, как ненормальная, - она обняла Явора, насколько позволяли жирные от баранины руки и здешняя угловатая мебель, - Я так скучаю по дому. Да само слово "Кармин" здесь для всех - пустой звук! Может, найдётся здесь какой-нибудь ученый, который знает, что Кармин - закорючка на краю карты, совершенно для изумцев бесполезная. Но не больше. Так что мне уже и самой он кажется просто мороком. И Анабель - единственная моя ниточка. А если она уедет сейчас со своей матерью...
- Ну что ты, - облегчённо рассмеялся Явор и потрепал её по плечу, - если уж этого не случилось сколько-то там лет назад, теперь точно не случится.
- Ирма! Давай поторапливайся! – и скрылся снова, бормоча под нос – Эх женщины, канаты быстрее перетрутся, чем устанут их длинные языки…
Певица положила руку на плечо Анабель и прижалась губами к виску дочери – тому, который не охраняла воинственно нахохлившаяся Игг. Изящный, но сухой поцелуй.
- До встречи! – она повернулась, взлетела по ступенькам, лёгкая и тонкая, и исчезла.
- Однако… - протянул Явор, совершенно сбитый с толку, - немного же вам времени понадобилось, чтобы объясниться.
- У меня от неё голова разболелась, - призналась Лиза, - она так прекрасна! Когда сова летит в ночи и воздух играет с мягким пухом на её крыльях – вот так она прекрасна, твоя Ирма! И голос её чарующий. Но от попытки понять, о чём она думает, у меня болит голова. Легче притвориться, что я её и не видела.
- И мне легче притвориться! Но я не хочу, не могу! - Анабель с досадой топнула и забормотала, - Буду тогда просто трусихой – а разве солдаты, ведьмы, моряки бывают трусихами? Что я говорю, Лизонька, булочник и тот оказался храбрее нас, а? Помнишь? Надо бы мне побыть одной…
Она кинулась в смятении к ближайшему проулочку, и уже из-за поворота они услышали:
- Явор присмотрит за тобой, да, сестрёнка?
Анабель шла, полная злости, и недоумения, и ревности, широко раскрыв глаза, пока от режущего, сушащего их воздуха совершенно не ослепла. Всё было лучше, чем заплакать сейчас. Она не видела ни детей, ни зверей, ни кокетливо изогнувшихся каменных девушек на крыльце старинного особняка, ни зелёных лиан, норовящих игриво шлёпнуть по плечу – сыграем, мол, в салочки. Тело кое-как справлялось само, уворачивалось, подавалось в сторону, и прохожие с удивлением глядели, как она в последний момент увернулась от гонца, несущегося во весь опор: между её плечом и стременем вошёл бы разве что волосок. «Дикарка» - шепнул кто-то и сыпанул щепоть земли через плечо. Другая покачала головой – «Ходит во сне, бедная». Игг расцарапала ей плечо до крови, силясь удержаться, но Анабель и не заметила: только и думала о том, как бы справиться с новыми чувствами и втиснуть их в старую пустоту.
Постепенно, однако, прохожих становилось все меньше, и когда Анабель всё же замедлила шаг и сморгнула, то заметила, что спокойно идёт себе по прямой и никто не норовит подкатиться под ноги или запустить провисшую от тяжести корзину у неё над макушкой. Она удивлённо огляделась: да людей вообще не было вокруг! Далеко за её спиной виднелась взъерошенная фигурка мальчонки, со страхом и возбуждением наблюдающего, что же будет с незнакомкой, заплутавшей в заброшенных домах.
- Эй, если сюда нельзя ходить, так и сказал бы мне! – крикнула она ему, но он пустился наутёк.
Анабель вздохнула. Так или иначе, случилось то, чего она и хотела, - она осталась совершенно одна. Даже принялась было загибать пальцы, силясь посчитать, сколько дней ей уже не выпадало этого удовольствия, но сбилась и бросила. Ей досталась лучшая компания, о которой можно было мечтать, но всё же, всё же…Летом в Кармине, бывало, она забиралась на какое-нибудь старое дерево всё выше и выше, пока листья совершенно не скрывали землю, и тогда ей мнилось, что она плывёт среди бескрайнего зелёного моря, что весь этот мир – зелёное море, и нет никого, кроме неё, и некуда спешить…ха! Побывав в настоящем море, она могла поклясться, что мягкая, переменчивая, вечно ищущая солнечных лучей листва куда лучше. А теперь ей приходилось приноравливать шаг к мелким Лизиным шажкам, а делая лишний глоток воды – думать о Яворе, хватит ли ему, ведь ему надо куда больше?.. Иногда так хочется тишины! А рядом сопит веснушчатый носик подруги. Или Сын Ячменя стоит совершенно безмолвно – и это ещё хуже. А сегодня с утра Анабель притворилась обрадованной, когда Лиза взяла на завтрак сладких пончиков, хотя взгляд её постоянно соскальзывал на шипевшие от горячего масла яйца в хрустящей корочке: если уж тратят они большей частью Лизины деньги, так стоит ей быть поскромней. Не то чтобы она была чересчур самолюбивой, и не то чтобы общество друзей было ей в тягость, но да, порой она очень тосковала по старому ощущению свободы.
Что ж, хотя бы до зелени здесь было рукой подать – все дома оплела, завиваясь, цепляясь сама за себя, подмигивая фонариками спелых плодов, горькая дыня. А дома эти заброшенные были – Анабель готова была поклясться! – красивейшими во всём городе. Никто не втискивал между каменными особняками лачуги и сарающки, и они стояли во всей своей славе и великолепии. Низкие ступеньки, перетекающие друг в друга, походили на лёгкую рябь на воде, в парадные двери всадник мог бы заехать, не снимая шляпы, а сверху кое-где ещё подмигивали в редких бликах солнца шишечки башен. Их, вознёсшихся высоко, пощадили здешние влажные туманы, и они блестели, будто высеченные только вчера.
Анабель вглядывалась в полузаросшие мхом рельефы на стенах, когда ей почудилось движение за соседним домом. Тихо, как паучиха, прокралась туда: на крылечке стоял и смотрел на неё, приоткрыв пасть в улыбке, пушистый лис.
- Эй, старина лис! Не уходи, подожди-ка, - тихо заговорила она и, вытянув руку, стала приближаться к нему, но лис махнул хвостом и побежал вперёд.
Через пару домов снова остановился - дожидался её? - а едва она подошла, потрусил дальше на мягких лапах, оглядываясь через плечо. Остановился. Подождал. Побежал опять. Анабель уже начала было привыкать к этой странной прогулке, как вдруг зверь повернул к старому, насквозь чёрному и безобразно заросшему – из-под свежих побегов повсюду торчали засохшие серые прутья – дому и исчез. Девочка осмотрела заросли, заглянула под крыльцо, надеясь увидеть там лисье логово, походила вдоль глухих стен – от вездесущих листьев-лап казалось, что и окон-то у дома нет, - и, прикрыв головку Игг от острых прутьев, шагнула в темноту дверного проёма.
После дневного света, яркого даже в оплетённом зеленью Изуме, перед глазами замерцали тёмные пятна, и сперва Анабель не разглядела и собственной руки. Но постепенно зрение вернулось к ней, и в слабом сиянии, исходящем от огненной птицы, она увидела большую статую сидящего человека. С плеч свисала истлевшая накидка, истончившаяся ткань провисла под медной булавкой с жемчугом на головке: и не представить, сколько лет назад любящие руки накинули красное полотно и заботливо подкололи. Перед статуей стояли котелки и вазочки со сладостями и благовониями: первые давно уж превратились в вязкую, чёрную, безымянную массу, а в стеклянных бутылочках со вторыми лежали сухие мухи. Лицо человека – человека ли? – можно было бы назвать прекрасным, если б не крепко зажмуренные глаза и сжатый рот, как будто он сдерживал то ли слёзы, то ли гнев. А вот краска была свежа, как нанесённая лишь вчера: огненная спираль вырывалась из его рта, завивалась по лицу и устремлялась вверх. Значит, давно заброшенный храм, да?..
- Ты принесла сюда живой свет. Мне не загасить его, - женский голос звучал с мягкой укоризной. - Я так не усну.
Анабель кинула взгляд на статую — нет, голос шёл не от неё. Кажется...кажется, он доносился из дверного проёма - сами доски дверей давно сгнили, - ведущего вглубь храма. Она ещё различала рюши паутины над этим провалом в черноту, но за ним в слабом свечении Игг уже нельзя было ничего различить.
- Это Игг, она огнептица. Очень жаль, если я потревожила вас, но, пожалуйста, не надо её гасить, - ответила Анабель как можно вежливей и прикрыла птицу ладонью. Мало ли на что способны здешние боги?
- Мм... - женщина помолчала. - Ты не уходишь. Не боишься меня, девочка? Ты случаем, не моя дочь?
- О, боюсь что нет, госпожа. Моя мать там, в шатре на площади...
- Да, конечно, конечно...На большой городской площади? Той, знаешь, напротив Дома Младших Сыновей? Я всегда вспоминаю её с улыбкой. Ни с чем не спутаешь его расписные изразцы, правда же?
- Простите, госпожа, все площади в этом городе довольно тесные на мой взгляд - ведь я чужеземка. На них едва ли разъедутся несколько телег. И изразцов у вас не делают уже давно, госпожа, считают, что глина слишком опасна, - Анабель старалась не выказать своего удивления. Может, это дух проклятого места?.. О таком она читала только в сказках, но другого объяснения ей на ум не приходило.
Женщина вздохнула, и паутиновая завеса покачнулась. Пахнуло прелой землёй.
- Много времени прошло. Здесь так пыльно, в моём храме, - печально сказала она, - всё пришло в запустение. Теперь я вижу это в свете твоей птицы.
- У статуи всё ещё очень красивая брошь, - попыталась утешить её Анабель, лихорадочно осматривая затхлое, неухоженное помещение, но больше ни за что красивое взгляд не зацепился. Ничего: ей ли, ужившейся со старой Алисой, бояться беспорядка? - Ну, накидка порвалась, но что это за печаль в городе, где последние попрошайки обёрнуты в легчайшие отрезы хлопка? Хотите, принесу вашему богу новую? Да и остальное можно привести в порядок, если вы позволите, госпожа. Даже в самом запустелом храме должна быть где-нибудь метёлка...
- Мои девочки, мои дочки пропали, разве можно теперь украшать их дом! - Вскрикнула её собеседница, увидев, что гостья уже готова была взяться за дело всерьёз. Слова женщины прозвучали резко, но Анабель почувствовала в них неуверенность. Так звучит довод, сотни раз повторенный в споре с самим собой.
- Простите, госпожа. Разве вы в этом виноваты?
- Я сама их отослала, глупая! Поцеловала, благословила. Только насмешила судьбу, а ещё жрица! Что это за причуда - разлучать таких крошек с их матерью.
- И я так думаю, - покивала Анабель, вспоминая свою мать, легконогую и равнодушную, - с матерью рядом всяко лучше.
- Ах, нет, конечно! Если б не знала, что ты чужеземка, подумала, что совсем глупая. Глиняные чудища уже пылили на Изумских улицах, когда я отослала их вниз по реке. Останься мои девочки со мной, их косточки уже давно растащили бы оголодавшие храмовые мангусты. Как мои.
Анабель понадеялась, что невидимая собеседница не увидит, как она зябко поёжилась. Значит, и впрямь ей довелось разговаривать с мертвой! Если можно так назвать ту, от которой уже и горстки праха-то не осталось.
- Отчего ж вы тогда горюете, госпожа? Если сделали, что могли, и по велению сердца?
- Оттого и горюю, что этого оказалось недостаточно. Получается, милая моя, иметь детей - это всегда одно сплошное сожаление, - горько усмехнулся голос. - Мечешься-мечешься, а всего не предусмотришь. Хотя и радость большая тоже, но это я успела забыть. Я попыталась дать им лучшее из того, что было у меня в рукаве в ту кровавую ночь: возможность. Надежду. Выбор. Но какое ж это слабое утешение!
Анабель дёрнулась, словно получила оплеуху. Выбор - разве не об этом же говорила её собственная мать, плясунья Ирма? Анабель и не попыталась угадать, чувствовала ли та радость или сожаление. Но хоть думала о ней, и сподобилась подарить дочке то, что дарят, отрывая от сердца, другие матери. Пусть и на свой прихотливый манер. Так ли уж она была неправа? Ведь, в конце концов, на её, Анабель, белой шейке не затягивается нынче добро спряденная, крепко свитая семиградская долговая удавка.
Стоило девочке ухватить эту мысль за хвост - тут же поняла, что нужно делать. Поблагодарила мёртвую жрицу за науку и пожелала доброго отдыха, поклонилась впопыхах зажмуренной статуе, схватила Игг подмышку - чтоб меньше царапалась, - и ринулась, под удивлённое "Прощай" мёртвой жрицы, под немигающим взглядом желтоглазого лиса, к центру города. От сухой, неприятной, как песок во рту, тишины старого храма к несмолкаемому людскому гомону, в котором, какие бы беды ни приключились, всё пробиваются, как свежие всходы, счастливые голоса.
Лиза чувствовала себя совершенно растерянной. Возвращаться в гостиницу, где пухлощёкая хозяйка непременно спросит, куда же подевалась их спутница, совершенно не хотелось, и увидев, как музыканты спустились по шаткой лесенке и скрылись в закоулке, девочка потянула Явора за ними. Так они оказались в неприметной харчевне - грязноватой, с мутными стёклами и стенами, насквозь пропахшими подгоревшим бараньим жиром. Зато долговязого хозяина в жёлтом фартуке, похоже, не заботило ничего, кроме румяных кусков мяса, стрекочущих на решётке, да раздувающихся в печи лепёшек: казалось, если б у него перед носом, прямо за рябой от отпечатков кружек стойкой Ллейн Белое Крыло стал бы продавать корону Старого Королевства говорящим собакам, он бы и бровью не повёл.
- И очень кстати, - буркнула Лиза, выложив Явору свои соображения, - милой, вежливой беседы я бы сейчас не перенесла.
Музыканты, видимо, разделяли её мнение: заняли лучший угол с парой потёртых диванчиков и обрезком ковра, кинутым на стол вместо скатерти, и, назло семиградцу, ёрзающего за соседним столиком, вовсю смеялись и лакомились финиковым вином.
Баранина, жирная, мягкая, остро пахнущая шерстью, молоком, травами, была чудо как хороша, и Лиза пожалела, что подруги с ними нет. Зря она всё-таки заказала с утра эти медовые пончики, ведь знала же, что от сладкого у Анабель болит голова и портится настроение. Вот здешние, без изысков, угощения пришлись бы ей по душе.
Она вообще не могла перестать о ней думать. Сколько дней они провели с Анабель вместе? Лиза попыталась сосчитать, но сбилась и бросила. Вместе ели мелкую рыбёшку, зажаренную щуплой поварихой "Пьяной Осы" целиком, прямо вместе с головой и потрохами. Вместе отползали по палубе вслед за тенью паруса в ленивые дни. Вместе вычёсывали морскую соль из волос. Повисали на колодезном вороте в Урсе, наблюдая заворожённо, как в струйках пролитой воды стеклянные мостовые искрятся и наливаются цветом. Смотрели на танцы жителей гор. Умирали от жажды. Выжили. Конечно, рядом был и Явор, добрый и терпеливый, как старший брат, о котором она всегда мечтала. Или даже лучше, ведь настоящие старшие братья, как она догадывалась, - любители давать противные клички и рассказывать страшные сказки на ночь. И да, конечно, она любила Явора. Но Анабель - Анабель толстыми, кручеными корнями успела врасти ей в сердце. Теперь, покинутая, она чувствовала себя так, как если б у неё отняли руку или ногу. Пусть и убеждала себя, что это ненадолго.
- Прости, прости, веду себя, как ненормальная, - она обняла Явора, насколько позволяли жирные от баранины руки и здешняя угловатая мебель, - Я так скучаю по дому. Да само слово "Кармин" здесь для всех - пустой звук! Может, найдётся здесь какой-нибудь ученый, который знает, что Кармин - закорючка на краю карты, совершенно для изумцев бесполезная. Но не больше. Так что мне уже и самой он кажется просто мороком. И Анабель - единственная моя ниточка. А если она уедет сейчас со своей матерью...
- Ну что ты, - облегчённо рассмеялся Явор и потрепал её по плечу, - если уж этого не случилось сколько-то там лет назад, теперь точно не случится.
