Входа в здание – было ли оно зданием или просто огромным памятником? – нигде не было видно. Подойдя ближе, спутники разгадали секрет куполов, которые мерцали изнутри, как если бы под ними билось живое, беспокойное сердце: вроде были они ничем не затейливей обычных муравейников, тех грубых глиняных шаров, раскатившихся по лесу. Кроме одного: каждый был выложен сотнями слюдяных пластин, и, отражаясь в их бесчисленных изломах, трещинах и впадинках, Великий Лес дробился и подрагивал от каждого вздоха ветра, а его густая, ядовитая зелень чудно разбавлялась прохладной серостью камня. Они остановились в пяти шагах, не смея приблизиться, - хозяева уже заметили их и начали сходиться, настороженно подняв усики, - но даже отсюда видели, что облицовка кое-где облупилась, кое-где потускнела. И хотя это не лишило сооружение великолепия, а только добавило его чуждому, страшноватому виду благородства, было ясно, что простояло оно тут не одну сотню лет.
- Человек никогда бы не построил такого, - прошептала Лиза. - Мы требуем какого-то порядка снаружи, даже в ущерб себе, - они, наверное, видят его изнутри. И я только ломаю голову, а какими бы оказались дворцы, построенные, скажем, утками или лошадьми?..
- Ты права, это удивительно и всё же красиво! Но почему бы им не подновить его? - Явору, в отличие от девочек, не приходилось щуриться от яркого солнца, и его острый взгляд цеплял трещину там, скошенную верхушку пузыря тут, и даже то, что под куполом у самой границы с травой выкопал норку наглый грызун.
- Думаю, всё потому же… - протянула Анабель, - потому что не могут. Выродились. Измельчали. Ты же помнишь гигантские заброшенные муравейники. Когда-то тут был город вокруг огромного храма, а ныне – крохотное поселение безграмотных дикарей. Разве не случается это с народами сплошь и рядом, когда они дряхлеют?
- Однако же ты говоришь шёпотом, - Анабель косилась на подступавших муравьёв, и Явор перехватил её взгляд.
- Ну, они всё ещё чтут крупицы древних законов: поддерживают же лесную тропу и эту золотую поляну. - Действительно, нигде не было видно ни соринки, ни зловредного сорняка. - Полагаю, они нет-нет да вспоминают кое-что о своих предках.
Тут Лиза ойкнула и отшатнулась, споткнувшись о ногу Явора, потому что большой – гораздо больше тех, что они встретили поутру – муравей с широкой бычьей головой и глазками, похожими на два льняных семечка, ткнулся лбом ей в колено.
- Щекотно, - виновато пояснила она, - никогда б не подумала, что муравьи волосатые!
И правда, всё его маслянисто-блестящее чёрное тело было покрыто редкими жёсткими волосками. Он топтался рядом с людьми, как потерявшийся телёнок, и казался бы даже милым, если б не жвалы – точь-в-точь огромный орехокол, - от которых трудно было отвести взгляд. Понемногу его собратья окружили незнакомцев, протягивая к ним толстые, как пастушья хворостина, усики. Один, поменьше, ощупал Яворову ногу и примерился было схватить её поудобней, за что получил лёгонький щелбан и, озадаченный, остановился: казалось, никак не мог понять, человек это перед ним или всё же огромное, завлекательно пахнущее семечко.
Хотя муравьи проявляли к троице разве что беззлобный интерес, ребятам вскоре сделалось не по себе: теперь они не могли даже понять, как им выбраться из живого круга, не раздосадовав хозяев. Они рассеянно озирались, пытаясь прикинуть, где ближе до спасительного леса, как вдруг слюдяной храм вздохнул.
Вздрогнули и пошли радужной волною бока куполов – зелёный и голубой, жёлтый и густо-красный перекатывались валами, как будто огромный зверь отряхивался от светящейся воды. Когда всё успокоилось, они увидели, как ещё пара слюдяных лепестков, не удержавшись, сорвалась и слетела в песок. Потом на них дохнуло лёгкое, как объятья выздоравливющего, прохладное дуновение, взметнувшее волосы и вытряхнувшее пыль и грязь с их небрежно застиранных рубашек. Но самым странным был аромат этого вздоха: влажный и нежный, как материнские руки, но при этом властный, кислый, как дикая айва, и в то же время сладковатый, как запах зерна, налившегося в колосе. Лиза с удивлением заметила, что у Явора на глаза навернулись слёзы, а Анабель шмыгает носом с одновременно подавленным и радостным видом, но поднеся руки к глазам, почувствовала, что сквозь пальцы струится влага. И как она могла не заметить! На душе было легко и светло.
И, как будто это был знак, муравьи почтительно расступились, образуя проход вглубь поляны. Они явно приглашали своих гостей куда-то, и троице друзей ничего не оставалось, как только последовать за изгибами слюдяных куполов. Там, грубый, почти неуместный рядом с храмом, похожим на застывшую мыльную пену, возвышался вытесанный из светлого песчаника небрежными руками – или очень старательными лапками?.. – огромный диск, под собственной тяжестью на треть ушедший в песок. Перед ним лежала толстая каменная плита – не было никаких сомнений, что это алтарь.
Люди подошли к диску, стараясь, как могли, выказывать благоговение, - да только поди пойми, как это делают насекомые. Они склонились над каменной плитой – ждали ли от них приношения? Какому божеству могло кланяться это древнее племя? На пористой, похожей на непропечённый хлеб поверхности алтаря лежал ворох прозрачных, сухо поблескивающих пластинок. Тоже слюда?.. Нет, они напомнили Лизе что-то другое: сочную, напоенную июльским дождём листву, жаркие ночи, когда вокруг огонька лампы суетятся, врезаясь друг в друга, обезумевшие мотыльки… Точно, лампа! Лиза нагнулась, чтобы проверить свою догадку, и впрямь по прихотливому узору жилок сразу узнала обломки тончайших крыльев. И тотчас ей пришла на ум первая сказка из серебряной книги, сказка о допотопных временах, когда и печальное личико Луны висело прямо над землёю, и муравьи могли быть размером со сторожевого пса.
- Поглядите только! Муравьиные царицы жертвуют здесь Луне свои крылья, - прошептала она заворожено, - о, боги, это не просто сказка! И до Луны, что ли, впрямь можно было дотянуться?..
- У нас нет крыльев, - растерялась Анабель, которую волновали более насущные вопросы, и даже посмотрела зачем-то себе за спину, - они же не потребуют, чтобы мы отрезали здесь свои руки или ноги. Или потребуют? Ой нет, лучше уж умереть, чем остаться калекой. Я даже палец не хотела бы терять, честно говоря.
- А мужчинам сюда вообще приходить можно? Не хотел бы я оказаться святотатцем, оскорбляющим цариц или их небесную покровительницу, – озадачился Явор.
Лиза лихорадочно соображала, пытаясь придумать: оставить здесь одежду? Или нехитрые пожитки? Но стоило представить себе творения человеческих рук, брошенные поверх нежных, как изморозь, крыльев, как её передёргивало: всё дикое очарование этого места, вся его торжественная простота была бы разрушена. А муравьи тем временем принялись поводить усами, как бы удивляясь несмышлёности гостей. Или попросту невежливости? Девочка взглянула на них с тревогой: неужто Анабель права, и им следует ждать худшего? Она нервно усмехнулась, представив золотистый алтарь усыпанным человечьими косточками.
Плоть от плоти, частичка себя…конечно, как справедливо заметила Анабель, у них не было крыльев. Но это же просто дань уважения, которого ждут хозяева. И тут гончарова дочка вспомнила рисунки мастера Маркуса, которые он набрасывал под неторопливое чтение заморских сказок, отдававшееся мягким эхом под сводами Карминской библиотеки. И пусть сами они остались за тысячу вёрст отсюда, в книжке застенчивого школяра, теперь перед Лизиным взором как живая стояла четырёхрукая девушка с заплаканными глазами, обрезающая свои косы.
- Была не была, - подбадривая саму себя, она вытащила из сумки нож и, запустив пальцы в белую пену своих волос, срезала клок – на ладони остался лежать ни дать ни взять лебединый пух, как будто северная королевна распотрошила свою перину, - и осторожно опустила на алтарь. Потом передала ножик Анабель, и на камень упали жёсткие чёрные пряди – щедрый дар, пусть и подневольный, не полюбовный. А вот волосы Явора, выгоревшие за время морского путешествия, и без того выглядели не слишком славно, а теперь, срезанные, казались в его кулаке пучком увядшей травы.
- Мне даже стыдно. Что это за подношение плешивого, - вздохнул он, но стоило положить их на камень, как ссохшиеся волосы вдруг замерцали глубокой синевой и показались на жёлтом камне мотком драгоценной пряжи.
Один из муравьёв, помельче, с маленькой, остренькой головой-луковичкой и умным взглядом, подбежал и осмотрел жертвы путешественников, словно размышляя, уместно ли они поступили. Друзья переглянулись: останется ли доволен?.. Тот поднёс лапки ко рту и затрясся, сразу став похожим на смешливого старичка. Никто из путников так и не смог сказать, что случилось, но в воздухе снова разлилось ощущение безмятежности. Муравей-старичок вскочил на задние лапы и, упершись в Лизу передними, потянул ней мордочку. Она уже видела, как безмолвно разговаривают муравьи, соприкасаясь усиками и зазубренными жвалами, и без страха опустилась на колени, позволив ему нежно ощупать своё лицо. Потом он так же подошёл к Анабель, которая нервно сглатывала и не могла заставить себя посмотреть в глаза муравьиному…жрецу? И к Явору, который, наоборот, радостно подался ему навстречу, уверенный, что получает благословение на добрый путь, - и, похоже, он был не так уж неправ.
Удовлетворённый, муравьиный мастер опустился на все шесть ножек, и, обретя равновесие, уверенно затрусил прочь от сияющих куполов, под сень деревьев. Там он остановился и обернулся. Путники поняли: пришло время покинуть сказочный мир, к которому они не принадлежали и не будут принадлежать никогда. Они обернулись и мысленно попрощались с той, которая, как они были уверены, спала в слюдяном коконе, источая сладкий запах материнских объятий, и против своей воли видела в полудрёме, как глупеет и мельчает её многочисленный суетливый народ.
И снова углубились под сень Великого леса, где солнечный свет трижды просеивают через мелкое сито, так что к переплетению корней доходит только нежный полумрак. По мягкой курчавой траве, среди полных жизни муравейников, а потом мимо забытых руин великанов, и вот уже золотая поляна стала казаться наваждением, видением, пришедшим под лёгким покрывалом сна. Или, быть может, и не было её, а была вытертая страничка в книге сказок?.. Вот зелёный путь нырнул куда-то под кочку и оборвался, размытые петляющей лесной речушкой… И, перебравшись вслед за муравьиным старцем на другой берег, путники обернулись – и не смогли найти ничего похожего на тропу, которая привела их сюда. Только хлопали огромные ладони листьев да самозабвенно пели птицы, роняя красные опахала перьев в густой папоротник. А ещё дюжина шагов – и уже совсем другая дорога побежала перед ними.
Путники поёжились с непривычки, когда их ноги утонули в сухой пыли, - эта дорога была протоптана сотнями босых ног и неподкованными копытцами маленьких крестьянских осликов. Плоть от плоти мира людей, с которым они уже распрощались было под удаляющийся звон колоколов Нин-Тааса! Муравьиный народ вернул их туда, где им было самое место.
Кучка провожающих – опять не поймёшь, то ли охранники, то ли просто любопытные бездельники – растворилась в беспокойных лесных тенях, и старый жрец топнул лапкой по голой земле, как будто желая убедиться, что двуногие спутники всё поняли, окинул их взглядом, отвернулся и, опустив рыльце к самой земле, побежал к товарищам. Ребята решили уже, что прощание состоялось, как, раздвигая тугие листья папоротников, на дорогу выбежали два муравья, больших лобастых воина, сжимавших во рту какие-то крохотные вещички. Один остановился около Лизы и положил ей под ноги круглый орешек, второй опустил в протянутую Явором руку ржавый железный шарик, в котором что-то погромыхивало, и оба снова исчезли в зарослях. Тщетно путешественники ждали ещё хоть какого-то знака от своих чудесных знакомцев: скоро птицы затрещали ещё сильней, змеи принялись перекидывать с ветки на ветку свои пёстрые петли, а прямо на обочине дороги выкопалась жирная землеройка, отряхнулась и, попискивая, отправилась по своим делам.
- Смотрите: лесная живность радуется, что муравьи ушли, - предположила Лиза, - они же наверняка хищники, и пресвирепые, - такую-то орду прокормить.
- А мне так ничего и не дали, - невпопад ответила Анабель с неподдельной обидой в голосе, развернулась и зашагала по дороге, уставившись в сплетение ветвей, куда убегала дорога. Ведьмина внучка изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид, но щёки её надулись, а губы так сжались, что походили на стежки подвыпившей портняжки.
- Они не дураки, - усмехнулся Явор, - ты же совсем не хотела с ними встречаться! Всё время ждала, что они нападут. Ха, да ты вообще подозревала, что они заставят нас отрезать друг другу руки! Разве они тебе понравились?
- Нет, - призналась Анабель, - Один бог знает, что можно ожидать от таких древних зверюг. Особенно когда тот, с узенькой хитрой мордой, стал на меня карабкаться! Казалось, что так к шее моей и примеривается… Вы только не подумайте, что я испугалась каких-то муравьёв! – спохватилась она напоследок.
- После того, как ты вытащилась нас в одиночку с той лодки, мы никогда в жизни не посмеем обвинить тебя в трусости! – примирительно сказал Сын Ячменя, - А, Лиза?
- Вот уж точно! Ты – наш трезвый рассудок, где б мы были без тебя? В Змеевой глотке отдыхали бы! Это я – известная любительница сказок, и к муравьям попала так же – небылиц начитавшись. Неудивительно, что тебе такие приключения не по душе, - не слишком складно подхватила Лиза.
- А мураши, они, мне кажется, чувствуют чужое настроение – как-то же им надо общаться между собою. Может, сердитый человек пахнет по-особенному. Вот и не стали дразнить тебя лишний раз. И вообще – хочешь, возьми этот бубенчик, почто он мне?
- Нет уж, - пробурчала девочка, но уже больше для виду.
- К тому же разве вчера тебе не подарили брошку с лисой? – делиться своим орешком Лиза, честно признаться, не хотела. Она крутила его, поглаживая лоснящиеся шоколадные бока – гладкий и красивый, без единого изъяна! Привычная лещина в сравнении с ним казалась ревнивой седой горбуньей.
Напоминание о героическом спасении и о чудесной брошке, до которой Анабель то и дело дотрагивалась, вполне успокоили её. Работа древнего ювелира была манящей загадкой: к какому народу он принадлежал? Что изобразил?.. А орехи…орехов они могут и ещё нарвать по пути. Так что путь троица продолжила в чудесном настроении, дружная, как и раньше.
Шаловливая дорога петляла, крутилась, двоилась, огибая старые деревья, но легко и бережно, как простенькая бойкая мелодия, несла и несла путников вперёд, пока не вынесла к речной долине. Ребята остановились ненадолго перевести дух: такое славное было ощущение открытого пространства, чистого неба вокруг, и долина была – точь-в-точь синий шлейф королевы гоблинов, подхваченный сотнями зелёных рук.
Вся узкая полоса плодородной земли – редкое для Хунти богатство и благословение – была залита водой и перехвачена там и сям тонкими поясками невысоких дамб. Полоща в тёплой воде отвислое брюхо, синие буйволы широко раздували ноздри, отмахивались хвостами от прыгучих птичек и загорелых мальчишек, вертящихся вокруг плугов.
