Чем дольше трудится умелица, тем более мощных и почтенных животных разрешено ей выткать, и ценители роются в кипах ковров, выискивая лосей, увенчанных костяной короной о двадцати зубьях, - это, значит, почтенная мать семейства корпела, искушённая в своём деле. Другие же вовсю ищут молодых, брыкливых лосей с рогами, что спицы или вилки, - этих ткали совсем ещё малышки, и, как говорится, заткали между нитей немного своей молодости. Подарить такой ковёр девушке – хорошая примета, к долгой, неувядающей красоте.
Из Кармина помимо рыбы везли ещё и мёд: бледный, тягучий, застывающий уже к листопаду, и по вкусу, и по виду похожий на молоко с пыльцой и тающий на языке быстро, как летний туман. Везли и воск, пахнущий праздниками и благодатью, и даже – в маленьких баночках, заткнутых ватой, – несколько юных пчелиных цариц, убаюканных нехитрым заклинанием. Простаки думали, купив такую, повторить карминский мёд. Не тут-то было! Для него нужна была и скудость просоленного морского берега, и дремотное бормотание леса, и лабиринты яблоневых садов, и свежие побеги на огородах: горошка, моркови, огуречной травы. Понемногу отовсюду – так и выходила карминская гордость, сладкий янтарь. Хотя пчёлы тоже, конечно, были хорошие, работящие.
Везли и настоящий янтарь, невзрачный, необработанный, ворсистый от налипших шерстяных пылинок. Везли фигурки из розоватой китовой кости, кисточки для румян из гривы единорога – серебристо мерцающей шерсти сносу не было, - бархат в мелкий рубчик, можжевеловые ягоды, которые на полпути меняют на барбарис, а на самой южной остановке – на шафран. В обитом рогожкой ящике сонно цепенели с десяток стрижей – посылка в один крошечный городишко, где причаливать толком даже не стали, так, послали лодку на берег. В городке стали делать сладкие наливки, и фруктовых мушек развелось видимо-невидимо, вот и понадобились юркие пернатые охотники. Везли чистейшую медь в слитках – даже во мраке трюма она сияла, как рыжий коровий бок. Везли речной жемчуг, на котором в Мерлисе и Урсе гадают, а в прочих городах, не мудрствуя особо, нижут в бусы. Везли два саженца лесной смородины и вечно ссорились, кто в этот раз забыл их полить. Везли для какого-то мудреца из Хунти камень, упавший с неба, дабы тот его изучал, и много чего ещё.
Лиза сначала не могла взять в толк, как с таким разнообразием товаров и малыми объёмами партий «Пьяная Оса» могла выживать. Потом поняла, что это как раз их конёк: капитан корабля побольше, скорей всего, даже не дослушает чудака, желающего стрижей или браслет из «золота дураков» и, разозлившись, пошлёт его Змею клыки пересчитывать. Но Ильяш выслушивал, кивал и – главное – никогда не забывал. Огромный зерновоз мог накормить целый город, но прихоти этого города исполняла бойкая и маленькая «Пьяная Оса». Понемногу дочь гончара пришла к выводу, что она со спутниками – просто ещё один диковинный товар для команды.
Анабель приняла морскую качку, которая всё время мешала сосредоточиться, спутывала мысли и возвращала позабытую было треклятую неуклюжесть, как вызов. Она разминалась в полуденный зной, когда моряки, сгрудившись в тени навеса, наблюдали, как готовится их полдник: выпущенные в плошку яйца на солнцепёке быстро становились яичницей. В дождь, когда скользкая палуба так и норовит загнать под кожу размокшие щепочки, какие иголкой не достать – только ждать саднящих нарывов. В непогоду, когда ветер прилипает к лицу мокрым полотенцем, а корабль скрипит так, что от страха кишки сворачиваются в змеиный узел. По ночам дозорный, потирая окоченевшие предплечья, выглядывал из вороньего гнезда и видел гибкую чёрную тень, снующую туда-сюда в переплетении рей и канатов. Сначала команда корабля подтрунивала над Анабель-Антором, потом подбадривала, в конце концов, стала интересоваться, где она выучилась всем этим трюкам. Анабель, конечно, ответила чистую правду: о Королевской Академии и об отце-самодуре и, разрумянившись под горящими взглядами моряков, охотно рассказывала, как там всё устроено и кого она видела из благородных вельмож. Здесь, на корабле, многое было похоже на Академию: трудились тут в охотку, подчинялись капитану с лёгким сердцем, помнили о писаных и неписаных правилах, а новых не изобретали, сделав дело, могли хорошенько покутить, и дух товарищества был здесь в почёте – не то что в городе, где люди, встретившись, поскорей отводят глаза. Понемногу Анабель со сладкой грустью окуналась в воспоминания о былых временах и даже затосковала – поняла вдруг, что время упущено, она безнадёжно выросла и больше никогда не вернётся туда, в круг голосистых тощих мальчишек. Годы в Кармине, «приручившие» её, отнявшие диковатую прыть, казались неясным мороком, и по утрам она долго лежала, вглядываясь в сонное Лизино личико в складках соседнего гамака, как будто видела его в первый раз, пока сбившееся дыхание не выдавало её, и Явор не желал ей доброго утра. Краешком разума она знала, что всё закончится, стоит ей снова ступить на сушу, – а пока у неё была бездна времени, и она тратила его, прощаясь с прошлым.
Лиза, втайне надеясь перещеголять авторов Атласа, решила потратить время путешествия на зарисовки. Капитан с немалой для себя выгодой продал ей тетрадь в кожаной обложке, в которой Лиза с ужасом узнала судовой журнал, заброшенный почти сразу, как корабль перешёл в руки Ильяша: записей там было с полторы страницы, и всё неразборчивые каракули. Видимо, капитан предпочёл по старинке держать всё в голове. Лиза зарисовывала диковинных рыб, которых Явор извлекал на дневной свет, морских птиц, без стеснения опускавшихся на корабль передохнуть, топоча по палубе перепончатыми лапами и доводя возмущённо шипящую Игг до хрипоты, и распускающиеся у самой поверхности лепестки морских лилий. Зарисовывала здешних тритонов, совсем не похожих на карминских: мелких, озорных, с влажной лиловой кожей, и странные изгибы береговой линии: порой они плыли под каменными арками и между столбов, похожих на руины великанских храмов. А однажды – в узкой расщелине, где с обеих причудливо слоящихся рыжих стен пучили на них глаза огромные окаменевшие твари, осьминоги в закрученных рогом раковинах, и каждый – больше «Пьяной Осы» со всеми её мачтами.
Но все трое бросали свои удочки, канаты, тетради и приникали с горящими глазами к борту, стоило кораблю заплыть в какой-нибудь городишко.
Сначала это были маленькие поселения – крошечные, но очень серьёзные на вид сестрички Триены, выдубленные и выбеленные наподобие болтающейся на солнце сушёной трески. Остановки здесь были короткие: маленькая пристань, как развороченный муравейник, на полчаса заполнялась взволнованными, хрипло кричащими людьми, потом одни ящики и бочки меняли на другие, уронив пару тючков между криво прибитыми досками настила, и всё враз успокаивалось: за удаляющимся кораблём следили уже разве что детишки да хромая портовая собака. На таких остановках капитан сходить с корабля не велел, но трое друзей не особенно-то и жалели – было б на что смотреть. И «Пьяная Оса» шла дальше, пропахивая борозду в маслянистой морской глади. С берега вслед кораблю грозили похожие на бородатых дедов облепиховые деревья, да кое-где акация полоскала в море побуревшие стручки чуть не в локоть длиною. У изредка встречающихся лодочников были длинные, величественные лица каменных идолов и сапоги из мягкой рыбьей кожи. Всё дышало скукой, прохладой и покоем.
Но чем дальше, тем сильней согревался на солнышке Китовый Путь, а с ним и берег. Вся троица чувствовала перемену погоды. Для Лизы осень начиналась с запаха варенья: Груша хлопотала над ним с самого утра, к вечеру её волосы слипались от сахарного сиропа, и среди них, как в диковинной ажурной клетке, бились и жужжали пчёлы. Вечерами становилось зябко, и хлопали крышки сундуков – пора доставать вышитые душегрейки, - а к последней банке смородинового мармелада липы осторожно, как будто на пробу, сбрасывали первую горсть золотых листьев. В столице, вспомнила Анабель, в это время года все водостоки были забиты сушёными головками бархатцев. Всё лето эти стойкие, жёсткие, как медная щётка, цветы пестрели на балконах и в крошечных двориках, на площадях и в парках, сражаясь со зноем и пылью, и только в августе, учуяв, что война выиграна, маленькие бойцы складывали головы. Даже Явор помнил август: по тому, как дрозды начинали с утроенной жадностью копошиться в траве, и птичьи голоса становились более высокими и тревожными: больше их не волновала ни любовь, ни драки, и даже у сеголеток просыпалось чужое, саднящее воспоминание о ветре под крыльями и тёплых горных долинах.
Здесь же, показалось приятелям, природа вообще не знала осенней дремоты: отряхнулась после жары, отпоилась зачастившими дождями и расцвела с новой силой: на месте каждого сорванного плода выметнулись свежие веточки и набрякли бутоны. Дважды разрешил Ильяш путешественникам сойти на берег в этом цветущем саду: в родном Тьетри, где остановка была обстоятельная, на две ночёвки, и в Урсе, куда они привезли тюками мелкий, похожий на фасоль речной жемчуг. Отвернуться от Урсы, сказал капитан, было бы просто грешно.
Тьетри был жарким, румяным городом, переполненным детьми, ослами, собаками, которые крутились и ловили друг друга среди нагромождений всякого добра. Перед каждым домом стояли полукругом деревянные столики: тут морщинились на солнце персики и сливы, захлёбывались сиропом груши и сох похожий на белую гальку овечий сыр. Для голодных моряков как раз этот сыр, размоченный в жирном бульоне, был настоящим сокровищем, а вовсе не перламутровые кругляши, пахнущие илом и водорослями – какой моряк хочет о них думать? Едва показывалась слабенькая тучка, домовладельцы в широких пёстрых рубахах по колено высыпали на улицу и, цокая языками, кружили вокруг припасов, готовые в любую минуту занести их в спасительную тень веранды.
Пёстрыми были и ленты на деревьях – так здесь благодарили Прях за исполненное желание, и, судя по их количеству, как ни изощрялись жители Тьетри в своих капризах, всё сбывалось. Пёстрыми были лоскутные коврики, в которых утопали здешние храмы: заглядывая в них и дивясь на золотые росписи круглых, как перевёрнутая плошка, потолков, путешественники замечали то старушек, пьющих чай, то детей, играющих то ли в шашки, то ли в прятки в кипах покрывал, то серьёзных вышивальщиков с вечно закушенной губой, то отдыхающих садовников, держащих в обветренных руках неожиданно изящные пиалы с шелковичным шербетом. В Кармине, если хотелось поговорить или просто свидеться с приятелями, люди шли на городскую площадь, но здесь, где было так жарко, что все старались побыстрей прошмыгнуть из одной тени в другую, площадей даже не было. И разве можно было представить лучшее место для отдыха, чем храмы: толстые стены, молочные и бежевые, оставались прохладными в самый полдень, а в золочёных решётках под самым потолком свет блуждал, путался и терял силы, проливаясь на пол уже милосердно мягким. И вот внутри гомонили люди, снаружи валялись разомлевшие собаки, прижавшись боком к прохладной стене, по резным водостокам скакали мелкие, похожие на проказливых степных духов кошки, а сверху, глядя на них из причудливых складок крыши, огорчённо всплескивали пёстрыми крыльями горлицы.
- Наверняка боги уже побросали все прочие города и осели здесь, - покачала головой Анабель, - где ещё у них будет такая весёлая компания?
- Я был бы не прочь поселиться здесь, даже не будучи богом, - признался Явор, у которого голова шла кругом, а нос потемнел от солнца, - жители Тьетри совершенно не назойливы, но при этом знать не знают, что такое одиночество.
Зашли и в святилище Ячменного Человека. Хозяин земли для этих южан был милым светлооким юношей с цветами граната, вплетёнными в волосы – таким улыбчивым полуребёнком Явор ещё никогда не видел своего создателя. В его котомке на корабле покачивался совсем другой образ бога: то был бородач с тяжёлым переплетением кос-колосьев, в тяжёлой одежде - будто в золотой луковой шелухе. Что и говорить, на севере с его плаксивыми вёснами, коротким летом и переменчивой осенью прибавлялось работы и самому богу землепашцев – вот он и старел да хмурился. Здешний, со стыдом понял Явор, нравился ему гораздо больше. Он долго стоял перед фресками, пока загорелый малыш, барахтавшийся в подушках у его ног, не смутил его вопросом, почему он так похож на «дядю бога».
Что до Лизы, ей нравилась торжественная, искрящаяся, пахнущая мятой тишина Карминских храмов, где можно было стоять часами, улетев мыслями туда, куда не доплывал ещё ни один корабль, пока скрип дверей и тихое шарканье жреца по каменным плитам не заставят очнуться. Нравились особенные, праздничные дни: распахнутые настежь ворота, песнопения, от которых сжимается душа, засахаренный миндаль, который сыплется на плечи, в руки, просыпается под ноги на радость птицам, а идолы улыбаются особенно сладко и безмятежно. Но она не могла не признать и очарование Тьетри, где люди с богами каждый день на короткой ноге.
За два дня они исходили город вдоль и поперёк и перезнакомились со столькими родственниками моряков, что скоро имена посыпались у них из памяти, как яйца из дырявой корзины. Только Явор и спасал их – он не забывал никогда и ничего. К его радости и к недоумению Анабель, Малышка-Три-Щепочки была здесь всеми обожаема: наперебой ей предлагали то кусочек сухого сыру со сладкой мандариновой долькой, то кусочек мясного рулета, нашпигованного всякой всячиной: от гусиной печени до фисташек. А жрец Змея, в храме которого приветливо - да, даже Змей тут был куда как покладистей! - мерцал выложенный синей смальтой бассейн с ручными рыбками, при встрече обнял её и увлёк куда-то в святая святых своих владений.
А когда корабль уже отходил от Тьетри, путешественники увидели ещё одну диковину здешних мест: бескрайние шелковичные сады, где то и дело под солнечным лучом вспыхивали иссиня-лиловым грозди спелых ягод. И, как и везде на белом свете – Атлас об этом умалчивал, но Лиза-то знала – от полей морошки под неспящим летним небом севера до зарослей крайнего запада, где деревья одеты в змеиную чешую, хромой дедушка-сторож гонял по саду стайки несмышлёнышей. А те, спасаясь от его тяжёлой руки, прыгали с крутого берега прямо в хохотливое море.
В Тьетри останавливались по велению сердца, в Урсе – по необходимости. Следовало пополнить запасы, перепроверить оснастку корабля и хорошенько помолиться – до самой страны Хунти это последняя остановка, и город уже накрывала где не сама тень, там предчувствие тени – на юге громоздились друг на друга, закрывая небо, серые глыбы гор.
А ещё здесь выдували самое тонкое, лёгкое, многоцветное стекло в обитаемом мире. Жители Хунти считали глину нечистой и даже прикасаться боялись к горшкам и плошкам. Сами они находили этот обычай разумным, северяне – смехотворным, кое-кто вроде Лизы – обидным, но жители Урсы его благословляли – и доверху набивали за счёт него свои сундуки. Корысть местных мастеров, говорят, могла сравниться только с их искусностью. Из трюма «Пьяной Осы» были вытащены заранее заготовленные ящики, наполненные очёсками: в них бережно укладывали ряды мутных винно-красных кружек, графины с крошечными птичьими клювиками, лиловые храмовые лейки.
Из Кармина помимо рыбы везли ещё и мёд: бледный, тягучий, застывающий уже к листопаду, и по вкусу, и по виду похожий на молоко с пыльцой и тающий на языке быстро, как летний туман. Везли и воск, пахнущий праздниками и благодатью, и даже – в маленьких баночках, заткнутых ватой, – несколько юных пчелиных цариц, убаюканных нехитрым заклинанием. Простаки думали, купив такую, повторить карминский мёд. Не тут-то было! Для него нужна была и скудость просоленного морского берега, и дремотное бормотание леса, и лабиринты яблоневых садов, и свежие побеги на огородах: горошка, моркови, огуречной травы. Понемногу отовсюду – так и выходила карминская гордость, сладкий янтарь. Хотя пчёлы тоже, конечно, были хорошие, работящие.
Везли и настоящий янтарь, невзрачный, необработанный, ворсистый от налипших шерстяных пылинок. Везли фигурки из розоватой китовой кости, кисточки для румян из гривы единорога – серебристо мерцающей шерсти сносу не было, - бархат в мелкий рубчик, можжевеловые ягоды, которые на полпути меняют на барбарис, а на самой южной остановке – на шафран. В обитом рогожкой ящике сонно цепенели с десяток стрижей – посылка в один крошечный городишко, где причаливать толком даже не стали, так, послали лодку на берег. В городке стали делать сладкие наливки, и фруктовых мушек развелось видимо-невидимо, вот и понадобились юркие пернатые охотники. Везли чистейшую медь в слитках – даже во мраке трюма она сияла, как рыжий коровий бок. Везли речной жемчуг, на котором в Мерлисе и Урсе гадают, а в прочих городах, не мудрствуя особо, нижут в бусы. Везли два саженца лесной смородины и вечно ссорились, кто в этот раз забыл их полить. Везли для какого-то мудреца из Хунти камень, упавший с неба, дабы тот его изучал, и много чего ещё.
Лиза сначала не могла взять в толк, как с таким разнообразием товаров и малыми объёмами партий «Пьяная Оса» могла выживать. Потом поняла, что это как раз их конёк: капитан корабля побольше, скорей всего, даже не дослушает чудака, желающего стрижей или браслет из «золота дураков» и, разозлившись, пошлёт его Змею клыки пересчитывать. Но Ильяш выслушивал, кивал и – главное – никогда не забывал. Огромный зерновоз мог накормить целый город, но прихоти этого города исполняла бойкая и маленькая «Пьяная Оса». Понемногу дочь гончара пришла к выводу, что она со спутниками – просто ещё один диковинный товар для команды.
Анабель приняла морскую качку, которая всё время мешала сосредоточиться, спутывала мысли и возвращала позабытую было треклятую неуклюжесть, как вызов. Она разминалась в полуденный зной, когда моряки, сгрудившись в тени навеса, наблюдали, как готовится их полдник: выпущенные в плошку яйца на солнцепёке быстро становились яичницей. В дождь, когда скользкая палуба так и норовит загнать под кожу размокшие щепочки, какие иголкой не достать – только ждать саднящих нарывов. В непогоду, когда ветер прилипает к лицу мокрым полотенцем, а корабль скрипит так, что от страха кишки сворачиваются в змеиный узел. По ночам дозорный, потирая окоченевшие предплечья, выглядывал из вороньего гнезда и видел гибкую чёрную тень, снующую туда-сюда в переплетении рей и канатов. Сначала команда корабля подтрунивала над Анабель-Антором, потом подбадривала, в конце концов, стала интересоваться, где она выучилась всем этим трюкам. Анабель, конечно, ответила чистую правду: о Королевской Академии и об отце-самодуре и, разрумянившись под горящими взглядами моряков, охотно рассказывала, как там всё устроено и кого она видела из благородных вельмож. Здесь, на корабле, многое было похоже на Академию: трудились тут в охотку, подчинялись капитану с лёгким сердцем, помнили о писаных и неписаных правилах, а новых не изобретали, сделав дело, могли хорошенько покутить, и дух товарищества был здесь в почёте – не то что в городе, где люди, встретившись, поскорей отводят глаза. Понемногу Анабель со сладкой грустью окуналась в воспоминания о былых временах и даже затосковала – поняла вдруг, что время упущено, она безнадёжно выросла и больше никогда не вернётся туда, в круг голосистых тощих мальчишек. Годы в Кармине, «приручившие» её, отнявшие диковатую прыть, казались неясным мороком, и по утрам она долго лежала, вглядываясь в сонное Лизино личико в складках соседнего гамака, как будто видела его в первый раз, пока сбившееся дыхание не выдавало её, и Явор не желал ей доброго утра. Краешком разума она знала, что всё закончится, стоит ей снова ступить на сушу, – а пока у неё была бездна времени, и она тратила его, прощаясь с прошлым.
Лиза, втайне надеясь перещеголять авторов Атласа, решила потратить время путешествия на зарисовки. Капитан с немалой для себя выгодой продал ей тетрадь в кожаной обложке, в которой Лиза с ужасом узнала судовой журнал, заброшенный почти сразу, как корабль перешёл в руки Ильяша: записей там было с полторы страницы, и всё неразборчивые каракули. Видимо, капитан предпочёл по старинке держать всё в голове. Лиза зарисовывала диковинных рыб, которых Явор извлекал на дневной свет, морских птиц, без стеснения опускавшихся на корабль передохнуть, топоча по палубе перепончатыми лапами и доводя возмущённо шипящую Игг до хрипоты, и распускающиеся у самой поверхности лепестки морских лилий. Зарисовывала здешних тритонов, совсем не похожих на карминских: мелких, озорных, с влажной лиловой кожей, и странные изгибы береговой линии: порой они плыли под каменными арками и между столбов, похожих на руины великанских храмов. А однажды – в узкой расщелине, где с обеих причудливо слоящихся рыжих стен пучили на них глаза огромные окаменевшие твари, осьминоги в закрученных рогом раковинах, и каждый – больше «Пьяной Осы» со всеми её мачтами.
Но все трое бросали свои удочки, канаты, тетради и приникали с горящими глазами к борту, стоило кораблю заплыть в какой-нибудь городишко.
Сначала это были маленькие поселения – крошечные, но очень серьёзные на вид сестрички Триены, выдубленные и выбеленные наподобие болтающейся на солнце сушёной трески. Остановки здесь были короткие: маленькая пристань, как развороченный муравейник, на полчаса заполнялась взволнованными, хрипло кричащими людьми, потом одни ящики и бочки меняли на другие, уронив пару тючков между криво прибитыми досками настила, и всё враз успокаивалось: за удаляющимся кораблём следили уже разве что детишки да хромая портовая собака. На таких остановках капитан сходить с корабля не велел, но трое друзей не особенно-то и жалели – было б на что смотреть. И «Пьяная Оса» шла дальше, пропахивая борозду в маслянистой морской глади. С берега вслед кораблю грозили похожие на бородатых дедов облепиховые деревья, да кое-где акация полоскала в море побуревшие стручки чуть не в локоть длиною. У изредка встречающихся лодочников были длинные, величественные лица каменных идолов и сапоги из мягкой рыбьей кожи. Всё дышало скукой, прохладой и покоем.
Но чем дальше, тем сильней согревался на солнышке Китовый Путь, а с ним и берег. Вся троица чувствовала перемену погоды. Для Лизы осень начиналась с запаха варенья: Груша хлопотала над ним с самого утра, к вечеру её волосы слипались от сахарного сиропа, и среди них, как в диковинной ажурной клетке, бились и жужжали пчёлы. Вечерами становилось зябко, и хлопали крышки сундуков – пора доставать вышитые душегрейки, - а к последней банке смородинового мармелада липы осторожно, как будто на пробу, сбрасывали первую горсть золотых листьев. В столице, вспомнила Анабель, в это время года все водостоки были забиты сушёными головками бархатцев. Всё лето эти стойкие, жёсткие, как медная щётка, цветы пестрели на балконах и в крошечных двориках, на площадях и в парках, сражаясь со зноем и пылью, и только в августе, учуяв, что война выиграна, маленькие бойцы складывали головы. Даже Явор помнил август: по тому, как дрозды начинали с утроенной жадностью копошиться в траве, и птичьи голоса становились более высокими и тревожными: больше их не волновала ни любовь, ни драки, и даже у сеголеток просыпалось чужое, саднящее воспоминание о ветре под крыльями и тёплых горных долинах.
Здесь же, показалось приятелям, природа вообще не знала осенней дремоты: отряхнулась после жары, отпоилась зачастившими дождями и расцвела с новой силой: на месте каждого сорванного плода выметнулись свежие веточки и набрякли бутоны. Дважды разрешил Ильяш путешественникам сойти на берег в этом цветущем саду: в родном Тьетри, где остановка была обстоятельная, на две ночёвки, и в Урсе, куда они привезли тюками мелкий, похожий на фасоль речной жемчуг. Отвернуться от Урсы, сказал капитан, было бы просто грешно.
Тьетри был жарким, румяным городом, переполненным детьми, ослами, собаками, которые крутились и ловили друг друга среди нагромождений всякого добра. Перед каждым домом стояли полукругом деревянные столики: тут морщинились на солнце персики и сливы, захлёбывались сиропом груши и сох похожий на белую гальку овечий сыр. Для голодных моряков как раз этот сыр, размоченный в жирном бульоне, был настоящим сокровищем, а вовсе не перламутровые кругляши, пахнущие илом и водорослями – какой моряк хочет о них думать? Едва показывалась слабенькая тучка, домовладельцы в широких пёстрых рубахах по колено высыпали на улицу и, цокая языками, кружили вокруг припасов, готовые в любую минуту занести их в спасительную тень веранды.
Пёстрыми были и ленты на деревьях – так здесь благодарили Прях за исполненное желание, и, судя по их количеству, как ни изощрялись жители Тьетри в своих капризах, всё сбывалось. Пёстрыми были лоскутные коврики, в которых утопали здешние храмы: заглядывая в них и дивясь на золотые росписи круглых, как перевёрнутая плошка, потолков, путешественники замечали то старушек, пьющих чай, то детей, играющих то ли в шашки, то ли в прятки в кипах покрывал, то серьёзных вышивальщиков с вечно закушенной губой, то отдыхающих садовников, держащих в обветренных руках неожиданно изящные пиалы с шелковичным шербетом. В Кармине, если хотелось поговорить или просто свидеться с приятелями, люди шли на городскую площадь, но здесь, где было так жарко, что все старались побыстрей прошмыгнуть из одной тени в другую, площадей даже не было. И разве можно было представить лучшее место для отдыха, чем храмы: толстые стены, молочные и бежевые, оставались прохладными в самый полдень, а в золочёных решётках под самым потолком свет блуждал, путался и терял силы, проливаясь на пол уже милосердно мягким. И вот внутри гомонили люди, снаружи валялись разомлевшие собаки, прижавшись боком к прохладной стене, по резным водостокам скакали мелкие, похожие на проказливых степных духов кошки, а сверху, глядя на них из причудливых складок крыши, огорчённо всплескивали пёстрыми крыльями горлицы.
- Наверняка боги уже побросали все прочие города и осели здесь, - покачала головой Анабель, - где ещё у них будет такая весёлая компания?
- Я был бы не прочь поселиться здесь, даже не будучи богом, - признался Явор, у которого голова шла кругом, а нос потемнел от солнца, - жители Тьетри совершенно не назойливы, но при этом знать не знают, что такое одиночество.
Зашли и в святилище Ячменного Человека. Хозяин земли для этих южан был милым светлооким юношей с цветами граната, вплетёнными в волосы – таким улыбчивым полуребёнком Явор ещё никогда не видел своего создателя. В его котомке на корабле покачивался совсем другой образ бога: то был бородач с тяжёлым переплетением кос-колосьев, в тяжёлой одежде - будто в золотой луковой шелухе. Что и говорить, на севере с его плаксивыми вёснами, коротким летом и переменчивой осенью прибавлялось работы и самому богу землепашцев – вот он и старел да хмурился. Здешний, со стыдом понял Явор, нравился ему гораздо больше. Он долго стоял перед фресками, пока загорелый малыш, барахтавшийся в подушках у его ног, не смутил его вопросом, почему он так похож на «дядю бога».
Что до Лизы, ей нравилась торжественная, искрящаяся, пахнущая мятой тишина Карминских храмов, где можно было стоять часами, улетев мыслями туда, куда не доплывал ещё ни один корабль, пока скрип дверей и тихое шарканье жреца по каменным плитам не заставят очнуться. Нравились особенные, праздничные дни: распахнутые настежь ворота, песнопения, от которых сжимается душа, засахаренный миндаль, который сыплется на плечи, в руки, просыпается под ноги на радость птицам, а идолы улыбаются особенно сладко и безмятежно. Но она не могла не признать и очарование Тьетри, где люди с богами каждый день на короткой ноге.
За два дня они исходили город вдоль и поперёк и перезнакомились со столькими родственниками моряков, что скоро имена посыпались у них из памяти, как яйца из дырявой корзины. Только Явор и спасал их – он не забывал никогда и ничего. К его радости и к недоумению Анабель, Малышка-Три-Щепочки была здесь всеми обожаема: наперебой ей предлагали то кусочек сухого сыру со сладкой мандариновой долькой, то кусочек мясного рулета, нашпигованного всякой всячиной: от гусиной печени до фисташек. А жрец Змея, в храме которого приветливо - да, даже Змей тут был куда как покладистей! - мерцал выложенный синей смальтой бассейн с ручными рыбками, при встрече обнял её и увлёк куда-то в святая святых своих владений.
А когда корабль уже отходил от Тьетри, путешественники увидели ещё одну диковину здешних мест: бескрайние шелковичные сады, где то и дело под солнечным лучом вспыхивали иссиня-лиловым грозди спелых ягод. И, как и везде на белом свете – Атлас об этом умалчивал, но Лиза-то знала – от полей морошки под неспящим летним небом севера до зарослей крайнего запада, где деревья одеты в змеиную чешую, хромой дедушка-сторож гонял по саду стайки несмышлёнышей. А те, спасаясь от его тяжёлой руки, прыгали с крутого берега прямо в хохотливое море.
В Тьетри останавливались по велению сердца, в Урсе – по необходимости. Следовало пополнить запасы, перепроверить оснастку корабля и хорошенько помолиться – до самой страны Хунти это последняя остановка, и город уже накрывала где не сама тень, там предчувствие тени – на юге громоздились друг на друга, закрывая небо, серые глыбы гор.
А ещё здесь выдували самое тонкое, лёгкое, многоцветное стекло в обитаемом мире. Жители Хунти считали глину нечистой и даже прикасаться боялись к горшкам и плошкам. Сами они находили этот обычай разумным, северяне – смехотворным, кое-кто вроде Лизы – обидным, но жители Урсы его благословляли – и доверху набивали за счёт него свои сундуки. Корысть местных мастеров, говорят, могла сравниться только с их искусностью. Из трюма «Пьяной Осы» были вытащены заранее заготовленные ящики, наполненные очёсками: в них бережно укладывали ряды мутных винно-красных кружек, графины с крошечными птичьими клювиками, лиловые храмовые лейки.
