Дом, родной дом, исследованный вдоль и поперёк, со всеми его крошечными тайничками под половицами и маленькими отважными соседями вроде обитателей ласточкиного гнезда или ёжика под крыльцом показался вдруг огромным и надёжным, как крепость. Покидаемая ею крепость.
- Посмотри на него хорошенько, малышка, - сказал Карл, - насмотрись на него так, чтоб на всю дорогу хватило! Можешь даже погрустить немного – но как только ступишь на дорогу, больше о нём не вспоминай! Думай да гадай, что ждёт вас за поворотом, и улыбайся, а уж мы и этот здоровяк, - он похлопал по стене, - мы тебя дождёмся!
Лиза прижалась к родителям и на миг представила, как, махнув рукой на далёкие страны, остаётся дома. Как ни странно, это утешило её и придало сил, - в каком-то смысле, какой-то своей частичкой, она никогда его и не покинет. Улыбнувшись, она развернулась и, почти пританцовывая, направилась к Анабель, машущей из-за забора.
Уже на дороге её застиг весёлый окрик Груши.
- Эй, малышка! На дне твоего мешка – жжёный сахар! Запомни – отлично помогает от морской болезни!
Лиза на миг остолбенела. Морская болезнь? Как они узнали, как распознали её обман? Ох уж эта Груша и её знаменитое чутьё! А всё-таки здорово начинать путешествие с эдакой выходки! Она заливисто расхохоталась на всю сонную улицу – как будто рассыпали связку серебряных колец – и схватив Анабель за руку, помчалась прочь.
Над головой переминались с ноги на ногу чёрные исполины – тени деревьев – и дорога казалась пригоршней рассыпанной ими соли. Всё мерцало, изменяясь, в ночном свете, всё было другим, неподвластным человеку, даже Игг, задремав, угасла, став почти бурой, - и всё же они видели не хуже обычного, ведь это была Луна Хлебов. Ночная хозяйка нависала над девочками, огромная, золотая, она склонила своё лицо так близко к земле, что были видны пятна и отметины, похожие на просоленную карту морехода. Обычно это был праздничный вечер: мужчины устраивали шуточные побоища на поле, оставленном под паром, а женщины шли в лес, прыгали через костры и вплетали в волосы цветы дурмана, - на эту ночь старая Алиса становилась лишь одной из многих. Но в этот раз что мужчины, что женщины, - все струсили перед глиняным зверьём и остались дома.
Анабель залезла в кусты где-то на обочине, разыскала дурман и сорвала им по сонному цветку.
- Гляди, мы одни в целом безлюдном мире славим Госпожу Луну! – с улыбкой воскликнула она и затянула песню.
- Ведмина кровь! – рассмеялась Лиза и подхватила, и они пели песни до самого рассвета и даже дольше, пели до хрипоты, пели, пока всемогущие солнечные лучи не затопили весь мир, и в них не растаял и бледный диск ночного светила, и мысли о покинутом доме.
Когда утро разгорелось в полную силу, подруги уже минули пару поворотов, и путники, спешащие навстречу, почти перестали попадаться. Несколько человек – старушки, детишки, перемазанные в лиловом соке, и даже один серьёзный рослый мужчина в жреческом одеянии – тщательно обирали придорожные кусты ежевики. Иногда мимо проскрипывал возок – вставшие затемно огородники спешили с урожаем в Кармин. Поравнявшись с одним, Лиза поддалась соблазну: сунула грошик в ладонь старичка, сухонького, как еловый пень – даже нелепые оборочки на его рубахе казались наплывами чаги – и получила связку молодого чеснока. Потом они встретились с белозубой Грит и её невозмутимым пони. Эти двое везли в город сияющие бидоны пахты – для тех, кто, как и сама Грит, переселился к морю с сурового, то засушливого, то морозного юго-запада Королевства, а старых привычек не оставил и печёт три раза на неделе ячменные лепёшки с сушёной жимолостью. К облегчению девочек, Грит ничего не стала спрашивать, только улыбнулась и позволила почесать пони за ухом – верный друг приехал с нею с продуваемых всеми ветрами равнин, и шёрстка у него была необычайная, длинная и мягкая, будто шёлковая. Это было последнее знакомое лицо на их пути.
Удивительно, но глиняных тварей они тоже почти не встречали. Несколько брели по дороге на небольшом отдалении от путников или слонялись близ оживлённых поворотов: эти выглядели бы забавно - ни дать ни взять зверьки, пытающиеся подражать людям в их трудах и заботах - если б только девочки не помнили, как они могут быть опасны. Ветроворотов было не видать, будто их создатель запоздало сообразил, что в здешних лесистых землях они непривычны, и послал кого попроще: у одного из перекрёстков Анабель заметила вытянувшего нос по ветру глиняного сурка. А у родничка, где усталый путешественник мог отдохнуть и напиться, затаился в кустах – Лиза могла б поклясться! – волк, у которого на хвосте моталась вторая клыкастая морда. Так или иначе, твари старались держаться поближе к людям.
На завтрак девочки остановились на полянке, такой маленькой и круглой, что невольно ожидаешь увидеть здесь ведьмин круг из поганок – ну или хотя б лопухов, которые предпочитала Алиса. Около поваленного дерева чернело старое кострище, а под разлапистыми корнями, вывернутыми из земли, добрый человек оставил несколько сухих веток и маленькое полешко. Как раз хватит разогреть завтрак и согреть Игг, которая перебралась Анабель в капюшон и дремала там, совсем не беспокоясь, что оттянутый воротник неприятно врезается хозяйке в горло.
Трава, сочная, лоснящаяся, как лягушачья шкурка, хрустела под ногами. Лизу всегда удивляло и огорчало это зелёное буйство на самом пороге увядания: ну чего ради, в самом деле, давать деревьям и травам мимолётную передышку между утомительным летним зноем и первыми заморозками? И всё же год от года листья тянулись к небу, сонные шмели кувыркались в последних цветах львиного зева, а забытый в огороде кабачок золотился и раздувался, как праздничный кулич.
Завтрак удался на славу: кролик, зажаренный до рыжей, солоновато-сладкой корочки, галеты, натёртые чесноком, терпкий поздний редис. Яйца, которые Анабель ловко проткнула с тупой стороны шилом и закопала в горячие угли, показались Лизе гораздо вкуснее варёных, но лучше всех специй и поварских ухищрений приправляло трапезу чувство свободы. Предоставленные сами себе, с ощущением, что удалась какая-то грандиозная шалость, они таскали горячие куски из золы прямо голыми руками и, вереща и смеясь, подкидывали их, пока не остынут. И даже Лиза не смогла удержаться и с хрустом разгрызла тоненькие кроличьи косточки.
Вдоволь насмеявшись и набив живот, Анабель вырыла ложкой небольшую ямку на краю лужайки, куда закопала остатки их трапезы да ещё нетронутую галету в придачу, и поклонилась, коротко поблагодарив Четырёхрогого за светлый приют. Ну и ну, подумала Лиза: она-то если и слышала о лесном покровителе, то только из детских сказок о Брунсе, отважном охотнике. В сытом Кармине росло уже второе поколение, никогда не ходившее на зверя, и дикого, вечно молодого бога, тёмными путями заполучившего рогатую корону, предпочитали лишний раз не звать. С другой стороны им, путницам, любой пригляд будет не лишним.
- Ну, можно и попрыгать! Ты уж прости, что задержу! – Анабель широко улыбнулась, показав острые зубки, и потянулась, сцепив руки за спиной.
И принялась за привычную разминку – маленькая разбойница свято верила, что без этого действие снадобья Осанны сойдёт на нет, да так этого боялась, что и слушать не желала возражений. Лизе чудилось, что подруга порхает над землёй, едва касаясь травы кончиками пальцев рук. Она слушала её размеренные выдохи, чувствовала, как в груди поднялась тяжёлая волна зависти – и опала. Разве обе они не достаточно хороши для этого ласкового солнечного дня, и ветерка, путающегося в рукавах, и белых всполохов донника, в котором то и дело запутываются и увязают ноги? И сама дочь горшечника светлым вихрем взвилась над полянкой, опьянев от мысли о том, что ни одна душа на целом свете, кроме верной Анабель, даже не знает, где её искать, и плясала, пока в изнеможении не упала в траву, заставив прыснуть во все стороны целый рой симпатичных, упитанных цикадок и бог весть какую ещё мелкую живность. Она была в этот миг пшеничным зерном в переполненном по осени амбаре, золотой ниткой в хитроумной вязи гобелена, крохотной чешуйкой на свившемся в кольца теле Морского Змея, неуловимая, как вода в горсти!
Светлое золото песка под ногами постепенно померкло, уступив бурой, хорошо утоптанной земле: здесь дорога широкой дугой вдавалась в просохшую землю, чтобы потом снова весело зазмеиться к морю – но уже со стороны Триены. Где-то распевалась кукушка, всякий раз сбиваясь при порыве ветра: то ли веточка под ней была слишком тоненькая, то ли расшалившиеся в листве солнечные блики сбивали с толку. По обочинам колыхались тугие стебельки хвощей, похожих на бутылочные ёршики, а когда Лиза из любопытства раздвинула их, распугав тонкотелых синих стрекоз, то обнаружила глубокую и светлую канаву. На дне будто рассыпали пальцы драгоценных статуй: ручейники так кропотливо собирали камешки для своих домиков – красноватые, лиловые и жёлтые, горчично-медовые, – что девочки, склонившиеся над водой, невольно усомнились, не прозевали ли карминцы самородную жилу под своими огородами. Но когда Анабель опустила в воду руку, норовя ухватить эту красоту и рассмотреть получше, из переплетения хвощей выпал и поплыл к ней комок извивающихся чёрных лент – то ли пиявки, то ли что похуже, - и подруги сочли за лучшее покинуть крошечный и не такой-то уж дружелюбный мирок.
Через пару часов они минули придорожную гостиницу, где когда-то останавливался старый Харракут. У ворот мальчишка начищал чью-то лошадь: хвост подвязан широкими лентами с серебряным шитьём, копыта поблескивают синим. Анабель присвистнула: на юго-западных берегах, что лежат ещё дальше Хунти, таким лаком покрывают драгоценные резные сосуды, а этот добрый господин – или, скорее, госпожа – не пожалел его на лошадиные копыта! Мальчик, донельзя гордый порученным ему благородным животным, презрительно улыбнулся, увидев уставших и запылённых путниц: у ведьминой внучки вдобавок красовался на щеке расчёсанный до крови комариный укус.
- Пока ты нам зубы кажешь, лошадь твоя за жёлуди взялась! – мальчишка непонимающе вытаращился на неё, потом спохватился и стал отпихивать лошадиную морду от вороха палой листвы. - Ох и влетит же тебе за такую кормёжку! – Анабель не поленилась подождать, пока он снова взглянет на неё, чтобы показать ему язык, и они пошли дальше под его отчаянное пыхтение и безмятежное похрустывание кобылки.
Чуть дальше, за забором гостиницы, детина в поварском переднике размеренно дробил кувалдой что-то глиняное величиной с откормленного зайца. Судя по его уверенным движениям и слою бурой пыли, осевшей на траву, делать это ему было не впервой. Девочки одобрительно переглянулись – да, сразу видно, нежничать в «Обглоданном копыте» не привыкли. Когда твой дом один на дюжину вёрст окрест, поди да найди ещё какого-то беднягу гончара, чтоб обвинить его во всех грехах! Легче самому справиться. Покончив с неведомым зверем, здоровяк на них даже не посмотрел, нагнулся, вытирая краем передника пот со лба, да и исчез за высокой калиткой. Только кувалду оставил прислонённой по эту сторону забора – побрезговал в дом заносить.
Поглаживая пояс и ощущая под пальцами то королевский профиль, то свернувшуюся кольцом щуку с зашитых в него монет, Лиза была очень довольна, что они не зашли в гостиницу. Но когда подруги остановились в приветливой, мшистой берёзовой рощице на поздний обед, она отряхнула было назойливых муравьёв, карабкавшихся к её коленкам, - и обнаружила, что никаких муравьёв и нет. Это ноги гудели от непривычно долгой ходьбы, а голова налилась тяжестью – позади была бессонная ночь и долгий ясный день, когда солнце понемногу напекло ошалевшие от свободы девичьи макушки.
- Придётся попроситься в деревне на ночлег, - сказала Анабель, сделав два огромных глотка воды из бурдюка. Она скинула сапоги и растянулась на мягком, прохладном мху. Одна Игг, презирающая холодок, с надменным видом уселась в выщербленный пень и ерошила перья, пока из трухи не стал виться сладковатый дымок. Никто не хотел возиться с костром – даже собранные по обочине грибы так и остались лежать в завязанной узлом косынке, – и девочки наслаждались галетами, сухими, маслянистыми, рассыпающимися во рту, с неуловимым то сырным, то луковым привкусом.
- Лучшая еда на свете! – промурлыкала Лиза с набитым ртом. Одной рукой она продолжала разминать ноги, надеясь разогнать кровь и прогнать проклятые мурашки, а другой шарила в мешочке с припасами, – Но как нам заявиться в дом к незнакомым людям, я не представляю…
- Найдём домик попроще, но опрятный! Сейчас самое время уборки урожая, авось у хозяев, если они не последние лодыри, просто не будет сил нас расспрашивать. Ты только обожди при них из сапога золотых щучек вытряхивать, обойдёмся парой грошиков и грибами, раз уж у самих сил не хватило состряпать.
- Грибы, грибы…А помнишь Алисин грибной камень? – протянула Лиза мечтательно.
- Ещё б! У меня эти печерицы уже только из ушей не лезли, но твоя мама каждый раз умудрялась то набить их чем-то, то в жирный паштет перетереть…Один раз, я уверена, грибы были даже в шоколадной помадке! - Анабель вздохнула, как будто это были дела давно минувших дней, и девочки наперебой стали вспоминать, как Игг выклевала всю мясную начинку из грибных шляпок, пока девочки ходили рвать салат в огород, и о том, как в колодце развелись липкие синие жабы и приходилось ходить по воду на Горелую улицу, а потом о том, как они откапывали диковинных трубачей во время отлива, жарили на углях и ели, обмакивая в солёную морскую воду, а после и о том, как шторм выбрасывал прямо под кусты облепихи редкостные и прекрасные стеклянные грузила, тускло переливавшиеся, как капли жира в бульоне, и ещё о тысяче разных вещей.
Деревня встретилась им, когда уже начало смеркаться. Дорога расползлась, пошла рытвинами и кочками и теперь больше походила на русло обмелевшее речки, но девочки намётанным взглядом жительниц побережья поймали первые крупинки золотистого песка, понемногу возвращавшегося во взбитую дорожную пыль. А вот тот, кто прихотливо разбросал десяток белых домиков по обочине, казалось, не имел никакого понятия, что такое людские пути и зачем они надобны. Дома стояли там и тут, вкривь и вкось, иной раз – и вовсе оборотившись задним двором к обочине, и напоминали то ли разбредшихся по лужайке овец, то ли крупинки плохо перемолотой соли, кинутые стряпухой в котёл каши.
- Вон тот! – кивнула Анабель, пытаясь придать своему голосу уверенности. В конце концов, ей тоже не доводилось ещё проситься на ночлег.
- Первый же с окраины? Ты и впрямь выбирала или просто устала? У меня тоже ноги так ноют, что скорей бы на лавку…
- Да нет же, выбирала! – Анабель досадливо дёрнула плечом, - он самый тихий. Я б медяк поставила на то, что хозяин – бобыль бобылём, если б не цветы.
Цветы у порога, обычно вытягивающие шеи, как старые черепахи, лишь бы подставить щёки солнышку, тут и впрямь доверчиво жались к ступеням. А под тяжёлыми пятипалыми листьями, облепившими стену, Лиза угадала виноград любимого своего сорта – мелкие, сладкие и терпкие горошины, под завязку набитые косточками. Лоза расползлась по стенам, намертво прижав к ним ставни, а уж крышу оплела так, что и трубу было не видать.
- Посмотри на него хорошенько, малышка, - сказал Карл, - насмотрись на него так, чтоб на всю дорогу хватило! Можешь даже погрустить немного – но как только ступишь на дорогу, больше о нём не вспоминай! Думай да гадай, что ждёт вас за поворотом, и улыбайся, а уж мы и этот здоровяк, - он похлопал по стене, - мы тебя дождёмся!
Лиза прижалась к родителям и на миг представила, как, махнув рукой на далёкие страны, остаётся дома. Как ни странно, это утешило её и придало сил, - в каком-то смысле, какой-то своей частичкой, она никогда его и не покинет. Улыбнувшись, она развернулась и, почти пританцовывая, направилась к Анабель, машущей из-за забора.
Уже на дороге её застиг весёлый окрик Груши.
- Эй, малышка! На дне твоего мешка – жжёный сахар! Запомни – отлично помогает от морской болезни!
Лиза на миг остолбенела. Морская болезнь? Как они узнали, как распознали её обман? Ох уж эта Груша и её знаменитое чутьё! А всё-таки здорово начинать путешествие с эдакой выходки! Она заливисто расхохоталась на всю сонную улицу – как будто рассыпали связку серебряных колец – и схватив Анабель за руку, помчалась прочь.
Над головой переминались с ноги на ногу чёрные исполины – тени деревьев – и дорога казалась пригоршней рассыпанной ими соли. Всё мерцало, изменяясь, в ночном свете, всё было другим, неподвластным человеку, даже Игг, задремав, угасла, став почти бурой, - и всё же они видели не хуже обычного, ведь это была Луна Хлебов. Ночная хозяйка нависала над девочками, огромная, золотая, она склонила своё лицо так близко к земле, что были видны пятна и отметины, похожие на просоленную карту морехода. Обычно это был праздничный вечер: мужчины устраивали шуточные побоища на поле, оставленном под паром, а женщины шли в лес, прыгали через костры и вплетали в волосы цветы дурмана, - на эту ночь старая Алиса становилась лишь одной из многих. Но в этот раз что мужчины, что женщины, - все струсили перед глиняным зверьём и остались дома.
Анабель залезла в кусты где-то на обочине, разыскала дурман и сорвала им по сонному цветку.
- Гляди, мы одни в целом безлюдном мире славим Госпожу Луну! – с улыбкой воскликнула она и затянула песню.
- Ведмина кровь! – рассмеялась Лиза и подхватила, и они пели песни до самого рассвета и даже дольше, пели до хрипоты, пели, пока всемогущие солнечные лучи не затопили весь мир, и в них не растаял и бледный диск ночного светила, и мысли о покинутом доме.
Глава 6. Сын Ячменя
Когда утро разгорелось в полную силу, подруги уже минули пару поворотов, и путники, спешащие навстречу, почти перестали попадаться. Несколько человек – старушки, детишки, перемазанные в лиловом соке, и даже один серьёзный рослый мужчина в жреческом одеянии – тщательно обирали придорожные кусты ежевики. Иногда мимо проскрипывал возок – вставшие затемно огородники спешили с урожаем в Кармин. Поравнявшись с одним, Лиза поддалась соблазну: сунула грошик в ладонь старичка, сухонького, как еловый пень – даже нелепые оборочки на его рубахе казались наплывами чаги – и получила связку молодого чеснока. Потом они встретились с белозубой Грит и её невозмутимым пони. Эти двое везли в город сияющие бидоны пахты – для тех, кто, как и сама Грит, переселился к морю с сурового, то засушливого, то морозного юго-запада Королевства, а старых привычек не оставил и печёт три раза на неделе ячменные лепёшки с сушёной жимолостью. К облегчению девочек, Грит ничего не стала спрашивать, только улыбнулась и позволила почесать пони за ухом – верный друг приехал с нею с продуваемых всеми ветрами равнин, и шёрстка у него была необычайная, длинная и мягкая, будто шёлковая. Это было последнее знакомое лицо на их пути.
Удивительно, но глиняных тварей они тоже почти не встречали. Несколько брели по дороге на небольшом отдалении от путников или слонялись близ оживлённых поворотов: эти выглядели бы забавно - ни дать ни взять зверьки, пытающиеся подражать людям в их трудах и заботах - если б только девочки не помнили, как они могут быть опасны. Ветроворотов было не видать, будто их создатель запоздало сообразил, что в здешних лесистых землях они непривычны, и послал кого попроще: у одного из перекрёстков Анабель заметила вытянувшего нос по ветру глиняного сурка. А у родничка, где усталый путешественник мог отдохнуть и напиться, затаился в кустах – Лиза могла б поклясться! – волк, у которого на хвосте моталась вторая клыкастая морда. Так или иначе, твари старались держаться поближе к людям.
На завтрак девочки остановились на полянке, такой маленькой и круглой, что невольно ожидаешь увидеть здесь ведьмин круг из поганок – ну или хотя б лопухов, которые предпочитала Алиса. Около поваленного дерева чернело старое кострище, а под разлапистыми корнями, вывернутыми из земли, добрый человек оставил несколько сухих веток и маленькое полешко. Как раз хватит разогреть завтрак и согреть Игг, которая перебралась Анабель в капюшон и дремала там, совсем не беспокоясь, что оттянутый воротник неприятно врезается хозяйке в горло.
Трава, сочная, лоснящаяся, как лягушачья шкурка, хрустела под ногами. Лизу всегда удивляло и огорчало это зелёное буйство на самом пороге увядания: ну чего ради, в самом деле, давать деревьям и травам мимолётную передышку между утомительным летним зноем и первыми заморозками? И всё же год от года листья тянулись к небу, сонные шмели кувыркались в последних цветах львиного зева, а забытый в огороде кабачок золотился и раздувался, как праздничный кулич.
Завтрак удался на славу: кролик, зажаренный до рыжей, солоновато-сладкой корочки, галеты, натёртые чесноком, терпкий поздний редис. Яйца, которые Анабель ловко проткнула с тупой стороны шилом и закопала в горячие угли, показались Лизе гораздо вкуснее варёных, но лучше всех специй и поварских ухищрений приправляло трапезу чувство свободы. Предоставленные сами себе, с ощущением, что удалась какая-то грандиозная шалость, они таскали горячие куски из золы прямо голыми руками и, вереща и смеясь, подкидывали их, пока не остынут. И даже Лиза не смогла удержаться и с хрустом разгрызла тоненькие кроличьи косточки.
Вдоволь насмеявшись и набив живот, Анабель вырыла ложкой небольшую ямку на краю лужайки, куда закопала остатки их трапезы да ещё нетронутую галету в придачу, и поклонилась, коротко поблагодарив Четырёхрогого за светлый приют. Ну и ну, подумала Лиза: она-то если и слышала о лесном покровителе, то только из детских сказок о Брунсе, отважном охотнике. В сытом Кармине росло уже второе поколение, никогда не ходившее на зверя, и дикого, вечно молодого бога, тёмными путями заполучившего рогатую корону, предпочитали лишний раз не звать. С другой стороны им, путницам, любой пригляд будет не лишним.
- Ну, можно и попрыгать! Ты уж прости, что задержу! – Анабель широко улыбнулась, показав острые зубки, и потянулась, сцепив руки за спиной.
И принялась за привычную разминку – маленькая разбойница свято верила, что без этого действие снадобья Осанны сойдёт на нет, да так этого боялась, что и слушать не желала возражений. Лизе чудилось, что подруга порхает над землёй, едва касаясь травы кончиками пальцев рук. Она слушала её размеренные выдохи, чувствовала, как в груди поднялась тяжёлая волна зависти – и опала. Разве обе они не достаточно хороши для этого ласкового солнечного дня, и ветерка, путающегося в рукавах, и белых всполохов донника, в котором то и дело запутываются и увязают ноги? И сама дочь горшечника светлым вихрем взвилась над полянкой, опьянев от мысли о том, что ни одна душа на целом свете, кроме верной Анабель, даже не знает, где её искать, и плясала, пока в изнеможении не упала в траву, заставив прыснуть во все стороны целый рой симпатичных, упитанных цикадок и бог весть какую ещё мелкую живность. Она была в этот миг пшеничным зерном в переполненном по осени амбаре, золотой ниткой в хитроумной вязи гобелена, крохотной чешуйкой на свившемся в кольца теле Морского Змея, неуловимая, как вода в горсти!
Светлое золото песка под ногами постепенно померкло, уступив бурой, хорошо утоптанной земле: здесь дорога широкой дугой вдавалась в просохшую землю, чтобы потом снова весело зазмеиться к морю – но уже со стороны Триены. Где-то распевалась кукушка, всякий раз сбиваясь при порыве ветра: то ли веточка под ней была слишком тоненькая, то ли расшалившиеся в листве солнечные блики сбивали с толку. По обочинам колыхались тугие стебельки хвощей, похожих на бутылочные ёршики, а когда Лиза из любопытства раздвинула их, распугав тонкотелых синих стрекоз, то обнаружила глубокую и светлую канаву. На дне будто рассыпали пальцы драгоценных статуй: ручейники так кропотливо собирали камешки для своих домиков – красноватые, лиловые и жёлтые, горчично-медовые, – что девочки, склонившиеся над водой, невольно усомнились, не прозевали ли карминцы самородную жилу под своими огородами. Но когда Анабель опустила в воду руку, норовя ухватить эту красоту и рассмотреть получше, из переплетения хвощей выпал и поплыл к ней комок извивающихся чёрных лент – то ли пиявки, то ли что похуже, - и подруги сочли за лучшее покинуть крошечный и не такой-то уж дружелюбный мирок.
Через пару часов они минули придорожную гостиницу, где когда-то останавливался старый Харракут. У ворот мальчишка начищал чью-то лошадь: хвост подвязан широкими лентами с серебряным шитьём, копыта поблескивают синим. Анабель присвистнула: на юго-западных берегах, что лежат ещё дальше Хунти, таким лаком покрывают драгоценные резные сосуды, а этот добрый господин – или, скорее, госпожа – не пожалел его на лошадиные копыта! Мальчик, донельзя гордый порученным ему благородным животным, презрительно улыбнулся, увидев уставших и запылённых путниц: у ведьминой внучки вдобавок красовался на щеке расчёсанный до крови комариный укус.
- Пока ты нам зубы кажешь, лошадь твоя за жёлуди взялась! – мальчишка непонимающе вытаращился на неё, потом спохватился и стал отпихивать лошадиную морду от вороха палой листвы. - Ох и влетит же тебе за такую кормёжку! – Анабель не поленилась подождать, пока он снова взглянет на неё, чтобы показать ему язык, и они пошли дальше под его отчаянное пыхтение и безмятежное похрустывание кобылки.
Чуть дальше, за забором гостиницы, детина в поварском переднике размеренно дробил кувалдой что-то глиняное величиной с откормленного зайца. Судя по его уверенным движениям и слою бурой пыли, осевшей на траву, делать это ему было не впервой. Девочки одобрительно переглянулись – да, сразу видно, нежничать в «Обглоданном копыте» не привыкли. Когда твой дом один на дюжину вёрст окрест, поди да найди ещё какого-то беднягу гончара, чтоб обвинить его во всех грехах! Легче самому справиться. Покончив с неведомым зверем, здоровяк на них даже не посмотрел, нагнулся, вытирая краем передника пот со лба, да и исчез за высокой калиткой. Только кувалду оставил прислонённой по эту сторону забора – побрезговал в дом заносить.
Поглаживая пояс и ощущая под пальцами то королевский профиль, то свернувшуюся кольцом щуку с зашитых в него монет, Лиза была очень довольна, что они не зашли в гостиницу. Но когда подруги остановились в приветливой, мшистой берёзовой рощице на поздний обед, она отряхнула было назойливых муравьёв, карабкавшихся к её коленкам, - и обнаружила, что никаких муравьёв и нет. Это ноги гудели от непривычно долгой ходьбы, а голова налилась тяжестью – позади была бессонная ночь и долгий ясный день, когда солнце понемногу напекло ошалевшие от свободы девичьи макушки.
- Придётся попроситься в деревне на ночлег, - сказала Анабель, сделав два огромных глотка воды из бурдюка. Она скинула сапоги и растянулась на мягком, прохладном мху. Одна Игг, презирающая холодок, с надменным видом уселась в выщербленный пень и ерошила перья, пока из трухи не стал виться сладковатый дымок. Никто не хотел возиться с костром – даже собранные по обочине грибы так и остались лежать в завязанной узлом косынке, – и девочки наслаждались галетами, сухими, маслянистыми, рассыпающимися во рту, с неуловимым то сырным, то луковым привкусом.
- Лучшая еда на свете! – промурлыкала Лиза с набитым ртом. Одной рукой она продолжала разминать ноги, надеясь разогнать кровь и прогнать проклятые мурашки, а другой шарила в мешочке с припасами, – Но как нам заявиться в дом к незнакомым людям, я не представляю…
- Найдём домик попроще, но опрятный! Сейчас самое время уборки урожая, авось у хозяев, если они не последние лодыри, просто не будет сил нас расспрашивать. Ты только обожди при них из сапога золотых щучек вытряхивать, обойдёмся парой грошиков и грибами, раз уж у самих сил не хватило состряпать.
- Грибы, грибы…А помнишь Алисин грибной камень? – протянула Лиза мечтательно.
- Ещё б! У меня эти печерицы уже только из ушей не лезли, но твоя мама каждый раз умудрялась то набить их чем-то, то в жирный паштет перетереть…Один раз, я уверена, грибы были даже в шоколадной помадке! - Анабель вздохнула, как будто это были дела давно минувших дней, и девочки наперебой стали вспоминать, как Игг выклевала всю мясную начинку из грибных шляпок, пока девочки ходили рвать салат в огород, и о том, как в колодце развелись липкие синие жабы и приходилось ходить по воду на Горелую улицу, а потом о том, как они откапывали диковинных трубачей во время отлива, жарили на углях и ели, обмакивая в солёную морскую воду, а после и о том, как шторм выбрасывал прямо под кусты облепихи редкостные и прекрасные стеклянные грузила, тускло переливавшиеся, как капли жира в бульоне, и ещё о тысяче разных вещей.
Деревня встретилась им, когда уже начало смеркаться. Дорога расползлась, пошла рытвинами и кочками и теперь больше походила на русло обмелевшее речки, но девочки намётанным взглядом жительниц побережья поймали первые крупинки золотистого песка, понемногу возвращавшегося во взбитую дорожную пыль. А вот тот, кто прихотливо разбросал десяток белых домиков по обочине, казалось, не имел никакого понятия, что такое людские пути и зачем они надобны. Дома стояли там и тут, вкривь и вкось, иной раз – и вовсе оборотившись задним двором к обочине, и напоминали то ли разбредшихся по лужайке овец, то ли крупинки плохо перемолотой соли, кинутые стряпухой в котёл каши.
- Вон тот! – кивнула Анабель, пытаясь придать своему голосу уверенности. В конце концов, ей тоже не доводилось ещё проситься на ночлег.
- Первый же с окраины? Ты и впрямь выбирала или просто устала? У меня тоже ноги так ноют, что скорей бы на лавку…
- Да нет же, выбирала! – Анабель досадливо дёрнула плечом, - он самый тихий. Я б медяк поставила на то, что хозяин – бобыль бобылём, если б не цветы.
Цветы у порога, обычно вытягивающие шеи, как старые черепахи, лишь бы подставить щёки солнышку, тут и впрямь доверчиво жались к ступеням. А под тяжёлыми пятипалыми листьями, облепившими стену, Лиза угадала виноград любимого своего сорта – мелкие, сладкие и терпкие горошины, под завязку набитые косточками. Лоза расползлась по стенам, намертво прижав к ним ставни, а уж крышу оплела так, что и трубу было не видать.
