- Нежилой, что ли?.. – но тут Лизин взгляд упал на косу, прислонённую к завалинке. Наточена она была так, что больно взглянуть, неряшливо отёртый травяной сок струился по лезвию зелёными разводами. Казалось, она была ещё тёплая от хозяйских рук. Девочка снова взглянула на заросшую трубу. – Ну а зимой как же?
- Ты только хозяина об этом не спрашивай, ладно? – Анабель успокаивающе похлопала подругу по плечу и стукнула в дверь.
Но тяжёлая дверь вдруг поддалась под костяшками пальцев и со скрипом распахнулась. В полумраке проёма они увидели сначала лукавую улыбку, потом уже – её белолицего обладателя. Да он никак не старше самих путешественниц! Лиза смутилась – наверняка подслушал её лепет! Потом поймала открытый, пытливый, чересчур уж спокойный для такого юного лица взгляд – и неловкость как рукой сняло.
- Дозволь переночевать в твоём доме, хозяин! – что ж, немного высокопарно, зато не пришлось дожидаться помощи Анабель. Она покосилась на подругу – всё ли правильно? Но Анабель, похоже, совсем забыла, зачем они пришли, только зачарованно смотрела на молодого хозяина.
Он поклонился. Из-под охватывавшей голову широкой красной ленты выбивалось несколько прядей, и они казались отчего-то зеленоватыми даже в мягком закатном свете, подрумянивавшем всё, чего коснётся, как жар очага – мясную корочку.
- Не погоню же я за порог таких вежливых гостей! – усмехнулся юноша, но всё равно не смог скрыть удивление, - в углу полная бочка ключевой воды, и перину я вам перетряхну, а вот накормить нечем, не обессудьте. И угораздило же вас! Ну, устраивайтесь поудобней!
Лиза ступила в дом, подталкивая перед собой подругу. Внутри было удивительно чисто прибрано: на давно порыжевших от жара кирпичах печки – ни росчерка золы, на маленьком алтаре в углу перед грубо выструганными фигурками – тёмная, по-осеннему уже отяжелевшая гроздь боярышника. Плетёные пёстрые коврики на лавках казались нетронутыми и сладко пахли яблоневым цветом. И в то же время что-то было неуютное, чужое в этом сумрачном от заплетшего окна винограда доме, влажном и зябком. Что же…Лиза подняла глаза к потолку и только усилием воли заставила себя не содрогнуться – углы его были расцвечены самой разнообразной плесенью, то чёрной, то зеленоватой и пушистой, какая вырастает на горбушке, забытой в хлебнице, а то и вовсе какими-то мелкими оранжевыми грибами. Кое-где жутковатая поросль уже неторопливо спускалась по стенам – её можно было принять за потёки краски, да только никакая краска не бывает такой мохнатой. У окна жирнейший паук раз за разом безвольно повисал, опускаясь почти до самого подоконника, а потом вновь карабкался по своей паутинке. У Лизы по спине пробежал холодок - играет он так, что ли, или надышался этой заразной плесени?..
- Я Лиза, а это Анабель, держим путь из Кармина в Триену, - Лиза остереглась обманывать владельца жутковатого дома, но и рассказывать о себе лишнего не стала. Снаружи миленький, как в сказке, - а внутри…в Атласе Лиза читала о племенах, которые хоронили своих мёртвых в точном подобии земного дома – с едой, посудой и одеждами, ожидая, что когда забросанное землёй тело восстанет, то обрадуется привычной обстановке и не станет тревожить живых. Теперь эти зажиточные мертвецы то и дело приходили на ум, хотя она отгоняла их, как могла. Учтиво склонив голову, Лиза ждала, пока хозяин представится в ответ.
Хозяин, продолжая улыбаться, облокотился о стол – Лиза была уверена, что в его щербатинах давно уже пророс мох, – застыл, неудобно вывернув руку, и молчал. Настала неловкая тишина.
- Можем ли мы узнать ваше имя, господин? – не выдержала Лиза.
- Ах, вот чего вы ждёте! – рассмеялся парнишка, хлопнув себя по лбу так, что зелёные космы разлетелись во все стороны, - Уж простите, я столько лет не встречал чужих, а местные меня все знают. И не думайте даже величать господином, у меня и имени-то нет, чтоб его вам назвать! Я – Сын Ячменя.
- Вот оно что! – Вдруг воскликнула Анабель, и Лиза уловила в её голосе огромное облегчение, - а то я всё гадаю, отчего в тебе колдовства больше, чем в храме, доверху набитом святынями. – Она вмиг успокоилась и, скинув дорожную сумку, принялась расшнуровывать сапоги.
- Колдовство? Ты вроде как не человек, что ли? – про себя Лиза подумала, что колдовство, видимо, всегда странным образом соседствует с неухоженностью. Да вспомнить хоть ту же Алисину покосившуюся землянку! Неужто, познавая тайные связи мироздания, всё меньше думаешь о жареной курице и чистых полотенцах, пока совсем не забываешь, что такое уют?.. - То есть я не хотела тебя обидеть…
- Я расскажу тебе, незнакомка с волосами белее бузинного цвета, - ответил Сын Ячменя, и в глазах его заплясали хитрые искорки, - но только после того, как ты подкрепишься и устроишься на ночлег. Нам, волшебным созданиям, этого не надобно, а вот люди так хрупки…
- Моя семья жила здесь испокон веку: жгла лес вон там, за домом, зола покрывала землю жирным чёрным слоем, и на следующий год ростки чуть не расталкивали друг друга, спеша вырасти, – толстые зелёные островерхие пики, нацеленные на солнце. Мать говорила, в наших краях становится всё холодней и холодней: когда-то её прадеды сеяли горстями солнечные горошины, а прабабки пекли плоские, почти не подходящие на дрожжах просяные лепёшки. Потом стало дождить почаще, и наступили тучные годы: выращивали пшеницу, дорога стала белой от тонкой, мягкой муки, просыпавшейся с возов, так много отправляли мы её во все концы света. Потом ещё похолодало, и мы перешли на ячмень. Мама всегда посмеивалась, что родись я ещё лет через двести, и чего доброго, пришлось бы назвать меня Сыном Овса.
Волшебный юноша – явно скрепя сердце – предложил разжечь печку, но девочки вспомнили заплетённую виноградом трубу, а заглянув в холодное нутро очага, рассмотрели острые чёрные пёрышки иглохвоста. Решили, что печь теперь скорей принадлежит растениям и птицам, свившим гнездо в дымоходе, чем людям, и предпочли холодный перекус да неверный свет лучины, в котором лицо рассказчика казалось загадочным и отрешённым.
- А что до меня…Жила когда-то в этом доме женщина, статная и широкоплечая, и тяжёлый узел её соломенных волос был с добрый вилок капусты. И муж у неё был впору – руками мог рвать воловьи жилы, - и малютка сын. Жили они в радости и согласии, покуда не пришла вьюжная, чёрная зима, - говорили, далеко на западе взорвалась огненная гора, оттого и снег шёл напополам с сажей. После неё и весна настала поздняя, слякотная и скупая, как старуха, - земля превратилась в такое месиво, что лошади ломали ноги. Когда наконец хоть немного просохло, времени сеять ячмень оставалось так мало, что люди вставали затемно и работали до последних лучей солнца. Женщина с соломенными волосами тоже выходила работать, а сына своего оставляла на краю поля, в колыбельке из смолянистых молодых ветвей. И однажды вернулась, покачиваясь от усталости, отирая пот с лица перепачканными руками - а колыбель оказалась пустой. Соседи шептались: не доглядели, волк унёс. А она божилась: ни кровинки, ни примятой травинки на том месте не было. И ещё долго ходила, как помрачённая, в сумерках по опушке леса и кричала «Поиграли – отдайте!», выпрашивала у лесного народца своего сына. Но так никто не откликнулся.
После, не прошло и полугода, надорвался от непосильной работы муж – другого способа избыть горе он не знал, да только в тот раз горе оказалось сильнее. И когда налились и пригнулись к земле злосчастные колосья, ради которых они так старались, некому уже было есть ту кашу и пить то пиво. И тогда женщина с горечью обратилась к богу. Отец научил её возносить хвалу Ячменному Человеку прежде, чем она твёрдо стала на ноги, и с тех пор она любила и почитала его. Разве не вправе она была искать его защиты? Он – Начало, он – Податель жизни, он – Рука мира, так как же мог он допустить, чтоб на его зелёном поле умерли все её любимые? И однажды ночью Ячменный человек внял её жалобам. Ей приснился юноша с выцветшими глазами старика, и она до последнего дня видела его, как наяву: кожа его была зелёной и сияла, маленькая бородка, заплетённая в косичку, была рыжей точь-в-точь, как прошлогодний сноп, а у пояса висел грубый каменный серп. Он ласково улыбнулся и заговорил с ней, и речь его была больше похожа на шуршание дождя, чем на человеческий голос. «Ты не совсем права. Я даю жизнь, но я же её и забираю – когда желтеют листья, когда вянут усталые побеги, когда ты собираешь урожай, не давая ему упасть в землю и прорасти вновь. И я же потом даю её снова. Что до тебя, дочь моя, взамен утраченной ты получишь новую жизнь по весне».
Женщина промаялась всю зиму, не зная, ждать ли ей чего, или собственное безумие нашептало ей эти слова, и за эту зиму тяжёлый узел волос стал наполовину белым. А по весне в рыхлой, жирной земле, поднятой на лопате, лежал сморщенный младенец с зелёными волосами. Это был я. Женщина, моя мама, привязалась ко мне, а я скрасил ей остаток жизни, - ведь рос я медленно, вчетверо медленней против обычного ребёнка. Так, видать, Ячменный человек сдерживал своё слово – чтобы мама никак не успела потерять и меня тоже. Как видите, боги бывают чересчур запасливы: её узор Пряхи давно закончили, а я всё живу, хотя теперь в этом нет никакого смысла. Вот и вся моя история.
- Вот и вся?.. – эхом повторила Лиза.
- Ну да! Я могу бегать с подросшими зайчатами наперегонки или насвистывать галкам песни про то, где в лесу кишит жирными личинками старый пень, но какой ещё от меня толк? Совсем бы оцепенел да забыл человеческую речь, если б соседи не приглядывали: то журят, то наставляют, как мальчишку. А я же помню ещё времена, когда их и не было, а их родители, босоногие, обнимались на косогорах и желать не желали обременять себя потомством!
- Ну нет, - возмутилась Лиза, - ты просто присвоил себе историю своей храброй мамы! А твоя – только начинается!
- Не горячись! – сказала Анабель, и Лизе показалось в полумраке, что подруга подмигнула ей, - я же просто попросила его рассказать, как он появился на свет. Эх, познакомить бы тебя, парень, с моей бабушкой! Старая ведьма всё ворчит, что волшебство уже не то, что раньше.
- Она слышала про таких, как я? – юноша перестал улыбаться и подался вперёд, ловя каждое слово. В его глазах цвета сливовой камеди заплясали красные отблески.
- О, да каждый школяр слышал про таких, как ты! Да только никто уж не верит. – Анабель обрадовалась возможности отплатить историей за историю, - Давным-давно Оло Третий увидел вещий сон о бродягах севера, идущих войной на те земли, которые мы сейчас называем Старым Королевством. Тогда он обратился к Ячменному Человеку, сказав, что на земле, которую отбирают эти дикари, никто не пашет и не жнёт, и даже дикий зверь издыхает с голоду. И следующей весной прямо под окнами королевского дворца из луковиц тюльпанов выросли не цветы, а зеленоволосые дети. Король лелеял в них свою надежду, берёг и обучал, и стали они лучшими воинами, каких видели наши земли: из их ран сочилась не кровь, а чистейшая вода, они не знали, что такое страх и отступать не умели. Старший из них, говорили, рысь поднимал за шкирку и сажал на плечо, как котёнка, - её острые крючья-когти были ему нипочём. Их было всего шестьдесят четыре, этих воинов-цветов, но когда настал их день, они зашли в Медем по колено и встали лицом к лицу с чужаками. Против них обратились и копья, и стрелы, но сколько б ни вытекло крови из их ран, речная вода питала их новой силой, так что ни один из бродячих выродков так и не выбрался на наш берег.
Сын Ячменя сидел, опершись подбородком о ладонь. Лиза мимоходом подумала, что у неё давно бы уже затекла рука, - а он и не пошевелился. По стенам плясали чудные отсветы, подмигивая и кружась, а в углу окна, в неостывшем ещё синем сиянии неба она ясно видела скрючившуюся тень уснувшего паучка. Всё было таким свежим и волнующим, что она боялась моргать, пока резь в глазах не становилась нестерпимой.
- А как они умерли? – спросил юноша.
- Я вижу, ты весело смотришь в будущее! – фыркнула Анабель, - Кажется, они не совсем умерли, но одеревенели…пустили корни? Я помню, что с них пошла традиция засаживать воинские кладбища деревьями – в подражание. Но, знаешь, они успели и неплохо пожить до этого! Большинство остались в армии – обучать молодых, но не все. «Трактат о живом серебре северных рек Королевства» переиздаётся каждую четверть века – как только рыболовство вновь входит в моду у утончённых высокородных. А мало кто знает, что автор его был из тех, стоявших в Медеме. По сути, он вообще не оставил работы в своей области будущим поколениям учёных: ну какой простой человек мог бы часами лежать в илистой воде, наблюдая за брачными танцами колюшки?.. Ах да! Многие из них, кстати, женились, - с ядовито-сладкой улыбкой добавила Анабель. - Особенным успехом они пользовались у молоденьких вдовушек: своих детей иметь не могли, но с большим участием воспитывали приёмных.
Юноша вспыхнул, как береста, и растерянно опустил глаза. Но даже скромница Лиза подумала, что замечание подруги очень кстати. Никуда не годится такому милому пареньку, в котором сил больше, чем сока в берёзе по весне, раздумывать о смерти!
Эти трое поговорили весь вечер: о путешествии подруг в дальние края, о выходках богов, да и просто о былинах и небылицах. Под конец, когда беседа угасла, а Анабель стала задрёмывать и вздрагивала, просыпаясь, каждый раз, когда сквозняк раздувал огонёк лучины, Лизу вдруг осенило.
- Я тебе подарю, молодой хозяин, то, что развеет твою печаль! – она выскользнула из одеяла и запустила руку в сумку.
Сколько же она взяла с собой полезных вещей и какой беспорядок может возникнуть за какой-то несчастный один день! Она пропускала между пальцев мотки верёвки и сгорбившиеся в тесноте свечи, белые палочки мела – для рисования или чтоб развести в воде и пить, если начнут болеть зубы, - складную чашечку, носовой платок… И на самом дне сумки нашла, что искала. Подойдя к Сыну Ячменя, маленькая гончарка разжала руку. На замусоленной ладони среди крошек от галет и сухих головок хризантем лежала глиняная свистулька. Анабель кинула на неё взгляд и даже сквозь полудрёму поняла: и тут подруга остановилась в шаге от края. В рыбьем хвосте и коротких, будто подрагивающих от непривычной тяжести ножках, в завитках, похожих на липкую от мыльной пены гриву, в широко расставленных остреньких ушках и тупоносой морде, как свистульку ни поверни, угадывался загадочный речной конёк, резвящийся, если не обманывают байки редких путешественников, в низовьях Уб Митры, подательницы вод Яхонтовых земель. На раздувшихся, как бочонок, боках чёрными яблоками были разбросаны отверстия, а кое-где, блестя, как капли пота, были вделаны в глину бисерины. Кажется, одного ей не хватило, чтобы ожить, - лошадиных глаз, влажных и внимательных.
- Я сделала её накануне, размышляя, отправляться ли в путь, - гончарного круга-то уже нет, только и знай, что лепить такие чудачества. И обожгла, пока в печке томился обед, так что вся она пропиталась запахами дорогого дома. Но мне не жалко будет оставить её тебе, хозяин, за твоё гостеприимство и беседу.
