- Почему этот несчастный стонет сильнее всех? Неужели он нагрешил больше остальных?
Ответ пришёл не извне. Он возник внутри, как эхо, рождённое самой болью:
- Нет, я нагрешил не больше, а может и меньше. Но я захотел выбраться отсюда. Если тебе придет такая мысль, не делай этого. Выбраться отсюда невозможно.
- Почему? - спросил он, и в этом слове прозвучала последняя искра надежды.
- Потому что, нужно пройти несколько кругов и в каждом последующем боль будет усиливаться многократно. То что ты чувствуешь сейчас, это ничто по сравнения с тем, что чувствую я сейчас. А я не прошёл и первого круга. Поэтому никто не может покинуть это ужасное место.
И тогда ему показалось, что это не тюрьма, это лестница вниз. Каждый, кто пытается вырваться, не уходит, а погружается. Каждый шаг к свободе это шаг в ещё большую муку. Потому что надежда в этом месте самое страшное наказание.
- Как жаль, - прошептал он. - И Ар говорил, что не знает таких.
- И много у тебя грехов? - спросил другой голос, уже не тот, что стонал, а новый, чуть холоднее, чуть резче. - Надо было молиться, может быть Господь простил бы тебя.
- У меня не было времени молиться. А грехов у меня много.
Он замолчал, не от стыда, от усталости. От того, что вспоминать, значит пережить снова.
- Я обманул свою возлюбленную, - начал он, и каждое слово падало, как камень в бездну, - с которой мы хотели заключить священный союз. Но я предал её, хотя и не хотел этого делать. Из-за меня убили Ушу и её неродившегося ребёнка, потому что однажды я солгал. Однажды я убил и ел ребeнка, хотя так же не хотел этого делать. Я убил Бабура, посчитав его виновным, но это оказалось не так. И я сжёг детей, хотя они и вовсе были не при чём. Маленьких, беззащитных, которые даже не поняли, за что умирают. Потому что я был зол, потому что я хотел, чтобы кто-то заплатил.
- Да, - сказал тот, кто задавал вопросы, - у тебя много грехов, тебя не выпустят из ада, - пауза, длинная, бесконечная. - По сравнению с тобой я ангел.
И в этих словах не было гордости, не было насмешки. Была печаль, потому что даже ангел здесь всё равно в аду. Они молчали. Не потому что нечего было сказать. А потому что всё было сказано. Каждый грех это не поступок. Это шрам на душе, который никогда не заживает. Который помнит, который наказывает.
И тогда тот, кто стонал громче всех, прошептал:
- Я думал, что если я выживу здесь, я искуплю. Что если я спасу кого-то, меня простят. Что если я полюблю меня примут. Но я ошибся. Здесь нет прощения. Есть только память и последствия. Я не умер. Я превратился в то, что заслужил. И теперь я знаю, что нельзя обманывать себя. Нельзя говорить, что я не хотел. Нельзя кричать, что меня заставили. Потому что ты сделал. Ты выбрал, ты жил так. И теперь ты платишь. Не за один грех, а за всю цепь. За каждый обман, за каждую смерть. За каждый взгляд, который ты отвёл. За каждую фразу, что я не мог иначе, которое было ложью. И боль не утихнет, потому что она, это ты. Ты её источник, и ты её вечный приёмник. И в этом аду нет тюремщиков, нет палачей, нет богов. Есть только ты, и то, кем ты стал. И голос, который больше не может молиться, чтобы тебя простили. Но даже это слово не доходит. Потому что здесь никто не прощает. Здесь только помнят и страдают. И живут вечно. В боли, в тьме, в себе...
Сандер задумался. Не как человек, ищущий выход, а как душа, впервые услышавшая тишину между стонами. Он думал долго не считая боли, не считая времени, не считая себя. Он просто думал. Как будто в этом море тьмы и криков, в этом вихре вины и страданий, впервые за вечность родилась мысль, не искажённая отчаянием. И вдруг он понял, что того, кто стонал громче всех, того, кто говорил о кругах, о боли, о невозможности, его нет. Не кричит, не стонет. Даже эхо его слов исчезло, как пепел в ветре.
- Неужели он всё-таки смог выбраться отсюда? - вырвалось у Сандера, и в этом вопросе прозвучала надежда.
- Нет, - раздался голос, тихий, как шаг по пеплу. - Он сдался и превратился в пыль. И его съели.
- Съели? — переспросил Сандер. - Кто?
- Сущности, - ответил голос. - Они живут здесь, не как души, не как наказанные, а как паразиты тьмы. Они не страдают, они питаются страданием. Их не видно, но они всегда рядом. Шепчут, подстрекают, говорят, что ты проиграл. Что ты никому не нужен, что ты никогда не выберешься. Ты ничто! И кто слушает, тот сдаётся, тот отпускает себя. И тогд он превращается в пыль. И его съедают.
- И что потом? - спросил Сандер, хотя уже знал ответ.
- Ничего, их больше нет. Не больно, не страшно, не грустно. Просто… пустота. Как будто их никогда и не было. Первыми всегда сдаются самоубийцы. Та душевная боль, которую они ощущали при жизни, она ничтожна по сравнению с тем, что они испытывают здесь. Здесь нет сна, нет забвения, нет конца. Их обманули, когда они думали, что смерть это выход. А здесь просто ад, где ты не умираешь. Ты живёшь вечно, в муке, в вине, в самом себе. И поэтому их легко убедить. Они сами ждут, чтобы им сказали, что всё бессмысленно. И тогда они сдаются.
- Меня убеждали, что ада не существует, - проговорил Сандер.
- Многих так убедили. И меня тоже.
- И меня, — вдруг сказал другой голос.
- И меня.
- И меня.
- И меня…
Эхо разнеслось по всему пространству. Не как крик, а как признание. Как хор из тысяч, миллионов голосов, что когда-то верили, что когда-то надеялись, что когда-то думали, что этого не может быть. Что это сказки, что это страшилки. А теперь они знают, и знают навсегда.
- Я хочу отсюда выбраться, - сказал Сандер не громко, не яростно, а твердо.
Как будто впервые за всё время он вспомнил себя.
- Не делай этого, - предупредил голос. - Миллионы душ хотели это сделать. Они боролись, они кричали, они рвались вперёд. Они верили, что есть выход, что есть свет, что есть спасение. И все они превратились в пыль. Потому что, чем сильнее ты борешься, тем глубже тебя затягивает тьма. Ты не убегаешь, ты погружаешься. Ты не борешься, ты подпитываешь.
- Но здесь невозможно существовать, - прошептал Сандер.
- Возможно, - ответил кто-то. - Многие уже привыкли. Они как-то живут, не думают, не чувствуют, не надеются. Они просто есть, как тени, как эхо. Как пепел, что не может сгореть.
- Разве это жизнь? - спросил Сандер.
- Другого выбора нет, - ответили ему.
- Выбор есть всегда. Так сказала мне Мира.
- Я не знаю, кто это.
- Зато я знаю, - прошептал Сандер.
И в этот миг впервые за вечность в его душе что-то дрогнуло. Не боль, не стон, а воспоминание. О её улыбке, о её руке. О её голосе: "Мы всегда будем вместе." Он не знал, есть ли выход. Он не знал, сможет ли он выбраться. Он не знал, не станет ли он пылью. Но он знал одно, если даже здесь, в этом аду, в этом море боли и тьмы, он может вспомнить любовь, то он ещё не проиграл. Потому что любовь это не слабость. Это не мечта, это оружие. Тоньше клинка, острее правды, сильнее тьмы. И пока он помнит, он жив. И пока он жив, есть выбор. Даже здесь, даже теперь, даже в аду.
Но в какой-то момент, не вдруг, не от боли, а от усталости, от вечного веса, от бесконечного крика, что стал частью его самого ему показалось, что всё бессмысленно. Не как мысль, а как признание, как падение на колени в темноте, когда уже не веришь в свет, не потому что его нет, а потому что ты больше не можешь его видеть. Зачем терпеть эту боль. Зачем? Ведь можно всё закончить очень быстро и ты никогда её не будешь испытывать. Одно движение воли. Одно согласие и никогда больше. Никогда больше этой муки. Никогда больше этого стона. Никогда больше этого я. Никогда! Мира там, а он здесь. Он никогда её больше не увидит и не услышит, а зачем ему жизнь без неё. Не прикоснется, не почувствует её дыхание на своей щеке, не услышит её смех. Не увидит, как она улыбается, глядя на него. Зачем быть, если быть, значит страдать? Зачем помнить, если память это нож в сердце?
И в этот миг, в самый тёмный, в самый слабый, в самый безнадёжный он вдруг вспомнил. Не её лицо, не её голос, а слово. Одно единственное, сказанное в момент, когда мир ещё был цел:
- Я дал обещание Мире, что никогда, никогда не сделаю этого. Чтобы не случилось, что бы ни произошло, где бы я не был, в каком мире б я не оказался. Даже если я умру, даже если я попаду в ад. Я не сдамся, я не исчезну, я не превращусь в пыль. Но она там, а я здесь. Какой смысл в этом обещании? Я же давал обещание при жизни, а здесь это обещание ничего не значит... А здесь. Здесь нет жизни, здесь нет клятв, здесь нет любви. Здесь только боль, и ничто не имеет значения.
Он замолчал, потому что знал, что это отговорка. Ещё одна, ещё одна попытка оправдать слабость. Ещё один шаг к сдаче.
- Опять я ищу себе отговорки, - сказал он вслух, и в этом голосе прозвучала горечь, но и прозрение. - Я обещал. И я должен выполнить своё обещание, невзирая ни на что.
И тогда впервые за всё время он выбрал не спасение, он выбрал верность.
- Я буду жить здесь, - прошептал он, - а она там. Мне сказали, что отсюда невозможно выбраться. Но мне так же сказали, что ада не существует. И я поверил и попал сюда.
Он задумался, не о боли, не о смерти, а о смысле выбора. И в какой-то момент, сквозь тьму, сквозь стон, сквозь пустоту, он проговорил:
- Мне не нужна такая жизнь, но и обещание своё я не могу нарушить, данное Мире. Значит остаётся последнее, только выбраться отсюда.
Он сделал паузу, потом сказал:
- Пусть я не вынесу эту боль, пусть я превращусь в пыль, пусть меня съедят сущности, но не нарушу своё обещания. Мне не нужна эта боль, не нужен этот ад, мне нужна только ты, Мира, только ты! - и закричал от решимости. - Я найду тебя! Я иду к тебе!
И из глубины души, из самой сердцевины своей боли, из самого ядра, где ещё осталась искра, он вырвал:
- Я готов!
Крик его прокатился по всему аду, не как звук, а как событие. Пространство содрогнулось. Тьма задрожала. Стоны на мгновение замерли. И в эту тишину, в эту хрупкую, хрустящую тишину, вдруг раздалось из ниоткуда:
"Ну, попробуй!" - всё тот же голос никого, проникающего в душу, как шёпот вечности.
И все снова начали стонать и кричать, пока вдруг ни разнeсся здесь крик, не человеческий, не душевный, не болевой. Дикий, наидичайший, безумный, свободный, так что все кто стонал и кричал замолкли...
Волчица бежала по лесной тропинке. В зубах она держала добычу для своего недавно выведенного потомства. Она забежала в нору и замерла. Не дыша, не моргая, не понимая. Добыча выпала у неё из пасти. Нора была пустая. Волчица выскочила наружу, осмотреть близ лежащую территорию, и понюхала воздух. Воняло двуногими. Теми, что ходят прямо, теми что строят норы из мёртвых деревьев, теми, что крадут, что убивают, что не чувствуют. Зверь оскалился и бросился по запаху на поиски своих детишек. Следы вели далеко, через болото, через поле, где когда-то паслись олени, через лес.
Она шла всю ночь, не уставая, не останавливаясь. Потому что усталость для тех, кто живёт, а она была смертью, идущей по следу. К рассвету она добралась до места, где в надземных норах из деревьев жили двуногие. Она знала, что вместе с двуногими всегда находились её сородичи - собаки, которые обязательно бросятся на неё. Мелкие, преданные, глупые. Те, что лают на луну, но боятся тьмы. Те, что служат, а не живут.
Нужно было зайти тихо с подветренной стороны. Медленно ступая, она пролезла сквозь щель в заборе, как тень, что растёт в сумерках, и тихо зашла во двор. Земля здесь была утоптана, без жизни. Но она чувствовала. Её потомство было здесь.
Ночью. Их запах тут и терялся. Оставалось теперь дождаться момента для мести. Но сначала надо тихо выйти назад, потому что за домом, она принюхалась, спит дворняга, преданная двуногим.
Расположившись ближе к лесу, она легла в траву, но ждать оказалось не долго. Потомство двуногого вышло со двора с какими-то полукруглыми вязаными из веток чашами и пошло в сторону леса. Одна совсем маленькая, второй чуть по старше. Она убьёт сначала старшего одним крепким захватом челюстями в шею. Челюсти у неё как капкан. Шея хруст, и тишина. Быстро, чисто, без боли. А младшая, она даже никуда не дeрнется от страха. Застынет, как мышь перед змеёй, как лист перед бурей. И тогда её очередь. С ней она разберётся ещё легче. Надо только подождать, пусть зайдут поглубже в лес, чтобы её не учуяли собаки.
Зверь медленно и бесшумно ступал вслед за детьми, как дыхание самого леса, ни как не выдавая себя. Потомство двуногого собирало ягоды и складывало их в полукруглые чаши. Смеются, зовут друг друга, не боятся, потому что ещё не знают, что мир это не только ягоды, не только смех, не только лес, что пахнет хвоей и свободой.
Наконец, волчица решила, что они ушли достаточно далеко. Туда, где собаки не услышат, где ветер не донесёт запах крови, где лес примет смерть как дань. Она приготовилась для смертельного броска. Один, точный, без ошибок. Мышцы как пружины, спина напряжена, хвост неподвижен, глаза не моргают. Оставалось дождаться, когда старший подойдет чуть ближе. Младшая двуногая, маленькая, хрупкая, светлая вышла на поляну и издала звуки в сторону отставшего старшего.
- Алекс, Алекс, алек-Сандр! Ты где?
Зверь вздрогнул. Не телом, не ухом, а душой. Потому что из-за этого звука от этого странного двуногого, от этого непонятного слова что-то дрогнуло внутри.
- Я здесь, Мира-нда, - издал звук старший.
Зверь вздрогнул второй раз. Эти звуки не просто слова. Они словно ключи к двери, что давно заперта, к сердцу, что давно замёрзло. Она мотнула головой. Как будто попыталась стряхнуть туман. Почему-то эти имена звенят внутри: Сандер, Мира, как колокольчики в далёком лесу, которые она когда-то знала. Что это значит? Откуда она их знает? Она не понимает, но что-то чувствует.
Она расслабила стойку, ей стало интересно. Волчица внимательно смотрела из кустов и ей захотелось вдруг узнать: "Она" это или нет. Волчица даже не поняла, зачем ей это нужно, но тихо и спокойно вышла на поляну. Потомство двуногого сразу не заметило её. Сначала расширила глаза в ужасе младшая, затем резко обернулся старший и закрыв собой младшую, прижал своей спиной её к дереву.
Зверь медленно молча подошёл ближе и понюхал воздух. Они даже не пытались убежать. Хотя, куда? Они бы не пробежали и двух шагов. Волчица хотела заглянуть в глаза младшей, но старший закрывал её собой. Она подошла ещё ближе, старший держал перед собой блестящую короткую острую палку и трясся от страха. Зверь обошёл сбоку, чтобы посмотреть на неё, но старший повернулся, снова закрыв её собой. Закрыл, стал стеной, как волк, что стоит над своим выводком. Какой храбрый двуногий! Наконец, младшая выглянула из-за него и волчица посмотрела ей в глаза. Чистые, светлые, синие, как небо над тайгой. Нет, не "Она". Или она? Как будто не она, но... Где-то в глубине взгляда... А что значит - "Она"? Чего она искала? Но тогда что? Кто? Зачем?
Почему-то вдруг, совершенно неожиданно пришла мысль из глубины души: они же ни в чем не виноваты! Не эти двое, не эти маленькие, дрожащие, с глазами, полными слёз. Это двуногий виновен в содеянном, но не эти два беспомощных существа. Тот, кто крал, тот, кто убивал, тот, кто нарушил закон леса. Но эти, они жертвы, как и она.
Ответ пришёл не извне. Он возник внутри, как эхо, рождённое самой болью:
- Нет, я нагрешил не больше, а может и меньше. Но я захотел выбраться отсюда. Если тебе придет такая мысль, не делай этого. Выбраться отсюда невозможно.
- Почему? - спросил он, и в этом слове прозвучала последняя искра надежды.
- Потому что, нужно пройти несколько кругов и в каждом последующем боль будет усиливаться многократно. То что ты чувствуешь сейчас, это ничто по сравнения с тем, что чувствую я сейчас. А я не прошёл и первого круга. Поэтому никто не может покинуть это ужасное место.
И тогда ему показалось, что это не тюрьма, это лестница вниз. Каждый, кто пытается вырваться, не уходит, а погружается. Каждый шаг к свободе это шаг в ещё большую муку. Потому что надежда в этом месте самое страшное наказание.
- Как жаль, - прошептал он. - И Ар говорил, что не знает таких.
- И много у тебя грехов? - спросил другой голос, уже не тот, что стонал, а новый, чуть холоднее, чуть резче. - Надо было молиться, может быть Господь простил бы тебя.
- У меня не было времени молиться. А грехов у меня много.
Он замолчал, не от стыда, от усталости. От того, что вспоминать, значит пережить снова.
- Я обманул свою возлюбленную, - начал он, и каждое слово падало, как камень в бездну, - с которой мы хотели заключить священный союз. Но я предал её, хотя и не хотел этого делать. Из-за меня убили Ушу и её неродившегося ребёнка, потому что однажды я солгал. Однажды я убил и ел ребeнка, хотя так же не хотел этого делать. Я убил Бабура, посчитав его виновным, но это оказалось не так. И я сжёг детей, хотя они и вовсе были не при чём. Маленьких, беззащитных, которые даже не поняли, за что умирают. Потому что я был зол, потому что я хотел, чтобы кто-то заплатил.
- Да, - сказал тот, кто задавал вопросы, - у тебя много грехов, тебя не выпустят из ада, - пауза, длинная, бесконечная. - По сравнению с тобой я ангел.
И в этих словах не было гордости, не было насмешки. Была печаль, потому что даже ангел здесь всё равно в аду. Они молчали. Не потому что нечего было сказать. А потому что всё было сказано. Каждый грех это не поступок. Это шрам на душе, который никогда не заживает. Который помнит, который наказывает.
И тогда тот, кто стонал громче всех, прошептал:
- Я думал, что если я выживу здесь, я искуплю. Что если я спасу кого-то, меня простят. Что если я полюблю меня примут. Но я ошибся. Здесь нет прощения. Есть только память и последствия. Я не умер. Я превратился в то, что заслужил. И теперь я знаю, что нельзя обманывать себя. Нельзя говорить, что я не хотел. Нельзя кричать, что меня заставили. Потому что ты сделал. Ты выбрал, ты жил так. И теперь ты платишь. Не за один грех, а за всю цепь. За каждый обман, за каждую смерть. За каждый взгляд, который ты отвёл. За каждую фразу, что я не мог иначе, которое было ложью. И боль не утихнет, потому что она, это ты. Ты её источник, и ты её вечный приёмник. И в этом аду нет тюремщиков, нет палачей, нет богов. Есть только ты, и то, кем ты стал. И голос, который больше не может молиться, чтобы тебя простили. Но даже это слово не доходит. Потому что здесь никто не прощает. Здесь только помнят и страдают. И живут вечно. В боли, в тьме, в себе...
Сандер задумался. Не как человек, ищущий выход, а как душа, впервые услышавшая тишину между стонами. Он думал долго не считая боли, не считая времени, не считая себя. Он просто думал. Как будто в этом море тьмы и криков, в этом вихре вины и страданий, впервые за вечность родилась мысль, не искажённая отчаянием. И вдруг он понял, что того, кто стонал громче всех, того, кто говорил о кругах, о боли, о невозможности, его нет. Не кричит, не стонет. Даже эхо его слов исчезло, как пепел в ветре.
- Неужели он всё-таки смог выбраться отсюда? - вырвалось у Сандера, и в этом вопросе прозвучала надежда.
- Нет, - раздался голос, тихий, как шаг по пеплу. - Он сдался и превратился в пыль. И его съели.
- Съели? — переспросил Сандер. - Кто?
- Сущности, - ответил голос. - Они живут здесь, не как души, не как наказанные, а как паразиты тьмы. Они не страдают, они питаются страданием. Их не видно, но они всегда рядом. Шепчут, подстрекают, говорят, что ты проиграл. Что ты никому не нужен, что ты никогда не выберешься. Ты ничто! И кто слушает, тот сдаётся, тот отпускает себя. И тогд он превращается в пыль. И его съедают.
- И что потом? - спросил Сандер, хотя уже знал ответ.
- Ничего, их больше нет. Не больно, не страшно, не грустно. Просто… пустота. Как будто их никогда и не было. Первыми всегда сдаются самоубийцы. Та душевная боль, которую они ощущали при жизни, она ничтожна по сравнению с тем, что они испытывают здесь. Здесь нет сна, нет забвения, нет конца. Их обманули, когда они думали, что смерть это выход. А здесь просто ад, где ты не умираешь. Ты живёшь вечно, в муке, в вине, в самом себе. И поэтому их легко убедить. Они сами ждут, чтобы им сказали, что всё бессмысленно. И тогда они сдаются.
- Меня убеждали, что ада не существует, - проговорил Сандер.
- Многих так убедили. И меня тоже.
- И меня, — вдруг сказал другой голос.
- И меня.
- И меня.
- И меня…
Эхо разнеслось по всему пространству. Не как крик, а как признание. Как хор из тысяч, миллионов голосов, что когда-то верили, что когда-то надеялись, что когда-то думали, что этого не может быть. Что это сказки, что это страшилки. А теперь они знают, и знают навсегда.
- Я хочу отсюда выбраться, - сказал Сандер не громко, не яростно, а твердо.
Как будто впервые за всё время он вспомнил себя.
- Не делай этого, - предупредил голос. - Миллионы душ хотели это сделать. Они боролись, они кричали, они рвались вперёд. Они верили, что есть выход, что есть свет, что есть спасение. И все они превратились в пыль. Потому что, чем сильнее ты борешься, тем глубже тебя затягивает тьма. Ты не убегаешь, ты погружаешься. Ты не борешься, ты подпитываешь.
- Но здесь невозможно существовать, - прошептал Сандер.
- Возможно, - ответил кто-то. - Многие уже привыкли. Они как-то живут, не думают, не чувствуют, не надеются. Они просто есть, как тени, как эхо. Как пепел, что не может сгореть.
- Разве это жизнь? - спросил Сандер.
- Другого выбора нет, - ответили ему.
- Выбор есть всегда. Так сказала мне Мира.
- Я не знаю, кто это.
- Зато я знаю, - прошептал Сандер.
И в этот миг впервые за вечность в его душе что-то дрогнуло. Не боль, не стон, а воспоминание. О её улыбке, о её руке. О её голосе: "Мы всегда будем вместе." Он не знал, есть ли выход. Он не знал, сможет ли он выбраться. Он не знал, не станет ли он пылью. Но он знал одно, если даже здесь, в этом аду, в этом море боли и тьмы, он может вспомнить любовь, то он ещё не проиграл. Потому что любовь это не слабость. Это не мечта, это оружие. Тоньше клинка, острее правды, сильнее тьмы. И пока он помнит, он жив. И пока он жив, есть выбор. Даже здесь, даже теперь, даже в аду.
Но в какой-то момент, не вдруг, не от боли, а от усталости, от вечного веса, от бесконечного крика, что стал частью его самого ему показалось, что всё бессмысленно. Не как мысль, а как признание, как падение на колени в темноте, когда уже не веришь в свет, не потому что его нет, а потому что ты больше не можешь его видеть. Зачем терпеть эту боль. Зачем? Ведь можно всё закончить очень быстро и ты никогда её не будешь испытывать. Одно движение воли. Одно согласие и никогда больше. Никогда больше этой муки. Никогда больше этого стона. Никогда больше этого я. Никогда! Мира там, а он здесь. Он никогда её больше не увидит и не услышит, а зачем ему жизнь без неё. Не прикоснется, не почувствует её дыхание на своей щеке, не услышит её смех. Не увидит, как она улыбается, глядя на него. Зачем быть, если быть, значит страдать? Зачем помнить, если память это нож в сердце?
И в этот миг, в самый тёмный, в самый слабый, в самый безнадёжный он вдруг вспомнил. Не её лицо, не её голос, а слово. Одно единственное, сказанное в момент, когда мир ещё был цел:
- Я дал обещание Мире, что никогда, никогда не сделаю этого. Чтобы не случилось, что бы ни произошло, где бы я не был, в каком мире б я не оказался. Даже если я умру, даже если я попаду в ад. Я не сдамся, я не исчезну, я не превращусь в пыль. Но она там, а я здесь. Какой смысл в этом обещании? Я же давал обещание при жизни, а здесь это обещание ничего не значит... А здесь. Здесь нет жизни, здесь нет клятв, здесь нет любви. Здесь только боль, и ничто не имеет значения.
Он замолчал, потому что знал, что это отговорка. Ещё одна, ещё одна попытка оправдать слабость. Ещё один шаг к сдаче.
- Опять я ищу себе отговорки, - сказал он вслух, и в этом голосе прозвучала горечь, но и прозрение. - Я обещал. И я должен выполнить своё обещание, невзирая ни на что.
И тогда впервые за всё время он выбрал не спасение, он выбрал верность.
- Я буду жить здесь, - прошептал он, - а она там. Мне сказали, что отсюда невозможно выбраться. Но мне так же сказали, что ада не существует. И я поверил и попал сюда.
Он задумался, не о боли, не о смерти, а о смысле выбора. И в какой-то момент, сквозь тьму, сквозь стон, сквозь пустоту, он проговорил:
- Мне не нужна такая жизнь, но и обещание своё я не могу нарушить, данное Мире. Значит остаётся последнее, только выбраться отсюда.
Он сделал паузу, потом сказал:
- Пусть я не вынесу эту боль, пусть я превращусь в пыль, пусть меня съедят сущности, но не нарушу своё обещания. Мне не нужна эта боль, не нужен этот ад, мне нужна только ты, Мира, только ты! - и закричал от решимости. - Я найду тебя! Я иду к тебе!
И из глубины души, из самой сердцевины своей боли, из самого ядра, где ещё осталась искра, он вырвал:
- Я готов!
Крик его прокатился по всему аду, не как звук, а как событие. Пространство содрогнулось. Тьма задрожала. Стоны на мгновение замерли. И в эту тишину, в эту хрупкую, хрустящую тишину, вдруг раздалось из ниоткуда:
"Ну, попробуй!" - всё тот же голос никого, проникающего в душу, как шёпот вечности.
И все снова начали стонать и кричать, пока вдруг ни разнeсся здесь крик, не человеческий, не душевный, не болевой. Дикий, наидичайший, безумный, свободный, так что все кто стонал и кричал замолкли...
Глава двадцать первая.
Волчица бежала по лесной тропинке. В зубах она держала добычу для своего недавно выведенного потомства. Она забежала в нору и замерла. Не дыша, не моргая, не понимая. Добыча выпала у неё из пасти. Нора была пустая. Волчица выскочила наружу, осмотреть близ лежащую территорию, и понюхала воздух. Воняло двуногими. Теми, что ходят прямо, теми что строят норы из мёртвых деревьев, теми, что крадут, что убивают, что не чувствуют. Зверь оскалился и бросился по запаху на поиски своих детишек. Следы вели далеко, через болото, через поле, где когда-то паслись олени, через лес.
Она шла всю ночь, не уставая, не останавливаясь. Потому что усталость для тех, кто живёт, а она была смертью, идущей по следу. К рассвету она добралась до места, где в надземных норах из деревьев жили двуногие. Она знала, что вместе с двуногими всегда находились её сородичи - собаки, которые обязательно бросятся на неё. Мелкие, преданные, глупые. Те, что лают на луну, но боятся тьмы. Те, что служат, а не живут.
Нужно было зайти тихо с подветренной стороны. Медленно ступая, она пролезла сквозь щель в заборе, как тень, что растёт в сумерках, и тихо зашла во двор. Земля здесь была утоптана, без жизни. Но она чувствовала. Её потомство было здесь.
Ночью. Их запах тут и терялся. Оставалось теперь дождаться момента для мести. Но сначала надо тихо выйти назад, потому что за домом, она принюхалась, спит дворняга, преданная двуногим.
Расположившись ближе к лесу, она легла в траву, но ждать оказалось не долго. Потомство двуногого вышло со двора с какими-то полукруглыми вязаными из веток чашами и пошло в сторону леса. Одна совсем маленькая, второй чуть по старше. Она убьёт сначала старшего одним крепким захватом челюстями в шею. Челюсти у неё как капкан. Шея хруст, и тишина. Быстро, чисто, без боли. А младшая, она даже никуда не дeрнется от страха. Застынет, как мышь перед змеёй, как лист перед бурей. И тогда её очередь. С ней она разберётся ещё легче. Надо только подождать, пусть зайдут поглубже в лес, чтобы её не учуяли собаки.
Зверь медленно и бесшумно ступал вслед за детьми, как дыхание самого леса, ни как не выдавая себя. Потомство двуногого собирало ягоды и складывало их в полукруглые чаши. Смеются, зовут друг друга, не боятся, потому что ещё не знают, что мир это не только ягоды, не только смех, не только лес, что пахнет хвоей и свободой.
Наконец, волчица решила, что они ушли достаточно далеко. Туда, где собаки не услышат, где ветер не донесёт запах крови, где лес примет смерть как дань. Она приготовилась для смертельного броска. Один, точный, без ошибок. Мышцы как пружины, спина напряжена, хвост неподвижен, глаза не моргают. Оставалось дождаться, когда старший подойдет чуть ближе. Младшая двуногая, маленькая, хрупкая, светлая вышла на поляну и издала звуки в сторону отставшего старшего.
- Алекс, Алекс, алек-Сандр! Ты где?
Зверь вздрогнул. Не телом, не ухом, а душой. Потому что из-за этого звука от этого странного двуногого, от этого непонятного слова что-то дрогнуло внутри.
- Я здесь, Мира-нда, - издал звук старший.
Зверь вздрогнул второй раз. Эти звуки не просто слова. Они словно ключи к двери, что давно заперта, к сердцу, что давно замёрзло. Она мотнула головой. Как будто попыталась стряхнуть туман. Почему-то эти имена звенят внутри: Сандер, Мира, как колокольчики в далёком лесу, которые она когда-то знала. Что это значит? Откуда она их знает? Она не понимает, но что-то чувствует.
Она расслабила стойку, ей стало интересно. Волчица внимательно смотрела из кустов и ей захотелось вдруг узнать: "Она" это или нет. Волчица даже не поняла, зачем ей это нужно, но тихо и спокойно вышла на поляну. Потомство двуногого сразу не заметило её. Сначала расширила глаза в ужасе младшая, затем резко обернулся старший и закрыв собой младшую, прижал своей спиной её к дереву.
Зверь медленно молча подошёл ближе и понюхал воздух. Они даже не пытались убежать. Хотя, куда? Они бы не пробежали и двух шагов. Волчица хотела заглянуть в глаза младшей, но старший закрывал её собой. Она подошла ещё ближе, старший держал перед собой блестящую короткую острую палку и трясся от страха. Зверь обошёл сбоку, чтобы посмотреть на неё, но старший повернулся, снова закрыв её собой. Закрыл, стал стеной, как волк, что стоит над своим выводком. Какой храбрый двуногий! Наконец, младшая выглянула из-за него и волчица посмотрела ей в глаза. Чистые, светлые, синие, как небо над тайгой. Нет, не "Она". Или она? Как будто не она, но... Где-то в глубине взгляда... А что значит - "Она"? Чего она искала? Но тогда что? Кто? Зачем?
Почему-то вдруг, совершенно неожиданно пришла мысль из глубины души: они же ни в чем не виноваты! Не эти двое, не эти маленькие, дрожащие, с глазами, полными слёз. Это двуногий виновен в содеянном, но не эти два беспомощных существа. Тот, кто крал, тот, кто убивал, тот, кто нарушил закон леса. Но эти, они жертвы, как и она.
