Но вдруг Самбор остановился и обернулся, вытянув вперед руку.
- Ты чего встал?
- Погодите, мне надо вам сказать.
Самбор медленно пошёл в сторону.
- Сейчас, сейчас, только отдышусь.
- Чего? А ну иди.
- Да, да, сейчас пойду, - сделал он шагами большую петлю отдалившись от них, - Пока не идите, скажу вам кое-что.
Самбор поднял вверх руки.
- Выслушайте меня. Здесь наша душа! И никогда вы её не поработите. Сколько ли нашего люда не положите. Но не будет вам покоя! Потому как мы потомки великих предков, и никто не заставит нас встать на колени. А вас сейчас утащат черти! Потому как нам помогает Бог!
Самбор обернулся и пошёл прочь.
Он услышал, как за спиной начал ломаться лёд, заржали лошади, закричали люди. Отряд ордынский, устремившийся за юношей один за другим начал проваливаться в полынью. И Самбор побежал не оборачиваясь и было уже добежал до другого берега, как его грудь со спины пробила стрела. Юноша остановился, тяжело вдохнул и его настигла вторая стрела. Самбор плашмя рухнул лицом в низ. Он сильно сжал в кулаках хрустящий снег:
- Живи, Мила, живи. Все живите!
И только лишь белые крупные хлопья продолжали падать накрывая собой убитых воинов. Снег укутывал их бережно, словно белое покрывало. Ветра шептали над полем, а небо, серое и низкое, склонялось в поклоне перед стойкостью юных сердец.
Говорят, посёлок этот стоит до сих пор, где подле него добрая сотня мальчишек полегла в неравной битве, не дав ордынцами догнать обозы с женщинами и детьми. Они все прекрасно понимали, что это их последний бой, но ни один не дрогнул и не побежал.
Неужели может быть так тихо и спокойно? Никто не кричит и не стонет.
- Это что, рай?
- Нет, это не рай. В раю во много раз лучше.
- Куда же ещё лучше?
Он попытался ощутить пространство, почувствовать души. Долго и упорно, но так и не смог её найти.
- Не думал, что за убийство не попадают в ад, - почувствовал он одну из душ.
- Ты кто, я тебя знаю?
- Однажды ты меня убил.
- Вир? Вир, извини, я этого не хотел.
- Это сейчас уже не важно, я иду к высшей цели и обязательно достигну её. А ты куда идёшь?
- У меня своя цель.
- И что же это?
- Это моя цель и больше ничья.
- Тот, кто не хочет достигнуть высшей цели, вряд ли сможет попасть в рай.
- Что это за высшая цель, о которой все говорят?
- А ты не знаешь?
- Нет.
- Значит тебе рано знать.
- Но ты же можешь сказать, и тогда я узнаю.
- Не могу, тогда ты будешь только знать, но не понимать.
- А это разве не одно и тоже?
- Нет, не одно. Знания приходят со стороны, а понимание из глубины души, и в этом большая разница. Так ты не сказал, почему тебя не отправили в ад?
- Я там был.
Душа Вира засмеялась:
- Тот ад на земле, про который ты думаешь, это не ад. Из настоящего ада не выбираются.
- Я знаю, насколько сложно выбраться оттуда.
- Ты даже не представляешь, что это такое!
- Ты думаешь, я не представляю? А сам то ты там был?
- Конечно, нет. Это настолько ужасно, что невозможно вынести. Души не могут вынести такое, а если кто и может, то все равно рано или поздно возвращаются в это ужасное место.
- Почему?
- Потому что души редко становятся лучше, это очень сложно, как правило, рано или поздно они всё равно оступаются.
- Я попробую не оступиться.
- Так ты так и не сказал, почему тебя оставили здесь.
- Я тебе сказал, но ты не услышал. Ступай своей дорогой, Вир, иди к высшей цели, а я пойду своей.
- Ну, тогда прощай.
- Прощай!
Он стал искать снова. Искал долго и упорно, очень долго, обыскал все потаенные уголки, прочувсвовал все души, но это действительно был не рай. Её здесь не было!
- А ты как здесь? Почему тебя оставили?
- Бабур?
- Неужели за то, что ты натворил, можно было не отправить тебя в ад? Бог, если слышишь ты меня, накажи его, видно ты спал, когда он творил бесчинство!
- Он меня уже наказал, Бабур.
- Я что-то этого не вижу.
- Я был там.
- Где, в аду? Не смеши меня. Оттуда не выбираются. Ты не представляешь, что это такое!
- Разве ты был там, чтоб рассказать мне, что это такое?
- Конечно, я там не был и никогда не буду, а вот тебя там давно заждались.
Он не ответил, только лишь спустя время задумчиво произнёс:
- Ты был прав тогда, я очень сильно пожалел, ты даже не представляешь насколько. Это страшит меня даже больше ада.
Душа Бабура усмехнулась:
- Нет ничего страшнее ада.
- Для меня есть.
- Я вижу, ты не до конца пожалел. Но меня удивляет, как же ты до сих пор здесь?
- Видимо, я очень захотел быть здесь, а не там.
- Все этого хотят.
- Значит, у меня есть цель, чтобы дойти до рая и найти её.
- У всех душ есть такая цель.
- У всех другая цель.
- И какая же у тебя?
- Она моя и больше ничья.
- Этого всего мало, чтобы остаться здесь.
- Значит есть что-то ещё, что не даёт мне сбиться с пути.
- И что же это?
- Я не знаю. Пока не могу понять, что это такое.
- Как бы там ни было, мне не о чем больше говорить с тобой и мараться об тебя. Мы с тобой больше не увидимся. Я скоро стану святым, а ты уж прими свою участь и отправляйся в ад.
Он не ответил, а когда собеседник исчез, тихо проговорил:
- Смотри, Бабур, не захлебнись святостью своей...
- Шурка! - послышался голос соседки. - Шурка, ты где?
Соседка вышла из-за угла дома и ахнула:
- Господи! Опять твой Тарас напился!
На скамье сидела Шура и тихо плакала, а под глазом красовался фиолетовый фингал.
- Да когда ж ты уже, наконец, в милицию пойдёшь! - вскинула руки соседка. - Хочешь, я с тобой схожу. Сколько ж можно терпеть-то?
Шура покачала головой:
- Не надо, Нюра, стыдно, засмеют.
- Стыдно ей. А по улице ходить с фонарём каждую попойку его не стыдно тебе?
- Так-то он хороший.
- Что ж хорошего то в нём? Тарас! Тарас! Ты совсем сдурел что-ли? - решила она зайти в дом, но тут же выбежала оттуда с визгом.
- Пошла вон с моего дома! - послышался пьяный крик и глухой удар чего-то об стену.
- Господи, - перекрестилась Нюрка , - дети-то где?
- Да там, нам улице где-то играют.
Нюра ещё раз совершила крестное знамение, затем перекрестила и дом.
- Да что ж ты крестишься? Наукой же доказано, нет его, - сказала Шура.
- Сказано, доказано. Бог завсегда есть, кто бы чего не говорил.
- Война! Война! В сельсовете сказали! Война началась! - кричал соседский мальчишка, пробегая мимо.
- Этого ещё не хватало, - снова стала креститься Нюрка.
На станции, где провожали мобилизованных на фронт, Тарас обнял детей, Танюшку двух лет, и Пашку четырех, а Шуру, свою жену, от себя оттолкнул:
- Поди рада будешь, если я сдохну.
- Да что ж ты такое говоришь, - ахнула она, но он её перебил.
- Детей береги, когда вернусь, спрошу с тебя.
Фашистское наступление проходило очень стремительно. Большинство людей попросту не ожидало и не успевало эвакуироваться. В некоторых городах даже ещё ходили трамваи, когда немецкие танки ехали по улице. В сёла заходили отряды фашистских солдат, офицеры устанавливали свои порядки и проходили дальше. А на смену им появлялась так называемая немецкая администрация, которым помогали полицаи в основном из местного населения.
Шурка с детьми тоже не успела сбежать, и на несколько лет им пришлось приспосабливаться к этой ужасной жизни в оккупации, когда совершенно неизвестно, что ждёт завтра.
Но в один из дней в селе загудели машины. Приехала одна легковая с офицерами, бронетранспортёр и несколько грузовиков, полных солдат. Они по выпрыгивали и стремительно рассредоточились по посёлку, выволакивая из изб всех без разбору на открытое пространство. Из одной грузовой машины выпрыгнули солдаты с овчарками, которые выстроились перед собранными жителями. Овчарки того и гляди, готовы были бросится на жителей, их останавливало только то, что их крепко держали за ошейники свои хозяева.
Когда все были собраны заговорил офицер на ломаном русском:
- Совсем недавно партизанен атаковали колону мирных солдат, возвращавшихся с фронта в Великую Германию. Эти бандиты применили бесчеловечную тактику, подорвав мост. Многие славные сыны вермахта погибли, в том числе любимец фюрера - олимпийский чемпион тридцать шестого года, который счастливый ехал домой, повидать свою фрау. Фюрером была поставлена задача найти виновных в этом чудовищном поступке, кто погубил гордость Великой нации. И мы их найдем! Сейчас есть один шанс, у того, кто скажет, где прячутся эти бандиты, - офицер посмотрел на часы, как-будто засёк время.
Все молчали, никто ничего не говорил.
- Время вышло.
- У нас тут партизан отродясь не было. Лесов то нет, прятаться негде, - сказал пожилой мужчина.
Офицер сказал что-то по немецки. Солдаты начали хватать всех подряд без разбору и вести в сторону сарая.
- Господи, господи, что ж это творится, - послышался соседский голос.
Шура прижимала к себе своих детей, не понимая, что здесь сейчас будет происходить. Люди начали кричать, заплакали дети.
- Шнеллер, шнеллер, - подгоняли людей солдаты, заталкивая их в сарай, постоянно орудуя прикладами винтовок. Все люди в сарай не поместились, половина осталась стоять на площади. Дверь в сарай закрыли. Офицер махнул рукой.
Тут же подбежали солдаты, облили сарай из канистр какой-то жидкостью.
Сарай полыхнул, огонь стремительно начал набирать силу, оттуда раздались дикие крики женщин и детей. Шура отвернула головы своим детям к себе, чтобы они ничего не видели:
- Не смотрите.
Некоторые оставшиеся кричали, некоторые рыдали, некоторые молились, некоторые стояли не шелохнувшись.
Воскликнул офицер:
- Может кто-то вспомнил, где прячутся бандиты?
- Да нет здесь партизан, - крикнул опять старик, и тут же получил прикладом по зубам.
Его поволокли в рядом стоящий дом, туда же стали гнать и остальных.
- Детей пощадите! - послышался чей-то голос.
Офицер вдруг поднял руку и что-то крикнул по-немецки. Людей перестали заталкивать в дом.
- Мы не сожжём ваших детей! Отпустите их, пусть они выйдут вот сюда.
Солдаты начали отрывать детей от матерей, дети плакали, матери тоже.
- Мама, я боюсь, - проговорила Танюшка со слезами на глазах.
- Идите, так надо. Там вас не тронут, - подтолкнула детишек Шурка, хотя уже не была в этом уверена.
Вышла и девушка с грудным ребёнком, но у неё начали вырывать ребёнка из рук.
- Она сама, как дитё! - раздался отчаянный голос.
- Нет, нет, - кричала девушка, но солдат оказался сильнее.
Он вырвал ребёнка у неё из рук, и с размаху бросил его в центр площадки. Отпущенная одна из овчарок подпрыгнула и на лету перехватила младенца зубами. Плачущий ребёнок резко замолк.
Все ахнули, а девушка от увиденного рухнула без чувств на землю.
В тот же самый момент спустили других овчарок, которые тут же бросились на стоящих в центре детей, начав их рвать зубами. Раздались дикие вопли, полетели в разные стороны куски одежды и мяса.
Матери жутко закричали и бросились вперед, но тут же были остановлены ударами солдат, раздались выстрелы, начали падать, сражение пулями обезумевшие матери.
Шурка тоже получила прикладом в живот, согнулась и увидела уже без чувств лежащего Пашку с неестественно вывернутой головой и глаза дочки, полные ужаса. В девочку вцепилась овчарка, повалив её. Подбежала вторая и дернувшись назад, рванула ребенка за руку, так что маленькая окровавленная ручка повисла на сухожилиях. Обезумевшая Шурка от увиденного вскочила на ноги и бросилась на стоящего солдата, вцепившись тому ногтями в лицо. Солдат заорал от боли, но смог отскочить назад и нажал на курок. Раздалась автоматная очередь.
Через некоторое время крики детей стихли, только кое-где раздавались стоны.
Шурка лежала на груди, с повёрнутой на бок головой и широко открытыми глазами. Она тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Из последних сил прохрипела:
- Будьте вы...
- Не проклинай, - вдруг услышала она сзади не понятно откуда взявшийся незнакомый старушечий голос. - Они уже прокляты. Проклятье вернётся к тебе. Не надо.
Уже догорал сарай, запылал один дом, затем второй, третий...
Она услышала смех и радостную немецкую речь, полилась какая-то вода на неё, затем на лицо, запахло мочой.
Через некоторое время её куда-то поволокли за ноги...
Когда Шурка очнулась, жутко воняло гарью. Она пошевелилась в полутьме, не понимая, где сейчас находится, лежала под чем-то тяжёлом, крайне неудобно. Она оттолкнула от себя какой-то мешок или тело, она не поняла, пощупала руками, под руку попалось что-то мягкое, как-будто какая-то кукла.
Прижала к себе, и только после этого осознала, что это мёртвый ребёнок. Шура без эмоций аккуратно положила маленькое тельце обратно и огляделась. Она вместе с грудой полуобгоревших трупов находилась в подвале, где сверху над ней тлели не сгоревшие брёвна, сложившиеся домиком, оставляя, под собой пространство. Начало светать.
Как она выбралась оттуда уже не помнила, помнила только что детей своих так и не нашла, и что в селе не осталось ни одного дома, где ещё вчера жили люди, всё было сожжено. Сколько она бродила, падая без сил, теряя сознание, а потом вновь приходила в себя, тоже уже не понимала, даже потеряла счет дням, иногда находила лесные ягоды и прикладывалась к ручью.
Но однажды она выкарабкалась на дорогу, где встала и долго стояла, не понимая, куда идти. Пока мимо не проскочил грузовик, вдруг остановился, сдал задом. Из кабины вышел фашист, вытащил из кабуры пистолет и приставил его к её виску. Но Шура лишь безучастно посмотрела немцу в глаза. Тот что-то пробурчал, убрал пистолет и постучал по кузову. Выскочили двое солдат и затолкали Шурку в грузовик.
В кузове находились эти два молодых фашиста и какие-то ящики. Шура лежала на полу, а солдаты задорно о чём-то болтали.
Вдруг один что-то сказал смеясь, указав на женщину. Второй поморщился:
- Найн, швайн.
Первый же, отдал автомат сослуживцу, подвинул один ящик, и за руки заволок Шурку на этот ящик, положив на живот. Он задрал ей юбку, и стал расстегивать ремень. Шурка только лишь подергивалась, стеклянными глазами смотря в пол.
Наконец, первый фашист воскликнул:
- О! Гут, - и хлопнул ладонью женщину по ягодице.
Он так и оставил задраную юбку, а Шурка продолжала лежать на ящике, не шевелясь. Через какое-то время второй фашист выругался и отдернул ей юбку обратно.
Ехали долго, вдалеке начал слышаться грохот орудий. По приезду Шурку завели в тёмную комнату, освещенную лишь несколькими свечами и посадили на стул. Начали что-то спрашивать, но она их не слушала. Ударили по лицу, затем провели ладонью перед глазами. Но женщина на это никак не отреагировала. Наконец, главный махнул рукой и указал в сторону.
Шурку повел один из солдат, отвёл недалеко за кусты, дал ей лопату и показал копать. Но у неё не было сил, она не могла даже воткнуть лопату в землю. Где-то вдалеке постоянно громыхало, раздавались пулемётные очереди, за лесом виднелось зарево. Шурка копала долго, пока не начал накрапывать дождь. Фашист выхватил у неё лопату, оттолкнул и стал копать сам. Дождь начал усиливаться. Он поставил её перед неглубокой ямой спиной к себе, но Шурка развернулась и стала к нему лицом, смотря прямо в глаза. Он ей кричал, показывал, чтобы она повернулась обратно, но Шурка не двигалась. Наконец, он выругался и выстрелил.
- Ты чего встал?
- Погодите, мне надо вам сказать.
Самбор медленно пошёл в сторону.
- Сейчас, сейчас, только отдышусь.
- Чего? А ну иди.
- Да, да, сейчас пойду, - сделал он шагами большую петлю отдалившись от них, - Пока не идите, скажу вам кое-что.
Самбор поднял вверх руки.
- Выслушайте меня. Здесь наша душа! И никогда вы её не поработите. Сколько ли нашего люда не положите. Но не будет вам покоя! Потому как мы потомки великих предков, и никто не заставит нас встать на колени. А вас сейчас утащат черти! Потому как нам помогает Бог!
Самбор обернулся и пошёл прочь.
Он услышал, как за спиной начал ломаться лёд, заржали лошади, закричали люди. Отряд ордынский, устремившийся за юношей один за другим начал проваливаться в полынью. И Самбор побежал не оборачиваясь и было уже добежал до другого берега, как его грудь со спины пробила стрела. Юноша остановился, тяжело вдохнул и его настигла вторая стрела. Самбор плашмя рухнул лицом в низ. Он сильно сжал в кулаках хрустящий снег:
- Живи, Мила, живи. Все живите!
И только лишь белые крупные хлопья продолжали падать накрывая собой убитых воинов. Снег укутывал их бережно, словно белое покрывало. Ветра шептали над полем, а небо, серое и низкое, склонялось в поклоне перед стойкостью юных сердец.
Говорят, посёлок этот стоит до сих пор, где подле него добрая сотня мальчишек полегла в неравной битве, не дав ордынцами догнать обозы с женщинами и детьми. Они все прекрасно понимали, что это их последний бой, но ни один не дрогнул и не побежал.
Глава четырнадцатая.
Неужели может быть так тихо и спокойно? Никто не кричит и не стонет.
- Это что, рай?
- Нет, это не рай. В раю во много раз лучше.
- Куда же ещё лучше?
Он попытался ощутить пространство, почувствовать души. Долго и упорно, но так и не смог её найти.
- Не думал, что за убийство не попадают в ад, - почувствовал он одну из душ.
- Ты кто, я тебя знаю?
- Однажды ты меня убил.
- Вир? Вир, извини, я этого не хотел.
- Это сейчас уже не важно, я иду к высшей цели и обязательно достигну её. А ты куда идёшь?
- У меня своя цель.
- И что же это?
- Это моя цель и больше ничья.
- Тот, кто не хочет достигнуть высшей цели, вряд ли сможет попасть в рай.
- Что это за высшая цель, о которой все говорят?
- А ты не знаешь?
- Нет.
- Значит тебе рано знать.
- Но ты же можешь сказать, и тогда я узнаю.
- Не могу, тогда ты будешь только знать, но не понимать.
- А это разве не одно и тоже?
- Нет, не одно. Знания приходят со стороны, а понимание из глубины души, и в этом большая разница. Так ты не сказал, почему тебя не отправили в ад?
- Я там был.
Душа Вира засмеялась:
- Тот ад на земле, про который ты думаешь, это не ад. Из настоящего ада не выбираются.
- Я знаю, насколько сложно выбраться оттуда.
- Ты даже не представляешь, что это такое!
- Ты думаешь, я не представляю? А сам то ты там был?
- Конечно, нет. Это настолько ужасно, что невозможно вынести. Души не могут вынести такое, а если кто и может, то все равно рано или поздно возвращаются в это ужасное место.
- Почему?
- Потому что души редко становятся лучше, это очень сложно, как правило, рано или поздно они всё равно оступаются.
- Я попробую не оступиться.
- Так ты так и не сказал, почему тебя оставили здесь.
- Я тебе сказал, но ты не услышал. Ступай своей дорогой, Вир, иди к высшей цели, а я пойду своей.
- Ну, тогда прощай.
- Прощай!
Он стал искать снова. Искал долго и упорно, очень долго, обыскал все потаенные уголки, прочувсвовал все души, но это действительно был не рай. Её здесь не было!
- А ты как здесь? Почему тебя оставили?
- Бабур?
- Неужели за то, что ты натворил, можно было не отправить тебя в ад? Бог, если слышишь ты меня, накажи его, видно ты спал, когда он творил бесчинство!
- Он меня уже наказал, Бабур.
- Я что-то этого не вижу.
- Я был там.
- Где, в аду? Не смеши меня. Оттуда не выбираются. Ты не представляешь, что это такое!
- Разве ты был там, чтоб рассказать мне, что это такое?
- Конечно, я там не был и никогда не буду, а вот тебя там давно заждались.
Он не ответил, только лишь спустя время задумчиво произнёс:
- Ты был прав тогда, я очень сильно пожалел, ты даже не представляешь насколько. Это страшит меня даже больше ада.
Душа Бабура усмехнулась:
- Нет ничего страшнее ада.
- Для меня есть.
- Я вижу, ты не до конца пожалел. Но меня удивляет, как же ты до сих пор здесь?
- Видимо, я очень захотел быть здесь, а не там.
- Все этого хотят.
- Значит, у меня есть цель, чтобы дойти до рая и найти её.
- У всех душ есть такая цель.
- У всех другая цель.
- И какая же у тебя?
- Она моя и больше ничья.
- Этого всего мало, чтобы остаться здесь.
- Значит есть что-то ещё, что не даёт мне сбиться с пути.
- И что же это?
- Я не знаю. Пока не могу понять, что это такое.
- Как бы там ни было, мне не о чем больше говорить с тобой и мараться об тебя. Мы с тобой больше не увидимся. Я скоро стану святым, а ты уж прими свою участь и отправляйся в ад.
Он не ответил, а когда собеседник исчез, тихо проговорил:
- Смотри, Бабур, не захлебнись святостью своей...
***
- Шурка! - послышался голос соседки. - Шурка, ты где?
Соседка вышла из-за угла дома и ахнула:
- Господи! Опять твой Тарас напился!
На скамье сидела Шура и тихо плакала, а под глазом красовался фиолетовый фингал.
- Да когда ж ты уже, наконец, в милицию пойдёшь! - вскинула руки соседка. - Хочешь, я с тобой схожу. Сколько ж можно терпеть-то?
Шура покачала головой:
- Не надо, Нюра, стыдно, засмеют.
- Стыдно ей. А по улице ходить с фонарём каждую попойку его не стыдно тебе?
- Так-то он хороший.
- Что ж хорошего то в нём? Тарас! Тарас! Ты совсем сдурел что-ли? - решила она зайти в дом, но тут же выбежала оттуда с визгом.
- Пошла вон с моего дома! - послышался пьяный крик и глухой удар чего-то об стену.
- Господи, - перекрестилась Нюрка , - дети-то где?
- Да там, нам улице где-то играют.
Нюра ещё раз совершила крестное знамение, затем перекрестила и дом.
- Да что ж ты крестишься? Наукой же доказано, нет его, - сказала Шура.
- Сказано, доказано. Бог завсегда есть, кто бы чего не говорил.
- Война! Война! В сельсовете сказали! Война началась! - кричал соседский мальчишка, пробегая мимо.
- Этого ещё не хватало, - снова стала креститься Нюрка.
На станции, где провожали мобилизованных на фронт, Тарас обнял детей, Танюшку двух лет, и Пашку четырех, а Шуру, свою жену, от себя оттолкнул:
- Поди рада будешь, если я сдохну.
- Да что ж ты такое говоришь, - ахнула она, но он её перебил.
- Детей береги, когда вернусь, спрошу с тебя.
Фашистское наступление проходило очень стремительно. Большинство людей попросту не ожидало и не успевало эвакуироваться. В некоторых городах даже ещё ходили трамваи, когда немецкие танки ехали по улице. В сёла заходили отряды фашистских солдат, офицеры устанавливали свои порядки и проходили дальше. А на смену им появлялась так называемая немецкая администрация, которым помогали полицаи в основном из местного населения.
Шурка с детьми тоже не успела сбежать, и на несколько лет им пришлось приспосабливаться к этой ужасной жизни в оккупации, когда совершенно неизвестно, что ждёт завтра.
Но в один из дней в селе загудели машины. Приехала одна легковая с офицерами, бронетранспортёр и несколько грузовиков, полных солдат. Они по выпрыгивали и стремительно рассредоточились по посёлку, выволакивая из изб всех без разбору на открытое пространство. Из одной грузовой машины выпрыгнули солдаты с овчарками, которые выстроились перед собранными жителями. Овчарки того и гляди, готовы были бросится на жителей, их останавливало только то, что их крепко держали за ошейники свои хозяева.
Когда все были собраны заговорил офицер на ломаном русском:
- Совсем недавно партизанен атаковали колону мирных солдат, возвращавшихся с фронта в Великую Германию. Эти бандиты применили бесчеловечную тактику, подорвав мост. Многие славные сыны вермахта погибли, в том числе любимец фюрера - олимпийский чемпион тридцать шестого года, который счастливый ехал домой, повидать свою фрау. Фюрером была поставлена задача найти виновных в этом чудовищном поступке, кто погубил гордость Великой нации. И мы их найдем! Сейчас есть один шанс, у того, кто скажет, где прячутся эти бандиты, - офицер посмотрел на часы, как-будто засёк время.
Все молчали, никто ничего не говорил.
- Время вышло.
- У нас тут партизан отродясь не было. Лесов то нет, прятаться негде, - сказал пожилой мужчина.
Офицер сказал что-то по немецки. Солдаты начали хватать всех подряд без разбору и вести в сторону сарая.
- Господи, господи, что ж это творится, - послышался соседский голос.
Шура прижимала к себе своих детей, не понимая, что здесь сейчас будет происходить. Люди начали кричать, заплакали дети.
- Шнеллер, шнеллер, - подгоняли людей солдаты, заталкивая их в сарай, постоянно орудуя прикладами винтовок. Все люди в сарай не поместились, половина осталась стоять на площади. Дверь в сарай закрыли. Офицер махнул рукой.
Тут же подбежали солдаты, облили сарай из канистр какой-то жидкостью.
Сарай полыхнул, огонь стремительно начал набирать силу, оттуда раздались дикие крики женщин и детей. Шура отвернула головы своим детям к себе, чтобы они ничего не видели:
- Не смотрите.
Некоторые оставшиеся кричали, некоторые рыдали, некоторые молились, некоторые стояли не шелохнувшись.
Воскликнул офицер:
- Может кто-то вспомнил, где прячутся бандиты?
- Да нет здесь партизан, - крикнул опять старик, и тут же получил прикладом по зубам.
Его поволокли в рядом стоящий дом, туда же стали гнать и остальных.
- Детей пощадите! - послышался чей-то голос.
Офицер вдруг поднял руку и что-то крикнул по-немецки. Людей перестали заталкивать в дом.
- Мы не сожжём ваших детей! Отпустите их, пусть они выйдут вот сюда.
Солдаты начали отрывать детей от матерей, дети плакали, матери тоже.
- Мама, я боюсь, - проговорила Танюшка со слезами на глазах.
- Идите, так надо. Там вас не тронут, - подтолкнула детишек Шурка, хотя уже не была в этом уверена.
Вышла и девушка с грудным ребёнком, но у неё начали вырывать ребёнка из рук.
- Она сама, как дитё! - раздался отчаянный голос.
- Нет, нет, - кричала девушка, но солдат оказался сильнее.
Он вырвал ребёнка у неё из рук, и с размаху бросил его в центр площадки. Отпущенная одна из овчарок подпрыгнула и на лету перехватила младенца зубами. Плачущий ребёнок резко замолк.
Все ахнули, а девушка от увиденного рухнула без чувств на землю.
В тот же самый момент спустили других овчарок, которые тут же бросились на стоящих в центре детей, начав их рвать зубами. Раздались дикие вопли, полетели в разные стороны куски одежды и мяса.
Матери жутко закричали и бросились вперед, но тут же были остановлены ударами солдат, раздались выстрелы, начали падать, сражение пулями обезумевшие матери.
Шурка тоже получила прикладом в живот, согнулась и увидела уже без чувств лежащего Пашку с неестественно вывернутой головой и глаза дочки, полные ужаса. В девочку вцепилась овчарка, повалив её. Подбежала вторая и дернувшись назад, рванула ребенка за руку, так что маленькая окровавленная ручка повисла на сухожилиях. Обезумевшая Шурка от увиденного вскочила на ноги и бросилась на стоящего солдата, вцепившись тому ногтями в лицо. Солдат заорал от боли, но смог отскочить назад и нажал на курок. Раздалась автоматная очередь.
Через некоторое время крики детей стихли, только кое-где раздавались стоны.
Шурка лежала на груди, с повёрнутой на бок головой и широко открытыми глазами. Она тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Из последних сил прохрипела:
- Будьте вы...
- Не проклинай, - вдруг услышала она сзади не понятно откуда взявшийся незнакомый старушечий голос. - Они уже прокляты. Проклятье вернётся к тебе. Не надо.
Уже догорал сарай, запылал один дом, затем второй, третий...
Она услышала смех и радостную немецкую речь, полилась какая-то вода на неё, затем на лицо, запахло мочой.
Через некоторое время её куда-то поволокли за ноги...
Когда Шурка очнулась, жутко воняло гарью. Она пошевелилась в полутьме, не понимая, где сейчас находится, лежала под чем-то тяжёлом, крайне неудобно. Она оттолкнула от себя какой-то мешок или тело, она не поняла, пощупала руками, под руку попалось что-то мягкое, как-будто какая-то кукла.
Прижала к себе, и только после этого осознала, что это мёртвый ребёнок. Шура без эмоций аккуратно положила маленькое тельце обратно и огляделась. Она вместе с грудой полуобгоревших трупов находилась в подвале, где сверху над ней тлели не сгоревшие брёвна, сложившиеся домиком, оставляя, под собой пространство. Начало светать.
Как она выбралась оттуда уже не помнила, помнила только что детей своих так и не нашла, и что в селе не осталось ни одного дома, где ещё вчера жили люди, всё было сожжено. Сколько она бродила, падая без сил, теряя сознание, а потом вновь приходила в себя, тоже уже не понимала, даже потеряла счет дням, иногда находила лесные ягоды и прикладывалась к ручью.
Но однажды она выкарабкалась на дорогу, где встала и долго стояла, не понимая, куда идти. Пока мимо не проскочил грузовик, вдруг остановился, сдал задом. Из кабины вышел фашист, вытащил из кабуры пистолет и приставил его к её виску. Но Шура лишь безучастно посмотрела немцу в глаза. Тот что-то пробурчал, убрал пистолет и постучал по кузову. Выскочили двое солдат и затолкали Шурку в грузовик.
В кузове находились эти два молодых фашиста и какие-то ящики. Шура лежала на полу, а солдаты задорно о чём-то болтали.
Вдруг один что-то сказал смеясь, указав на женщину. Второй поморщился:
- Найн, швайн.
Первый же, отдал автомат сослуживцу, подвинул один ящик, и за руки заволок Шурку на этот ящик, положив на живот. Он задрал ей юбку, и стал расстегивать ремень. Шурка только лишь подергивалась, стеклянными глазами смотря в пол.
Наконец, первый фашист воскликнул:
- О! Гут, - и хлопнул ладонью женщину по ягодице.
Он так и оставил задраную юбку, а Шурка продолжала лежать на ящике, не шевелясь. Через какое-то время второй фашист выругался и отдернул ей юбку обратно.
Ехали долго, вдалеке начал слышаться грохот орудий. По приезду Шурку завели в тёмную комнату, освещенную лишь несколькими свечами и посадили на стул. Начали что-то спрашивать, но она их не слушала. Ударили по лицу, затем провели ладонью перед глазами. Но женщина на это никак не отреагировала. Наконец, главный махнул рукой и указал в сторону.
Шурку повел один из солдат, отвёл недалеко за кусты, дал ей лопату и показал копать. Но у неё не было сил, она не могла даже воткнуть лопату в землю. Где-то вдалеке постоянно громыхало, раздавались пулемётные очереди, за лесом виднелось зарево. Шурка копала долго, пока не начал накрапывать дождь. Фашист выхватил у неё лопату, оттолкнул и стал копать сам. Дождь начал усиливаться. Он поставил её перед неглубокой ямой спиной к себе, но Шурка развернулась и стала к нему лицом, смотря прямо в глаза. Он ей кричал, показывал, чтобы она повернулась обратно, но Шурка не двигалась. Наконец, он выругался и выстрелил.
