— Меня просто не добили, — тихо сказал Крайт и отложил пирожное. — Я бы все равно умер, но райгрэ нашел… и забрал… и в доме оставил… ему сказали, что я талантливый. И он учителей нанял. И в Каменный лог отправил, чтобы кровь разбудить… полукровок не любят. Пускают, но…
Хильда в подобную доброту не верила.
— Он очень хороший, а от меня одни проблемы…
С этим Хильда охотно согласилась.
Но сегодня Тора не хотела ее слушать. И вспоминать про то, как это было… Не деревня, конечно. Дом в два этажа и с мезонином. Серебряная клетка с кенаром, который распелся на ночь глядя. Из приоткрытого балкона тянуло прохладой, белые занавеси шевелились, и Торе в их движениях чудилась жизнь. Так, наверное, танцуют призраки.
И вместо того чтобы заснуть, Тора любовалась этим танцем.
А внизу вдруг раздались голоса. И крики. И звуки, которых Тора никогда прежде не слышала, но все равно испугалась. Страх поднял ее из кровати и заставил покинуть комнату. Брат был в соседней, он спал по обыкновению крепко, и Торе пришлось стащить его с кровати. Сестра проснулась сама и плакала, но бонна к ней не спешила, и Тора, взяв девочку на руки, попросила замолчать. Ей удалось выбраться на кухню — Тора знала, что есть черный ход, через который доставляли продукты, но за дверью стоял высокий альв. И Тора не нашла ничего лучше, как спрятаться в кладовке.
Она сидела там долго… и сестра опять начала плакать, успокаиваться не желала. А брат не хотел слушать Тору и рвался уйти. Только не успел. Дверь кладовки открылась, и кто-то сказал:
— А тут целый выводок…
Наверное, Торе повезло, что в доме уже появился Макэйо.
Он позволил Торе попрощаться с родителями, сам отвел наверх, в спальню. Мама была в ночной рубашке и чепце, смешном таком, с рожками. А папа успел дотянуться до меча, но он всегда говорил, что боец из него слабый.
— Понимаешь, девочка, — сказал Макэйо, — началась война. И твои родители — враги. А врагов убивают.
— А я?
— И ты, дорогая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать…
Макэйо предложил выход. И Тора согласилась.
Она еще долго видела их во сне: маму в чепце и папу… меч и ночная сорочка с бурым пятном на груди… и кенар поет-заливается. А занавеси танцуют. От сквозняков.
Нет, Тора не хочет больше вспоминать. И сама заводит разговор о книгах… и об альвах… и об энергетических контурах, про которые читала, но ничего не поняла. А Крайт вот прекрасно все понимает. Отодвинув чашки, раскладывает на столике бумагу, пытается чертить. Его рисунки ничуть не похожи на те, которые Тора видела в книге. Она исправляет ошибки, а Крайт утверждает, что с таким контуром ничегошеньки не выйдет, потоки будут нестабильны.
Тихое рычание заставило Крайта выронить карандаш.
А Тору — обернуться.
Райгрэ стоял в дверях, и… Его второе обличье еще там, в лесу, показалось Торе ужасающим, но сейчас…
— Не шевелись, — одними губами произнесла девушка.
Наклонена голова. Пасть оскалена. Хвост нервно щелкает, ломая тяжелые доски паркета. Когти впились в дерево. А иглы на спине дыбом встали.
— Не смотри в глаза. — Тора втянула воздух, от райгрэ пахло очень знакомо… И если так, то он не понимает, что происходит. — Не смотри ему в глаза.
Крайт опустил взгляд.
Хильда шептала, что Торе не следует вмешиваться. Рыжий погибнет, но… какое Торе до этого дело? Ей бы самой уцелеть.
— Я… — Нельзя молчать, Тора чувствовала это, но не знала, стоит ли доверять самой себе. — Ждала вас…
Крови на нем нет.
Пока.
Шинай — цветы темного лотоса — лишает разума… и значит, райгрэ сейчас совсем не человек. Его надо увести.
Но получится ли? Хильда требовала оставаться на месте. А Тора зачем-то поднялась. Она сама сделала шаг, не смея отвести взгляд. Если он не человек, то… сменив обличье, Тора поймет его лучше?
У нее ведь не получалось тогда, после Каменного лога.
Она пробовала, а не получалось.
— Хотите, я вам сыграю?
Больше не скалится.
У Торы есть силы… немного, но хоть что-то да вернулось… и главное, чтобы Крайт не мешал.
Хильда обозвала Тору нехорошими словами. Какое ей дело до Крайта? Даже лучше, если рыжего не станет. Любимцев не должно быть много.
— Вам ведь нравилось, как я играю? — Вытянув руку, Тора осторожно коснулась носа. И тот, влажный, уперся в ладонь.
Райгрэ дышал шумно… шинай не только разума лишал.
Что ж, теперь спрятаться не выйдет.
Райгрэ толкнул Тору в живот, не сильно, но она не удержалась на ногах, упала. И поплыла… Было не как в Каменном логе, иначе. Болезненно. Страшно.
Неудобно.
Тора пыталась встать на четыре лапы, но они почему-то разъезжались. И еще хвост мешал очень, он дергался то влево, то вправо, унося за собой Тору.
Не способная перебороть хвост, она села.
Ненадолго. Просто чтобы осмотреться.
Почему-то сейчас райгрэ не выглядел ужасным. Напротив, он был очень красивым… особенно чешуя. Плотная. Крепкая. И переливается. Тора вытянула шею и нерешительно поднялась. Ее еще немного покачивало, но во всяком случае на бок она не заваливалась.
Вожак заворчал… и отступил.
Иглы поднял, которые тоже понравились Торе, — длинные и острые.
А потом сел, позволяя себя рассмотреть. И Тора, обойдя его, — с каждым шагом она держалась все более уверенно — остановилась в полушаге. Она понимала, что происходит нечто непонятное, но… ей это нравилось. И ему, кажется, тоже.
Был кто-то третий, но теперь его присутствие ничуть не мешало.
Вожак заворчал, не угрожающе, скорее вопросительно. Поднявшись, попытался приблизиться к Торе, но она отступила. И села сама, отвернулась, делая вид, что ей совсем неинтересно, чем он там занимается. Вот лента от платья, повисшая на шее, та мешала… не настолько, чтобы не приглядывать за ним сквозь ресницы. Описав полукруг, вожак попробовал зайти с другой стороны. Он не торопился, красуясь, и Тора невольно залюбовалась, даже вылизываться прекратила.
Но все же заставила себя повернуть морду в другую сторону.
И сдержала улыбку, когда сзади раздался разочарованный вздох.
Нет, вожак был хорош, а вот место — неправильным, Тора к другому привыкла, к тому, которое дальше… Вскочив, она щелкнула кончиком хвоста вожака по носу. Он же затряс головой, но с места не сдвинулся, только засопел обиженно.
Тора зашла с другой стороны. Она подобралась близко, позволив ощутить свой запах. А когда вожак потянулся к ней, опрометью бросилась вверх по лестнице.
Она была легкой. И гибкой. И ей нравилось играть.
Она умела приседать, проскальзывая у него между лап. И обидно щелкала хвостом по морде. И поддавалась, ну почти поддавалась, в последний миг ускользая. Он же, слишком крупный и неуклюжий, сначала сердился, а потом понял, что это игра такая.
И разве плохо?
Весело.
Ей давно так весело не было.
В комнате Тора упала на ковер, показывая, что сдается. Она дышала тяжело и едва сдерживала смех. Вожак подходил медленно, не то опасаясь, что Тора снова сбежит, не то желая показать, что совсем не устал. Он поднял иглы, расправил чешую и полностью выпустил когти…
Обойдя Тору, вожак оказался у кровати, которая заскрипела под его немалым весом. Когти вспороли покрывало и перину, а подушку вожак подбросил и, поймав на лету, перекусил.
Чудесный белый пух закружился по комнате, оседая на чешуе и на шерсти Торы, приглашая поймать.
И Тора ловила.
Она — пух. Вожак — ее. И поймал все-таки. Провел шершавым языком по шерсти, ворча, словно сетуя, что Тора такая неопрятная. Она же потерлась мордой о шею и замерла, уловив чужой запах…
Тора не знала, что умеет так.
Зубы клацнули. И на горле вожака остались длинные царапины.
А во рту появился гадкий вкус крови.
От обиды и непонятной горечи сознание почти вернулось. Тора поняла: сейчас ее убьют. Но вожак отпрянул и заскулил. Он смотрел на Тору с упреком, потом вдруг упал и принялся качаться, вытираясь о ковер, пытаясь избавиться от этого запаха.
А поднялся весь в перьях.
И сел, поглядывая на Тору искоса, потом вовсе отвернулся.
Так нечестно!
Он обвил хвостом лапы и запел. Сначала низко, утробно, но с каждой секундой — все выше. Голос его пробирал Тору, завораживал, манил подойти ближе. Она сделала шаг… а потом еще один. И, оказавшись вдруг совсем близко, прижалась к горячему боку.
Царапины еще не затянулись.
Тора нежно лизнула кровящую полосу. Ей жаль, что так получилось.
Она не стала убегать, когда песня оборвалась… и позже, когда мягкий нос коснулся уха. Ей было щекотно, смешно и уютно. Не страшно ничуть, хотя, конечно, краем сознания Тора понимала, что все происходящее — очень и очень неправильно.
Недопустимо даже.
Потом, много позже, она дремала, а ее вожак осторожно выбирал из шерсти пушинки.
И Торхилд чувствовала себя совершенно счастливой.
Трещины
Почему из всех возможных лиц — именно это?
Альвы вовсе не похожи друг на друга, пусть изначально Одену лица их казались одинаковыми. Но нет, это он узнал бы из тысячи.
Сколько раз он видел его?
Бессчетно.
И всегда — сквозь туман боли.
Нет, нынешнее — другое, еще не застывшее вне времени, не столь идеальное, опаленное солнцем и в чем-то детское.
То же самое.
Форма губ. Слегка длинноватый нос. Высокие скулы. Разрез глаз.
Ошибиться невозможно, пусть Оден и заставлял себя поверить, что ошибается, что просто запомнил плохо, ведь в яме темно, а в камере — больно. Но обмануть себя не получалось: у девочки в рубашке с чужого плеча было лицо королевы Мэб.
А еще светлые волосы, выгоревшие на макушке добела. Они обрезаны неровными прядками и на концах сохраняют исконный, чуть рыжеватый оттенок.
Запах вереска и меда, сшитый серебряной нитью.
Чересчур широкие, многажды латаные штаны, которые держатся на старом ремне. Пряжка еще тугая. Сапоги по колено. Голенища широкие, а ноги — тонкие, болтаются, что карандаш в стакане. И сумка норовит съехать с узкого плеча, опускается все ниже, ниже, и Эйо, раздраженно дернув плечом, подбрасывает ее. Сумка легкая, но Оден предлагал забрать, вот только…
…все разладилось.
Его рвало, выворачивало наизнанку, и безумие нашептывало, что избавиться от проблемы просто. Надо лишь убить. Сейчас. Пока девчонка не сообразила.
Она больше не нужна.
У Одена хватит сил спуститься в Долину… И разве он сам не желает отомстить? Она не королева? Допустим. Но сходство — само по себе приговор. Разве Одену не станет легче, если он убьет врага?
Ведь столько раз мечтал о том, как добирается до горла.
Сжимает руки. Давит. Душит. Ломает. Неважно, главное, что до смерти. И все будет именно так, как он себе представлял. Медленно и с наслаждением. А потом кошмары уйдут. Они уже ушли, потому что Оден избавился от метки. Осталось убрать это живое напоминание о королеве, и Оден будет совершенно свободен.
Разве не замечательно?
Нет.
Тогда у него получилось справиться с собой, но и только. Объяснить не сумел. Стоило открыть рот, как тот наполнялся тягучей слюной и желудок каменел.
Эйо ушла.
А он смог дышать. На четвереньках добравшись до родника, умылся кое-как. Вода еще не давалась в руки, уходила, обиженная, чтобы выбраться чуть дальше, плеснуть в лицо холодом, словно пощечиной. Игры закончились.
В тот день он забрался дальше, чем обычно, благо подвернулся свежий след косули. И сама она, беспечная, любопытная, верно, не видевшая прежде существ, подобных Одену, позволила подобраться близко. Жаль, не было копья.
Но и камень при определенной сноровке — оружие.
Косуля, сбитая наземь, подняться не успела. Клинок вспорол ей горло, и Оден, склонившись к ране, пил горячую солоноватую кровь. Вкус ее был привычно отвратителен, но польза — несомненна.
Силы пригодятся.
Сердце было жестким. Печень знакомо горчила. И когда ком тошноты подкатил к горлу, Оден стиснул зубы: хватит. В конце концов он не щенок, чтобы не справиться с собственным телом.
И то сдалось, приняв еду.
Но не Эйо.
Эйо не исчезла, как того Оден опасался. Перенесла вещи, вытряхнула на плащ содержимое сумки и с задумчивым видом перебирала сухие стебельки трав.
— Ты? — Она растерла серо-зеленый лист и обернулась.
Зачем она обернулась?
Если со спины… если лица не видеть… если бы вообще не видеть…
Кажется, Эйо поняла, пожала плечами и вернулась к бессмысленному занятию. Оден сам раскладывал костер и жарил мясо, вместо соли посыпая пеплом. А лист лопуха — чем не блюдо.
Подходил осторожно, боясь не столько ее, сколько себя.
Поставил еду на землю.
Коснулся плеча.
И отпрянул прежде, чем она обернулась вновь.
— Знаешь, — Эйо заговорила под вечер, наверное, надоело в сотый раз вещи перекладывать, — мне кажется, нам лучше разойтись.
— Нет.
— Я покажу, как спуститься в Долину. И дальше ты справишься.
— А ты?
Сложно разговаривать, сидя к кому-то спиной. А дым костерка мешается с таким родным запахом, который манит подойти ближе.
— И я справлюсь.
— Время… — Оден не собирался ее отпускать, во всяком случае, пока не убедится, что она в безопасности. — Дай мне время. Пожалуйста.
Четыре дня. И четыре ночи. Спать она устраивается отдельно, закручивается по самую макушку в старый плащ, тот самый, из деревни, и засыпает почти мгновенно.
Беспечный родничок.
Без нее плохо. И Оден подбирается настолько близко, насколько это возможно. Не потревожив сон, он ложится рядом и закрывает глаза. В темноте все по-прежнему.
А рассветы он начинает ненавидеть.
Страх причинить ей вред заставляет просыпаться за миг до того, как небо начинает светлеть. Уходит, перекинув второй, нагретый за ночь плащ. В предгорьях прохладно, и Эйо под утро сворачивается калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла.
Она все понимает, но ни о чем не спрашивает.
Просыпается.
Складывает вещи. Идет. И терпит присутствие Одена рядом. Сегодня Эйо подобралась к Долине.
— Дорога там. — Она остановилась на краю холма и уперлась руками в колени. Сумка соскользнула. Ветерок взъерошил светлые волосы, обнажая полоску загоревшей кожи на шее. — Сегодня спустимся, а завтра уже и до деревни доберемся. Здесь много деревень.
Эйо не говорит о том, что будет дальше.
Долина. Патруль, который в подобном месте просто-таки обязан быть.
Возвращение.
Дом.
Этой ночью подойти незаметно не получается.
— Перестань, пожалуйста. — Она поднимает край плаща, словно стену матерчатую возводит между собой и Оденом. — Я тебя не понимаю.
Оден сам себя не понимает.
Но все равно ложится рядом и, раз уж Эйо не спит, обнимает ее. В складках плаща легко найти руку, и Оден помнит ее распрекрасно — узкую ладошку и каждый палец. Мизинец чуть кривоват, а на большом — ноготь ребристый, неровный, почти как те, которые у него отросли. Тоже сорвала где-то?
Хильда в подобную доброту не верила.
— Он очень хороший, а от меня одни проблемы…
С этим Хильда охотно согласилась.
Но сегодня Тора не хотела ее слушать. И вспоминать про то, как это было… Не деревня, конечно. Дом в два этажа и с мезонином. Серебряная клетка с кенаром, который распелся на ночь глядя. Из приоткрытого балкона тянуло прохладой, белые занавеси шевелились, и Торе в их движениях чудилась жизнь. Так, наверное, танцуют призраки.
И вместо того чтобы заснуть, Тора любовалась этим танцем.
А внизу вдруг раздались голоса. И крики. И звуки, которых Тора никогда прежде не слышала, но все равно испугалась. Страх поднял ее из кровати и заставил покинуть комнату. Брат был в соседней, он спал по обыкновению крепко, и Торе пришлось стащить его с кровати. Сестра проснулась сама и плакала, но бонна к ней не спешила, и Тора, взяв девочку на руки, попросила замолчать. Ей удалось выбраться на кухню — Тора знала, что есть черный ход, через который доставляли продукты, но за дверью стоял высокий альв. И Тора не нашла ничего лучше, как спрятаться в кладовке.
Она сидела там долго… и сестра опять начала плакать, успокаиваться не желала. А брат не хотел слушать Тору и рвался уйти. Только не успел. Дверь кладовки открылась, и кто-то сказал:
— А тут целый выводок…
Наверное, Торе повезло, что в доме уже появился Макэйо.
Он позволил Торе попрощаться с родителями, сам отвел наверх, в спальню. Мама была в ночной рубашке и чепце, смешном таком, с рожками. А папа успел дотянуться до меча, но он всегда говорил, что боец из него слабый.
— Понимаешь, девочка, — сказал Макэйо, — началась война. И твои родители — враги. А врагов убивают.
— А я?
— И ты, дорогая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать…
Макэйо предложил выход. И Тора согласилась.
Она еще долго видела их во сне: маму в чепце и папу… меч и ночная сорочка с бурым пятном на груди… и кенар поет-заливается. А занавеси танцуют. От сквозняков.
Нет, Тора не хочет больше вспоминать. И сама заводит разговор о книгах… и об альвах… и об энергетических контурах, про которые читала, но ничего не поняла. А Крайт вот прекрасно все понимает. Отодвинув чашки, раскладывает на столике бумагу, пытается чертить. Его рисунки ничуть не похожи на те, которые Тора видела в книге. Она исправляет ошибки, а Крайт утверждает, что с таким контуром ничегошеньки не выйдет, потоки будут нестабильны.
Тихое рычание заставило Крайта выронить карандаш.
А Тору — обернуться.
Райгрэ стоял в дверях, и… Его второе обличье еще там, в лесу, показалось Торе ужасающим, но сейчас…
— Не шевелись, — одними губами произнесла девушка.
Наклонена голова. Пасть оскалена. Хвост нервно щелкает, ломая тяжелые доски паркета. Когти впились в дерево. А иглы на спине дыбом встали.
— Не смотри в глаза. — Тора втянула воздух, от райгрэ пахло очень знакомо… И если так, то он не понимает, что происходит. — Не смотри ему в глаза.
Крайт опустил взгляд.
Хильда шептала, что Торе не следует вмешиваться. Рыжий погибнет, но… какое Торе до этого дело? Ей бы самой уцелеть.
— Я… — Нельзя молчать, Тора чувствовала это, но не знала, стоит ли доверять самой себе. — Ждала вас…
Крови на нем нет.
Пока.
Шинай — цветы темного лотоса — лишает разума… и значит, райгрэ сейчас совсем не человек. Его надо увести.
Но получится ли? Хильда требовала оставаться на месте. А Тора зачем-то поднялась. Она сама сделала шаг, не смея отвести взгляд. Если он не человек, то… сменив обличье, Тора поймет его лучше?
У нее ведь не получалось тогда, после Каменного лога.
Она пробовала, а не получалось.
— Хотите, я вам сыграю?
Больше не скалится.
У Торы есть силы… немного, но хоть что-то да вернулось… и главное, чтобы Крайт не мешал.
Хильда обозвала Тору нехорошими словами. Какое ей дело до Крайта? Даже лучше, если рыжего не станет. Любимцев не должно быть много.
— Вам ведь нравилось, как я играю? — Вытянув руку, Тора осторожно коснулась носа. И тот, влажный, уперся в ладонь.
Райгрэ дышал шумно… шинай не только разума лишал.
Что ж, теперь спрятаться не выйдет.
Райгрэ толкнул Тору в живот, не сильно, но она не удержалась на ногах, упала. И поплыла… Было не как в Каменном логе, иначе. Болезненно. Страшно.
Неудобно.
Тора пыталась встать на четыре лапы, но они почему-то разъезжались. И еще хвост мешал очень, он дергался то влево, то вправо, унося за собой Тору.
Не способная перебороть хвост, она села.
Ненадолго. Просто чтобы осмотреться.
Почему-то сейчас райгрэ не выглядел ужасным. Напротив, он был очень красивым… особенно чешуя. Плотная. Крепкая. И переливается. Тора вытянула шею и нерешительно поднялась. Ее еще немного покачивало, но во всяком случае на бок она не заваливалась.
Вожак заворчал… и отступил.
Иглы поднял, которые тоже понравились Торе, — длинные и острые.
А потом сел, позволяя себя рассмотреть. И Тора, обойдя его, — с каждым шагом она держалась все более уверенно — остановилась в полушаге. Она понимала, что происходит нечто непонятное, но… ей это нравилось. И ему, кажется, тоже.
Был кто-то третий, но теперь его присутствие ничуть не мешало.
Вожак заворчал, не угрожающе, скорее вопросительно. Поднявшись, попытался приблизиться к Торе, но она отступила. И села сама, отвернулась, делая вид, что ей совсем неинтересно, чем он там занимается. Вот лента от платья, повисшая на шее, та мешала… не настолько, чтобы не приглядывать за ним сквозь ресницы. Описав полукруг, вожак попробовал зайти с другой стороны. Он не торопился, красуясь, и Тора невольно залюбовалась, даже вылизываться прекратила.
Но все же заставила себя повернуть морду в другую сторону.
И сдержала улыбку, когда сзади раздался разочарованный вздох.
Нет, вожак был хорош, а вот место — неправильным, Тора к другому привыкла, к тому, которое дальше… Вскочив, она щелкнула кончиком хвоста вожака по носу. Он же затряс головой, но с места не сдвинулся, только засопел обиженно.
Тора зашла с другой стороны. Она подобралась близко, позволив ощутить свой запах. А когда вожак потянулся к ней, опрометью бросилась вверх по лестнице.
Она была легкой. И гибкой. И ей нравилось играть.
Она умела приседать, проскальзывая у него между лап. И обидно щелкала хвостом по морде. И поддавалась, ну почти поддавалась, в последний миг ускользая. Он же, слишком крупный и неуклюжий, сначала сердился, а потом понял, что это игра такая.
И разве плохо?
Весело.
Ей давно так весело не было.
В комнате Тора упала на ковер, показывая, что сдается. Она дышала тяжело и едва сдерживала смех. Вожак подходил медленно, не то опасаясь, что Тора снова сбежит, не то желая показать, что совсем не устал. Он поднял иглы, расправил чешую и полностью выпустил когти…
Обойдя Тору, вожак оказался у кровати, которая заскрипела под его немалым весом. Когти вспороли покрывало и перину, а подушку вожак подбросил и, поймав на лету, перекусил.
Чудесный белый пух закружился по комнате, оседая на чешуе и на шерсти Торы, приглашая поймать.
И Тора ловила.
Она — пух. Вожак — ее. И поймал все-таки. Провел шершавым языком по шерсти, ворча, словно сетуя, что Тора такая неопрятная. Она же потерлась мордой о шею и замерла, уловив чужой запах…
Тора не знала, что умеет так.
Зубы клацнули. И на горле вожака остались длинные царапины.
А во рту появился гадкий вкус крови.
От обиды и непонятной горечи сознание почти вернулось. Тора поняла: сейчас ее убьют. Но вожак отпрянул и заскулил. Он смотрел на Тору с упреком, потом вдруг упал и принялся качаться, вытираясь о ковер, пытаясь избавиться от этого запаха.
А поднялся весь в перьях.
И сел, поглядывая на Тору искоса, потом вовсе отвернулся.
Так нечестно!
Он обвил хвостом лапы и запел. Сначала низко, утробно, но с каждой секундой — все выше. Голос его пробирал Тору, завораживал, манил подойти ближе. Она сделала шаг… а потом еще один. И, оказавшись вдруг совсем близко, прижалась к горячему боку.
Царапины еще не затянулись.
Тора нежно лизнула кровящую полосу. Ей жаль, что так получилось.
Она не стала убегать, когда песня оборвалась… и позже, когда мягкий нос коснулся уха. Ей было щекотно, смешно и уютно. Не страшно ничуть, хотя, конечно, краем сознания Тора понимала, что все происходящее — очень и очень неправильно.
Недопустимо даже.
Потом, много позже, она дремала, а ее вожак осторожно выбирал из шерсти пушинки.
И Торхилд чувствовала себя совершенно счастливой.
Глава 26
Трещины
Почему из всех возможных лиц — именно это?
Альвы вовсе не похожи друг на друга, пусть изначально Одену лица их казались одинаковыми. Но нет, это он узнал бы из тысячи.
Сколько раз он видел его?
Бессчетно.
И всегда — сквозь туман боли.
Нет, нынешнее — другое, еще не застывшее вне времени, не столь идеальное, опаленное солнцем и в чем-то детское.
То же самое.
Форма губ. Слегка длинноватый нос. Высокие скулы. Разрез глаз.
Ошибиться невозможно, пусть Оден и заставлял себя поверить, что ошибается, что просто запомнил плохо, ведь в яме темно, а в камере — больно. Но обмануть себя не получалось: у девочки в рубашке с чужого плеча было лицо королевы Мэб.
А еще светлые волосы, выгоревшие на макушке добела. Они обрезаны неровными прядками и на концах сохраняют исконный, чуть рыжеватый оттенок.
Запах вереска и меда, сшитый серебряной нитью.
Чересчур широкие, многажды латаные штаны, которые держатся на старом ремне. Пряжка еще тугая. Сапоги по колено. Голенища широкие, а ноги — тонкие, болтаются, что карандаш в стакане. И сумка норовит съехать с узкого плеча, опускается все ниже, ниже, и Эйо, раздраженно дернув плечом, подбрасывает ее. Сумка легкая, но Оден предлагал забрать, вот только…
…все разладилось.
Его рвало, выворачивало наизнанку, и безумие нашептывало, что избавиться от проблемы просто. Надо лишь убить. Сейчас. Пока девчонка не сообразила.
Она больше не нужна.
У Одена хватит сил спуститься в Долину… И разве он сам не желает отомстить? Она не королева? Допустим. Но сходство — само по себе приговор. Разве Одену не станет легче, если он убьет врага?
Ведь столько раз мечтал о том, как добирается до горла.
Сжимает руки. Давит. Душит. Ломает. Неважно, главное, что до смерти. И все будет именно так, как он себе представлял. Медленно и с наслаждением. А потом кошмары уйдут. Они уже ушли, потому что Оден избавился от метки. Осталось убрать это живое напоминание о королеве, и Оден будет совершенно свободен.
Разве не замечательно?
Нет.
Тогда у него получилось справиться с собой, но и только. Объяснить не сумел. Стоило открыть рот, как тот наполнялся тягучей слюной и желудок каменел.
Эйо ушла.
А он смог дышать. На четвереньках добравшись до родника, умылся кое-как. Вода еще не давалась в руки, уходила, обиженная, чтобы выбраться чуть дальше, плеснуть в лицо холодом, словно пощечиной. Игры закончились.
В тот день он забрался дальше, чем обычно, благо подвернулся свежий след косули. И сама она, беспечная, любопытная, верно, не видевшая прежде существ, подобных Одену, позволила подобраться близко. Жаль, не было копья.
Но и камень при определенной сноровке — оружие.
Косуля, сбитая наземь, подняться не успела. Клинок вспорол ей горло, и Оден, склонившись к ране, пил горячую солоноватую кровь. Вкус ее был привычно отвратителен, но польза — несомненна.
Силы пригодятся.
Сердце было жестким. Печень знакомо горчила. И когда ком тошноты подкатил к горлу, Оден стиснул зубы: хватит. В конце концов он не щенок, чтобы не справиться с собственным телом.
И то сдалось, приняв еду.
Но не Эйо.
Эйо не исчезла, как того Оден опасался. Перенесла вещи, вытряхнула на плащ содержимое сумки и с задумчивым видом перебирала сухие стебельки трав.
— Ты? — Она растерла серо-зеленый лист и обернулась.
Зачем она обернулась?
Если со спины… если лица не видеть… если бы вообще не видеть…
Кажется, Эйо поняла, пожала плечами и вернулась к бессмысленному занятию. Оден сам раскладывал костер и жарил мясо, вместо соли посыпая пеплом. А лист лопуха — чем не блюдо.
Подходил осторожно, боясь не столько ее, сколько себя.
Поставил еду на землю.
Коснулся плеча.
И отпрянул прежде, чем она обернулась вновь.
— Знаешь, — Эйо заговорила под вечер, наверное, надоело в сотый раз вещи перекладывать, — мне кажется, нам лучше разойтись.
— Нет.
— Я покажу, как спуститься в Долину. И дальше ты справишься.
— А ты?
Сложно разговаривать, сидя к кому-то спиной. А дым костерка мешается с таким родным запахом, который манит подойти ближе.
— И я справлюсь.
— Время… — Оден не собирался ее отпускать, во всяком случае, пока не убедится, что она в безопасности. — Дай мне время. Пожалуйста.
Четыре дня. И четыре ночи. Спать она устраивается отдельно, закручивается по самую макушку в старый плащ, тот самый, из деревни, и засыпает почти мгновенно.
Беспечный родничок.
Без нее плохо. И Оден подбирается настолько близко, насколько это возможно. Не потревожив сон, он ложится рядом и закрывает глаза. В темноте все по-прежнему.
А рассветы он начинает ненавидеть.
Страх причинить ей вред заставляет просыпаться за миг до того, как небо начинает светлеть. Уходит, перекинув второй, нагретый за ночь плащ. В предгорьях прохладно, и Эйо под утро сворачивается калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла.
Она все понимает, но ни о чем не спрашивает.
Просыпается.
Складывает вещи. Идет. И терпит присутствие Одена рядом. Сегодня Эйо подобралась к Долине.
— Дорога там. — Она остановилась на краю холма и уперлась руками в колени. Сумка соскользнула. Ветерок взъерошил светлые волосы, обнажая полоску загоревшей кожи на шее. — Сегодня спустимся, а завтра уже и до деревни доберемся. Здесь много деревень.
Эйо не говорит о том, что будет дальше.
Долина. Патруль, который в подобном месте просто-таки обязан быть.
Возвращение.
Дом.
Этой ночью подойти незаметно не получается.
— Перестань, пожалуйста. — Она поднимает край плаща, словно стену матерчатую возводит между собой и Оденом. — Я тебя не понимаю.
Оден сам себя не понимает.
Но все равно ложится рядом и, раз уж Эйо не спит, обнимает ее. В складках плаща легко найти руку, и Оден помнит ее распрекрасно — узкую ладошку и каждый палец. Мизинец чуть кривоват, а на большом — ноготь ребристый, неровный, почти как те, которые у него отросли. Тоже сорвала где-то?
