— У вас могут оказаться разные представления о том, что есть вред.
Она взмахнула руками, уже не руками — крыльями, с которых осыпались обсидиановые перья. Они полетели в лицо, целя в глаза, и Оден едва успел прикрыться руками.
Проснулся.
На рассвете, который научился ощущать так же, как ощущал закат или полдень. Эйо спала. Забралась под руку, прижалась к груди и еще вцепилась, точно боясь, что он вдруг встанет и уйдет.
Вереск. Мед.
И капля серебра.
Оден провел пальцем по тыльной стороне ее ладошки. Шершавая занозистая кожа, наверняка смуглая, потому что Эйо некогда думать о том, как уберечься от загара, от царапин и мелких ежедневных ран. И она уже отвыкла от той, прежней жизни, какой бы она ни была.
Ей нужен дом, надежный и каменный.
И сад — альва не сможет долго прожить взаперти.
Безопасность. Спокойствие. Защита.
В деревню она уедет, как же…
Оден, коснувшись теплого носа, сказал:
— Доброе утро, радость моя.
Ему хотелось бы увидеть, как она просыпается. Потягивается — это да, не понимая, насколько дразнит его. Зевает. Морщит этот самый нос, обгоревший на солнце и шелушащийся. Ресницы слипшиеся… темные? Светлые? Какого цвета ее глаза?
Сама она какова?
— Доброе утро, — ворчит… сонный вереск, пьяный мед. — Туман…
Прощальный подарок королевы?
— Не люблю туманы.
Оден знает. И еще ей не по вкусу ранние пробуждения. И лес после дождя, когда любое прикосновение вызывает водопад. И открытые пространства — она чувствует себя незащищенной.
Наверняка есть множество других вещей, которые она не любит.
Или любит, как сливки.
Придется ли ей по вкусу мороженое? Оден надеялся, что та лавка, в которой уже три сотни лет делали королевский пломбир, пережила войну. И рецепт, передававшийся из поколения в поколение, сохранен. А шоколад? Какой ей нравится? Исконный, горький, который принято пить, добавляя каплю коньяка… или новомодный, вареный с молоком и орехами?
В городе сотня мест, которые Оден хотел бы ей показать, но… какие из тех дверей он действительно сумеет для нее открыть?
— Какой-то на редкость мерзостный туман. — Эйо зевнула.
Именно. От него и мысли дурные, путаные.
И тошнит по-прежнему.
Лосиную Гриву он почуял издали: ветер донес аромат цветущего вереска. И сосновой живицы, что плавилась на солнце. Песка. Камней. Воды, пробиравшейся сквозь толщу гранита.
Звенел в поднебесье жаворонок.
Оден понял, что теряет разум. От тягучего, густого воздуха, от жара, запахов, самого этого места, которого он даже не видел.
Родник плеснул в лицо ледяными брызгами и спрятался под камни, чтобы выбраться чуть дальше и снова, подарив один-единственный глоток воды, уйти.
Он играл, дразнил, но, сдавшись, напоил-таки допьяна. Зубы заломило от холода.
— Догоняй! — За волосы дернули и отпустили.
Вода смеялась.
Вился след, вереск по вереску. Рядом. И чуть дальше.
Всегда на расстоянии вытянутой руки.
— Не поймаешь…
Она сама хохочет, Эйо, радость… его радость.
Не спрячется. Не уйдет.
Дикий хмель бродит в крови, как когда-то очень давно, когда Оден был свободен от долга, короля, войны… этот хмель заставляет забыть обо всем.
Оден, оставив погоню, падает на спину. Земля мягкая, и стебли вереска касаются щек, шеи, рук. Царапают и ласкают, делятся своим ароматом.
— Что ты делаешь, собака дурная? — Эйо подходит слишком близко и тоже оказывается на земле.
Теперь не уйдет. Она и не хочет, тянется сама, ловит губами губы. Смеется.
— Что ты со мной сотворила?
— Это не я, — шепчет, трется щекой о щеку, — это место такое… живое… Ты слышишь?
Нельзя не услышать.
И место, и ее саму. Сердце колотится быстро, нервно. И замирает на долю мгновения, стоит коснуться горячей оголенной кожи. Отпустить.
Поймать.
И удержать в руках. Больше нет места — только Эйо.
— Радость моя…
Она не ускользает, тянется навстречу. Неловкие прикосновения, через робость и страх. Нежность, которая только подхлестывает. И запах, изменяющийся, тяжелый, выдающий ее возбуждение.
Не спешить не выходит: иначе Оден сойдет с ума.
Он уже… но какая разница?
Все же Эйо в последний момент попыталась его оттолкнуть, уперлась ладошками в плечо, вытянулась струной… поздно.
И от обиды, неловкости, боли впилась в шею.
— Все уже, все… сейчас пройдет.
Она судорожно выдохнула и разжала зубы. На поцелуй ответила, но вряд ли услышала хоть слово.
Эйо перестала существовать, но появился источник чистой первозданной силы. Она вливалась бурлящим живым потоком, и Оден пил, глотал, захлебываясь почти и в то же время страшась упустить хоть каплю.
Сладкая.
Горькая.
Ледяная, как родниковая вода. И обжигающая до того, что он сам того и гляди вспыхнет. Подобная сила жила в открытых ранах Каменного лога, в его огне, в мучительном жаре, переплавлявшем каждого. Она оставалась в теле клеймом и даром.
А нынешняя, накрыв первой волной, схлынула.
— Эйо…
Она дышала. Во всяком случае дышала.
— Эйо, очнись…
Дыхание было глубоким и спокойным. Сердце билось ровно. Только вот тело ее стало легким, тряпичным, и отзываться Эйо не желала.
Оден звал. Тормошил.
И добился только того, что Эйо вздохнула, обняла его и пробормотала сонно:
— Отстань. Я больше не хочу. Я устала.
Королева Мэб явилась ночью. Она шла, касаясь вереска, и лиловые цветы осыпались под ноги.
— Ты все-таки решился, — сказала она. — И убивать не стал… добрый?
— Что с ней?
— Спит. Устала. Думаешь, легко удержать в себе целый мир? — Королева собрала сухой вереск и протянула: — Возьми.
— Зачем?
— На память.
Вереск падал на ладонь и рассыпался прахом.
— Видишь, какая ненадежная у тебя память…
— Пока не жаловался.
— Пока, — спокойно согласилась королева. — Отпусти ее. Не прикасайся больше. Не привязывай. Ей будет больно, но эту боль можно вынести. Более того, она забудется очень и очень быстро.
— А если нет?
Мертвый вереск ничего не весил, и ветер сдувал его с ладони, высеивая по пустым склонам гор. На вопрос королева не ответила.
— Я пришла попрощаться.
— Насовсем?
— Теперь это зависит только от тебя. Но если вдруг понадобится моя помощь, то цену ты знаешь. Позови — откликнусь… Оден, не думай, что Стальной Король чем-то лучше меня.
Оден не думал.
В этом его сне больше не было место ни для королевы, ни для короля. Но сон рассыпался. Он был непрочным, зыбким и ненастоящим. Очнувшись, Оден четко ощутил запах сухого вереска. Впрочем, это солнце выжаривало склоны докрасна. Туманы ни при чем.
Я была небом. И жаворонком.
Ястребом над гнездом.
И старой гадюкой, что грелась на камне.
Семейством мышей. Пауком. Паутиной. Мухой, прилипшей к ловчим нитям. И пчелой, что собирала вересковый нектар. Я была самим вереском, каждым стеблем его. Тонкими корнями и землей, в которую они уходили. Водой…
Сотней родников и звонкими жилами, запертыми в камне. Камнем тоже, но совсем немного.
Я была.
Всем и сразу.
А еще собой, сложенной из разноцветных кусочков места и мира. Им было тесно во мне, а мне хотелось поделиться. С кем?
Не знаю.
Не помню. Разве это имеет значение?
Я отдавала силу, а ее не становилось меньше. И я устала быть всем миром сразу, поэтому уснула. А потом проснулась и поняла, что я — это снова я.
У меня имя есть.
Эйо. Радость.
Память возвращалась как-то странно, отрывками… я помнила Лосиную Гриву, которая показалась издали: узкий хребет, словно и вправду принадлежавший огромному окаменевшему зверю. И седину рассвета, облака, что сползали по гранитным бокам его. Лиловую дымку.
Солнце, которое медленно двигалось, вычерчивая время.
Страх еще помню. И желание отступить, которому я почти поддалась, уговорив себя, что свернуть можно прямо в Долину, а там уже как-нибудь…
Помню первый родник, подвернувшийся под ноги, точно он сам искал встречи, и горьковатую ледяную воду. Перезвон ключей, который становился громче и громче. Зов, не тот, что в грозу, иной, более мягкий, обволакивающий.
Земля меня слышала.
А я слышала ее… и не только я.
Но что дальше? Кажется, я бежала… или не только я? Вереск цвел, и запах был настолько сильным, словно не вереск это — дурман. Оден ошалело крутился на месте, пока не упал. Смеялся… и я смеялась. А потом я стала небом. И жаворонком.
Странно как…
Мне представлялось, что запомнить я должна была бы немного другое.
Открыв глаза, я убедилась, что небо существует само по себе, безотносительно меня. И земля. И вереск. И весь остальной мир.
— Эйо? — Оден был рядом.
Теплый какой… уютный. Это хорошо, а то вдруг ночь наступила и пятки мерзнут. А рукам, наоборот, горячо.
— Я. — Я зевнула и потерлась об него носом. — Уже ночь?
— Ты заснула.
Да? Этого я тоже не помню. И обидно как-то…
— Я испугался. — Он подтянул меня ближе.
И все-таки горячо не только рукам. Жар рождался внутри, не под сердцем, а в животе, словно я проглотила уголь… или нет, не уголь, по ощущениям похоже на клубок солнечных змей. Змеи ворочались. И горячий яд их растекался по крови, только пяткам не доставалось тепла.
— Звал, а ты просыпаться не хотела.
— Долго?
Я выдыхаю пламя, но Одена оно не обжигает. Кажется, он вовсе не замечает огня. И если прижаться к нему, то становится легче.
— Сутки. Больше. Так должно быть?
— Не знаю. — Но знаю, что вот-вот, кажется, полыхну. — Я вообще мало что помню…
Белые змейки силы переползают с ладони на Одена. Они рассыпаются искрами, а те уходят под кожу. Так не должно быть… Сутки прошли, а я все еще слышу землю, и она щедро делится силой, которой слишком много для меня одной.
— А… — Мне почему-то неудобно спрашивать. — У тебя получилось?
— Кажется.
— Можно посмотреть?
Голова немного кружится, как бывает на взгорье, где сам воздух пьянит. Оден поворачивается спиной, и я касаюсь осторожно, сдерживая силу.
Это больно.
Кожа под пальцами гладкая, ни ран, ни даже шрамов, ничего не осталось. И я, не способная удержаться, целую спину. Выпирают крупные позвонки. И массивные треугольники лопаток. Мышцы твердые. Тяжелое плечо с резко обрисованным суставом, который я изучаю как-то очень уж пристально.
Завтра мне будет стыдно.
Наверное.
— Эйо, ты что творишь?
Самой бы понять, но мне, во всяком случае, нравится. И я позволяю себя поймать.
— Девочка, слишком рано. Тебе будет больно.
— Мне уже больно.
Я не справлюсь одна. А если вдвоем… и это не я, это место виновато. В нем слишком много жизни, которую мне не удержать. Щедрое.
— Родничок, — шепчет Оден.
Источник.
Но какая разница? Никакой.
Почему-то очень страшно все снова забыть, и я заставляю себя запоминать. Его прикосновения, и мягкие, и требовательные. Пальцы, которые медленно скользят по шее, по груди, задерживаясь на животе. Жар внутри, поддавшись ласке, стихает. Капли пота на коже.
И вкус ее.
Действительно вкус камней, которые остались на берегу моря, где-то очень далеко, в моем детстве. Губы сухие. А от прикосновения к ногам щекотно.
Самую малость.
Боли нет. И у меня получается остаться собой. Но потом я все равно засыпаю, странно-счастливая. Оден рядом. Теперь я слышу его во сне, и так правильно. Почему? Не знаю. Просто правильно.
Счастье не исчезает за ночь.
Только пить охота, и я собираю капли росы, оседлавшие сухие стебли вереска. А Оден приносит флягу, но с вереска вода вкуснее.
— Мне казалось, что я сразу видеть начну. — Оден садится и протягивает сухарь, черствый, но вкусный до безумия. Оказывается, я зверски голодна.
— Ты не видишь?
— Солнце. Оно яркое, только размытое очень. И светлое вокруг — это небо?
Светлое, прозрачное, и последняя звезда еще висит над горизонтом, грозясь истаять.
— Забыл, как небо выглядит.
Если зрение начинает восстанавливаться, то это хорошо… наверное.
— Вчера было совсем тускло. Сегодня ярче.
А завтра?
Или послезавтра? Когда он настолько восстановится, чтобы видеть не только размытые цветные пятна? И что станет со мной?
— Оден, ты помнишь, что я…
— Альва? Помню. — Он стягивает плащ и ложится рядом.
Сорвав травинку, начинает рисовать на коже узоры. И мне щекотно.
Поначалу.
— Как помню твой запах… и вкус тоже… и то, что у тебя здесь ямочки.
На ягодицах? Я пытаюсь вывернуться и рассмотреть, только не получается. Оден все выдумал.
— И под коленкой. — Он не собирается оставлять меня в покое. — Здесь кожа очень чувствительная… — Сухой стебелек касается нежно. — Как на запястьях… или вот здесь…
Клубок солнечных змей в моем животе рассыпается, и сила тянется навстречу тому, кто готов ее принять. И я уже не боюсь сгореть, просто… мне нужно поделиться.
Сами по себе родники умирают.
Мы остались на Лосиной Гриве еще на восемь дней, совершенно безумных, когда каждый похож и не похож на другие. И я почти разучилась видеть время. Почти поверила, что так будет всегда. Ну или еще очень и очень долго…
Все-таки наивность неискоренима.
Я проснулась от взгляда, внимательного и весьма недоброго. Оден был рядом. Он сидел, упираясь кулаками в землю, выгнув плечи и опустив голову. И выражение лица такое, словно раздумывает, сейчас меня убить или немного попозже.
— Оден, я…
Он зарычал.
А потом его вырвало.
И да, больно быть наивной дурой.
Волчьи игры
Стальной Король перекатывал в руке речные камушки, круглые, вылизанные водой до блеска, но было бы глупо полагать, будто его величество и вправду увлечен этим занятием столь сильно, сколь желает показать.
Завершив доклад, Виттар замолчал.
— Аномалия, значит…
— Возможно, что пустышка.
Крайт — мальчик талантливый, но и он ошибки совершает.
— Возможно, — согласился король, разглядывая пальцы. — На Перевале режим ограниченного доступа. Вот пусть и остается… а данные передай разведке, глядишь, и спасибо скажут.
В этом Виттар крепко сомневался. Королевскую разведку он недолюбливал. Впрочем, нелюбовь эта была сдержанной, устоявшейся и не мешавшей взаимопониманию.
— От нашей дорогой сестры, — лицо короля исказила болезненная гримаса, — всего можно ожидать… пусть присмотрятся. Аккуратно.
— Я подумал, что…
Вариант был совершенно безумным, но в то же время логичным.
— Понимаю. Возможно. Но это ничего не меняет, Виттар. Пусть присмотрятся, — с нажимом произнес король. — Очень аккуратно. Если Оден до сих пор жив, то пара дней изоляции ему точно не повредит.
Она взмахнула руками, уже не руками — крыльями, с которых осыпались обсидиановые перья. Они полетели в лицо, целя в глаза, и Оден едва успел прикрыться руками.
Проснулся.
На рассвете, который научился ощущать так же, как ощущал закат или полдень. Эйо спала. Забралась под руку, прижалась к груди и еще вцепилась, точно боясь, что он вдруг встанет и уйдет.
Вереск. Мед.
И капля серебра.
Оден провел пальцем по тыльной стороне ее ладошки. Шершавая занозистая кожа, наверняка смуглая, потому что Эйо некогда думать о том, как уберечься от загара, от царапин и мелких ежедневных ран. И она уже отвыкла от той, прежней жизни, какой бы она ни была.
Ей нужен дом, надежный и каменный.
И сад — альва не сможет долго прожить взаперти.
Безопасность. Спокойствие. Защита.
В деревню она уедет, как же…
Оден, коснувшись теплого носа, сказал:
— Доброе утро, радость моя.
Ему хотелось бы увидеть, как она просыпается. Потягивается — это да, не понимая, насколько дразнит его. Зевает. Морщит этот самый нос, обгоревший на солнце и шелушащийся. Ресницы слипшиеся… темные? Светлые? Какого цвета ее глаза?
Сама она какова?
— Доброе утро, — ворчит… сонный вереск, пьяный мед. — Туман…
Прощальный подарок королевы?
— Не люблю туманы.
Оден знает. И еще ей не по вкусу ранние пробуждения. И лес после дождя, когда любое прикосновение вызывает водопад. И открытые пространства — она чувствует себя незащищенной.
Наверняка есть множество других вещей, которые она не любит.
Или любит, как сливки.
Придется ли ей по вкусу мороженое? Оден надеялся, что та лавка, в которой уже три сотни лет делали королевский пломбир, пережила войну. И рецепт, передававшийся из поколения в поколение, сохранен. А шоколад? Какой ей нравится? Исконный, горький, который принято пить, добавляя каплю коньяка… или новомодный, вареный с молоком и орехами?
В городе сотня мест, которые Оден хотел бы ей показать, но… какие из тех дверей он действительно сумеет для нее открыть?
— Какой-то на редкость мерзостный туман. — Эйо зевнула.
Именно. От него и мысли дурные, путаные.
И тошнит по-прежнему.
Лосиную Гриву он почуял издали: ветер донес аромат цветущего вереска. И сосновой живицы, что плавилась на солнце. Песка. Камней. Воды, пробиравшейся сквозь толщу гранита.
Звенел в поднебесье жаворонок.
Оден понял, что теряет разум. От тягучего, густого воздуха, от жара, запахов, самого этого места, которого он даже не видел.
Родник плеснул в лицо ледяными брызгами и спрятался под камни, чтобы выбраться чуть дальше и снова, подарив один-единственный глоток воды, уйти.
Он играл, дразнил, но, сдавшись, напоил-таки допьяна. Зубы заломило от холода.
— Догоняй! — За волосы дернули и отпустили.
Вода смеялась.
Вился след, вереск по вереску. Рядом. И чуть дальше.
Всегда на расстоянии вытянутой руки.
— Не поймаешь…
Она сама хохочет, Эйо, радость… его радость.
Не спрячется. Не уйдет.
Дикий хмель бродит в крови, как когда-то очень давно, когда Оден был свободен от долга, короля, войны… этот хмель заставляет забыть обо всем.
Оден, оставив погоню, падает на спину. Земля мягкая, и стебли вереска касаются щек, шеи, рук. Царапают и ласкают, делятся своим ароматом.
— Что ты делаешь, собака дурная? — Эйо подходит слишком близко и тоже оказывается на земле.
Теперь не уйдет. Она и не хочет, тянется сама, ловит губами губы. Смеется.
— Что ты со мной сотворила?
— Это не я, — шепчет, трется щекой о щеку, — это место такое… живое… Ты слышишь?
Нельзя не услышать.
И место, и ее саму. Сердце колотится быстро, нервно. И замирает на долю мгновения, стоит коснуться горячей оголенной кожи. Отпустить.
Поймать.
И удержать в руках. Больше нет места — только Эйо.
— Радость моя…
Она не ускользает, тянется навстречу. Неловкие прикосновения, через робость и страх. Нежность, которая только подхлестывает. И запах, изменяющийся, тяжелый, выдающий ее возбуждение.
Не спешить не выходит: иначе Оден сойдет с ума.
Он уже… но какая разница?
Все же Эйо в последний момент попыталась его оттолкнуть, уперлась ладошками в плечо, вытянулась струной… поздно.
И от обиды, неловкости, боли впилась в шею.
— Все уже, все… сейчас пройдет.
Она судорожно выдохнула и разжала зубы. На поцелуй ответила, но вряд ли услышала хоть слово.
Эйо перестала существовать, но появился источник чистой первозданной силы. Она вливалась бурлящим живым потоком, и Оден пил, глотал, захлебываясь почти и в то же время страшась упустить хоть каплю.
Сладкая.
Горькая.
Ледяная, как родниковая вода. И обжигающая до того, что он сам того и гляди вспыхнет. Подобная сила жила в открытых ранах Каменного лога, в его огне, в мучительном жаре, переплавлявшем каждого. Она оставалась в теле клеймом и даром.
А нынешняя, накрыв первой волной, схлынула.
— Эйо…
Она дышала. Во всяком случае дышала.
— Эйо, очнись…
Дыхание было глубоким и спокойным. Сердце билось ровно. Только вот тело ее стало легким, тряпичным, и отзываться Эйо не желала.
Оден звал. Тормошил.
И добился только того, что Эйо вздохнула, обняла его и пробормотала сонно:
— Отстань. Я больше не хочу. Я устала.
Королева Мэб явилась ночью. Она шла, касаясь вереска, и лиловые цветы осыпались под ноги.
— Ты все-таки решился, — сказала она. — И убивать не стал… добрый?
— Что с ней?
— Спит. Устала. Думаешь, легко удержать в себе целый мир? — Королева собрала сухой вереск и протянула: — Возьми.
— Зачем?
— На память.
Вереск падал на ладонь и рассыпался прахом.
— Видишь, какая ненадежная у тебя память…
— Пока не жаловался.
— Пока, — спокойно согласилась королева. — Отпусти ее. Не прикасайся больше. Не привязывай. Ей будет больно, но эту боль можно вынести. Более того, она забудется очень и очень быстро.
— А если нет?
Мертвый вереск ничего не весил, и ветер сдувал его с ладони, высеивая по пустым склонам гор. На вопрос королева не ответила.
— Я пришла попрощаться.
— Насовсем?
— Теперь это зависит только от тебя. Но если вдруг понадобится моя помощь, то цену ты знаешь. Позови — откликнусь… Оден, не думай, что Стальной Король чем-то лучше меня.
Оден не думал.
В этом его сне больше не было место ни для королевы, ни для короля. Но сон рассыпался. Он был непрочным, зыбким и ненастоящим. Очнувшись, Оден четко ощутил запах сухого вереска. Впрочем, это солнце выжаривало склоны докрасна. Туманы ни при чем.
Я была небом. И жаворонком.
Ястребом над гнездом.
И старой гадюкой, что грелась на камне.
Семейством мышей. Пауком. Паутиной. Мухой, прилипшей к ловчим нитям. И пчелой, что собирала вересковый нектар. Я была самим вереском, каждым стеблем его. Тонкими корнями и землей, в которую они уходили. Водой…
Сотней родников и звонкими жилами, запертыми в камне. Камнем тоже, но совсем немного.
Я была.
Всем и сразу.
А еще собой, сложенной из разноцветных кусочков места и мира. Им было тесно во мне, а мне хотелось поделиться. С кем?
Не знаю.
Не помню. Разве это имеет значение?
Я отдавала силу, а ее не становилось меньше. И я устала быть всем миром сразу, поэтому уснула. А потом проснулась и поняла, что я — это снова я.
У меня имя есть.
Эйо. Радость.
Память возвращалась как-то странно, отрывками… я помнила Лосиную Гриву, которая показалась издали: узкий хребет, словно и вправду принадлежавший огромному окаменевшему зверю. И седину рассвета, облака, что сползали по гранитным бокам его. Лиловую дымку.
Солнце, которое медленно двигалось, вычерчивая время.
Страх еще помню. И желание отступить, которому я почти поддалась, уговорив себя, что свернуть можно прямо в Долину, а там уже как-нибудь…
Помню первый родник, подвернувшийся под ноги, точно он сам искал встречи, и горьковатую ледяную воду. Перезвон ключей, который становился громче и громче. Зов, не тот, что в грозу, иной, более мягкий, обволакивающий.
Земля меня слышала.
А я слышала ее… и не только я.
Но что дальше? Кажется, я бежала… или не только я? Вереск цвел, и запах был настолько сильным, словно не вереск это — дурман. Оден ошалело крутился на месте, пока не упал. Смеялся… и я смеялась. А потом я стала небом. И жаворонком.
Странно как…
Мне представлялось, что запомнить я должна была бы немного другое.
Открыв глаза, я убедилась, что небо существует само по себе, безотносительно меня. И земля. И вереск. И весь остальной мир.
— Эйо? — Оден был рядом.
Теплый какой… уютный. Это хорошо, а то вдруг ночь наступила и пятки мерзнут. А рукам, наоборот, горячо.
— Я. — Я зевнула и потерлась об него носом. — Уже ночь?
— Ты заснула.
Да? Этого я тоже не помню. И обидно как-то…
— Я испугался. — Он подтянул меня ближе.
И все-таки горячо не только рукам. Жар рождался внутри, не под сердцем, а в животе, словно я проглотила уголь… или нет, не уголь, по ощущениям похоже на клубок солнечных змей. Змеи ворочались. И горячий яд их растекался по крови, только пяткам не доставалось тепла.
— Звал, а ты просыпаться не хотела.
— Долго?
Я выдыхаю пламя, но Одена оно не обжигает. Кажется, он вовсе не замечает огня. И если прижаться к нему, то становится легче.
— Сутки. Больше. Так должно быть?
— Не знаю. — Но знаю, что вот-вот, кажется, полыхну. — Я вообще мало что помню…
Белые змейки силы переползают с ладони на Одена. Они рассыпаются искрами, а те уходят под кожу. Так не должно быть… Сутки прошли, а я все еще слышу землю, и она щедро делится силой, которой слишком много для меня одной.
— А… — Мне почему-то неудобно спрашивать. — У тебя получилось?
— Кажется.
— Можно посмотреть?
Голова немного кружится, как бывает на взгорье, где сам воздух пьянит. Оден поворачивается спиной, и я касаюсь осторожно, сдерживая силу.
Это больно.
Кожа под пальцами гладкая, ни ран, ни даже шрамов, ничего не осталось. И я, не способная удержаться, целую спину. Выпирают крупные позвонки. И массивные треугольники лопаток. Мышцы твердые. Тяжелое плечо с резко обрисованным суставом, который я изучаю как-то очень уж пристально.
Завтра мне будет стыдно.
Наверное.
— Эйо, ты что творишь?
Самой бы понять, но мне, во всяком случае, нравится. И я позволяю себя поймать.
— Девочка, слишком рано. Тебе будет больно.
— Мне уже больно.
Я не справлюсь одна. А если вдвоем… и это не я, это место виновато. В нем слишком много жизни, которую мне не удержать. Щедрое.
— Родничок, — шепчет Оден.
Источник.
Но какая разница? Никакой.
Почему-то очень страшно все снова забыть, и я заставляю себя запоминать. Его прикосновения, и мягкие, и требовательные. Пальцы, которые медленно скользят по шее, по груди, задерживаясь на животе. Жар внутри, поддавшись ласке, стихает. Капли пота на коже.
И вкус ее.
Действительно вкус камней, которые остались на берегу моря, где-то очень далеко, в моем детстве. Губы сухие. А от прикосновения к ногам щекотно.
Самую малость.
Боли нет. И у меня получается остаться собой. Но потом я все равно засыпаю, странно-счастливая. Оден рядом. Теперь я слышу его во сне, и так правильно. Почему? Не знаю. Просто правильно.
Счастье не исчезает за ночь.
Только пить охота, и я собираю капли росы, оседлавшие сухие стебли вереска. А Оден приносит флягу, но с вереска вода вкуснее.
— Мне казалось, что я сразу видеть начну. — Оден садится и протягивает сухарь, черствый, но вкусный до безумия. Оказывается, я зверски голодна.
— Ты не видишь?
— Солнце. Оно яркое, только размытое очень. И светлое вокруг — это небо?
Светлое, прозрачное, и последняя звезда еще висит над горизонтом, грозясь истаять.
— Забыл, как небо выглядит.
Если зрение начинает восстанавливаться, то это хорошо… наверное.
— Вчера было совсем тускло. Сегодня ярче.
А завтра?
Или послезавтра? Когда он настолько восстановится, чтобы видеть не только размытые цветные пятна? И что станет со мной?
— Оден, ты помнишь, что я…
— Альва? Помню. — Он стягивает плащ и ложится рядом.
Сорвав травинку, начинает рисовать на коже узоры. И мне щекотно.
Поначалу.
— Как помню твой запах… и вкус тоже… и то, что у тебя здесь ямочки.
На ягодицах? Я пытаюсь вывернуться и рассмотреть, только не получается. Оден все выдумал.
— И под коленкой. — Он не собирается оставлять меня в покое. — Здесь кожа очень чувствительная… — Сухой стебелек касается нежно. — Как на запястьях… или вот здесь…
Клубок солнечных змей в моем животе рассыпается, и сила тянется навстречу тому, кто готов ее принять. И я уже не боюсь сгореть, просто… мне нужно поделиться.
Сами по себе родники умирают.
Мы остались на Лосиной Гриве еще на восемь дней, совершенно безумных, когда каждый похож и не похож на другие. И я почти разучилась видеть время. Почти поверила, что так будет всегда. Ну или еще очень и очень долго…
Все-таки наивность неискоренима.
Я проснулась от взгляда, внимательного и весьма недоброго. Оден был рядом. Он сидел, упираясь кулаками в землю, выгнув плечи и опустив голову. И выражение лица такое, словно раздумывает, сейчас меня убить или немного попозже.
— Оден, я…
Он зарычал.
А потом его вырвало.
И да, больно быть наивной дурой.
Глава 25
Волчьи игры
Стальной Король перекатывал в руке речные камушки, круглые, вылизанные водой до блеска, но было бы глупо полагать, будто его величество и вправду увлечен этим занятием столь сильно, сколь желает показать.
Завершив доклад, Виттар замолчал.
— Аномалия, значит…
— Возможно, что пустышка.
Крайт — мальчик талантливый, но и он ошибки совершает.
— Возможно, — согласился король, разглядывая пальцы. — На Перевале режим ограниченного доступа. Вот пусть и остается… а данные передай разведке, глядишь, и спасибо скажут.
В этом Виттар крепко сомневался. Королевскую разведку он недолюбливал. Впрочем, нелюбовь эта была сдержанной, устоявшейся и не мешавшей взаимопониманию.
— От нашей дорогой сестры, — лицо короля исказила болезненная гримаса, — всего можно ожидать… пусть присмотрятся. Аккуратно.
— Я подумал, что…
Вариант был совершенно безумным, но в то же время логичным.
— Понимаю. Возможно. Но это ничего не меняет, Виттар. Пусть присмотрятся, — с нажимом произнес король. — Очень аккуратно. Если Оден до сих пор жив, то пара дней изоляции ему точно не повредит.
