Были жены, которым надоели замужество и скука, вдовы, уставшие нести вечный траур в ожидании нового приговора райгрэ, и порой — почтеннейшие матери семейств, еще не старые, но уже утомленные собственной почтенностью.
Те, кто искал приключений. Впечатлений. Денег. Или помощи рода.
Так или иначе, но рядом всегда находилась женщина, которая желала бы разделить с Оденом постель, неважно, на какой срок. В Гримхольде в их числе попадались и альвы, но их Оден старательно избегал, не из брезгливости, но уж больно хрупкими они казались.
Одинаковыми.
Узкие лица с неестественно тонкими чертами, но непременно длинноносые. Глаза всех оттенков зеленого. Пухлые губы. Фигуры, лишенные всякой женственности.
Вправду ивовые прутья, одинаково гладкие и ровные со всех сторон.
У Одена вызывали отторжение и запах, и вид, и движения, плавные, текучие какие-то, словно сам воздух, окружавший альвинов, был иным, медвяно-плотным.
А вот к Эйо его влекло, и отнюдь не как к потенциальному источнику.
Воздержание сказывалось?
Вероятно. Последней его женщиной была вдова-полукровка. Невысокая и кряжистая, она обладала спокойным норовом, была молчалива и покорна. Оден не помнил ее лица, но помнил пышную грудь с синими веточками сосудов, мягкие складочки на боках и уютную округлость бедер.
Ему в принципе нравились такие женщины, было в них что-то успокаивающее.
А может, прав Виттар, говоря, что в каждой Оден видел ту первую, которая появилась в старом поместье с легкой отцовской руки.
В ней не было ни юности, ни особой красоты, но присутствовала некая тяжеловесная дородность, сперва показавшаяся отвратительной.
— Не нравлюсь? — Она ходила медленно, степенно, и широкие юбки колыхались, обнажая белесые щиколотки. — Погоди, еще неделька — и тебе все равно будет, кого завалить.
Он тогда плохо понимал, что с ним происходит.
А другие женщины, те, на которых Оден начал засматриваться, вдруг исчезли. Да и вовсе старый дом обезлюдел.
— Так оно безопасней. — Толстуха сама готовила и сама подавала еду, не давая себе труда озаботиться такой мелочью, как сервировка. Она и о салфетках порой забывала. — Мало ли, еще порвешь кого невзначай, потом сам жалеть станешь.
— А сама не боишься?
Ему хотелось задеть эту женщину. Напугать. Причинить ей боль. Но она рассмеялась, и голос был хриплым, прокуренным:
— Я с вашим братом обращаться умею. Да и крепкая. Выдержу.
Она не соврала.
И осталась в поместье на месяц, приучая Одена ладить с самим собой, ласковыми уговорами заставляя живое железо отступать, удовлетворяя жадное диковатое любопытство и как-то легко выдерживая весь его подростковый напор.
По прошествии месяца Оден предложил ей остаться.
— Не стоит, — ответила она, скалясь желтоватыми зубами. — Привяжешься еще, потом маяться станешь. Ни пользы в том, ни добра.
Уже потом, подыскивая кого-нибудь для Виттара, — не так-то много было тех, кто рисковал связываться с молодыми псами, пусть и за хорошую плату, — Оден надеялся встретить ту самую женщину. Не для найма, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Не получилось.
А может, и к лучшему, что не получилось.
Неуместные воспоминания. Эйо, устроившись на сгибе руки, — хорошо хоть сбегать не пытается — тоже задумалась, но, похоже, нынешние мысли ее не имели ничего общего ни с лагерем, ни с храмом. Девушка была спокойна, умиротворена и настолько расслаблена, что тянуло повторить эксперимент.
Но спешить не стоило: слишком легко все испортить.
Будет завтра.
И послезавтра.
И целая безумная уйма дней.
Оден сам не заметил, как уснул. Переход был резким, болезненным.
Жар близкого огня. Черная решетка, на которой раскаляются щипцы. Стена с желтым пятном света, прокопченная корона над факелом и знакомый протяжный скрип ворота.
Звенят натянутые до предела сухожилия, но боли нет.
— Я просто решила напомнить. — Королева Мэб восседает на ржавом троне, ощетинившемся шипами. Над головой ее раскрыл объятия железный обруч, в котором зажимали голову. Острые зубья его еще блестят от крови. — А боль… если тебе не хватает…
Она касается когтем металла, и звон возвращает чувствительность, но не голос. Оден кричит, но не произносит ни слова.
— Так лучше. Мы же не хотим никого разбудить, правильно?
Сон. Просто сон.
Изуродованный, рожденный его больным разумом, который выплескивает воспоминания. Разум заставляет тело верить в то, что пыточная вернулась.
И дыба.
Щипцы. Тиски. Ножи. Шипы и иглы.
Аист. Кевтонский крест. Кошачья лапа…
В первый раз ему казалось, что любую боль можно выдержать с честью, но его быстро избавили от иллюзий.
— Какой же ты упрямый, — вздыхает королева и взмахом руки останавливает палача.
Одену снова позволяют остаться целым. Если вдруг окажется, что палач перестарался, а бывало и такое, за дверью обнаружится доктор. Королева по-своему заботлива.
И вправду не любит игрушки терять.
— Разве это имеет значение? Реальность. Сон. Слишком зыбкая между ними граница. Сейчас для тебя боль реальна, верно? А я могу оставить тебя здесь надолго… навсегда.
— Игра… закончится.
— Сообразительный. — Она унимает боль. — Мы оба не хотим, чтобы игра закончилась вот так. Мне будет скучно. Тебе — неприятно.
— Чего ты… хочешь…
— Тебя. Признай, что принадлежишь мне.
— Нет.
Оден жмурится и стискивает зубы, хотя знает, что эту боль невозможно перетерпеть. Но королева настроена миролюбиво.
— Я просто напоминала. — Она оказывается рядом и, наклонившись, заглядывает в глаза. — Чтобы не было между нами недопонимания.
Пыточной больше нет. И подземелья.
Ямы.
Ошейника.
Вновь травяное море спешит припасть к босым ногам королевы Мэб. Мертвые лозы ее венца вдруг выпускают зеленые листья. Здесь она другая. Королева Грез и Туманов легко меняет лица, и нынешнее — детское.
Но все равно — ее.
Оден узнает это лицо из тысяч других.
— Скажи, ты ведь не собираешься ее отпускать? — Вместо трона — гамак, и босые ступни касаются длинных колосьев. — Ну… потом. — Ей идет лукавая улыбка. — Ты же к ней привязался, правда? Это так мило… И вот не надо мне говорить, что тебе женщину надо. Надо. И очень конкретную. Другим ведь ты не рассказывал о детских страхах… Кстати, дорогой, во сне действительно можно умереть. Уснуть и не проснуться.
Оден уже понял, но он слишком взрослый, чтобы бояться смерти. В мире есть вещи и похуже.
— Так ответь, ты не собираешься отпускать эту девочку?
— Не мне решать.
— А кому?
— Есть род…
— Ты так искренне доказывал, что там она лишняя… тебе ведь хочется, чтобы она оказалась там лишней, правда? — Узкие пальчики королевской ножки зажимают лиловое соцветие и тянут, обрывая мягкие нежные лепестки. — А даже если нет, то ты договоришься, верно? Вряд ли за нее будут держаться. Уступят… Сколько ты готов заплатить?
— Сколько попросят. Что попросят.
Она молчит, смотрит, склонив голову к плечу, и острые колючки терний впиваются в нежную кожу. Кровь королевы красна.
— Я о ней позабочусь.
— Благородный порыв. Только… а если она не захочет, чтобы ты о ней заботился? Что ты будешь делать тогда, Оден?
Она идет по траве, не к нему, а от него, и стебли гнутся под тяжестью королевской длани.
— Или мы оба знаем, что ее мнение не важно? Признай. Ты же привык получать то, что хочешь… и найдешь слова, чтобы успокоить совесть. Например… например, скажешь себе, что эта девочка не понимает, насколько опасно быть одной в таком ужасном мире. Она ведь слишком юна. Наивна. Она нуждается в защите. В покровителе. В ком-то, кто за нее решит, как ей правильно жить.
Туманы прячутся в сетях травы. Им нельзя верить.
— Хотя… — Королева оборачивается и прижимает палец к губам. — Мы ведь не станем заглядывать так далеко. Возможно, ты еще передумаешь. Мужчины вообще легко меняют решения.
Сон рассыпается.
Но Оден долго лежит, пытаясь понять, является ли темнота, его окружающая, остатком сна или же следствием его слепоты. Хуже нет, чем застрять между сном и явью. Спасает затекшая рука, и Оден осторожно шевелит пальцами, пытаясь разогнать кровь и не разбудить Эйо.
Королева Мэб умеет мешать ложь и правду.
Мир действительно опасен. А Эйо — слишком нежная, чтобы и дальше выживать в одиночку. Но удерживать ее силой Оден не станет.
Призраки за спиной
Райгрэ просыпался быстро и резко, вздрагивал, тем самым будил Тору, но некоторое время лежал рядом, словно давая ей возможность привыкнуть к пробуждению.
— Доброе утро. — Райгрэ всегда целовал ее в макушку, и если сперва Тора не понимала, зачем, то сейчас просто привыкла.
Утро и вправду становилось чуть более добрым.
Глядя на него, хотелось улыбаться.
Но не сегодня.
— Мне… нужно с вами поговорить. — По утрам Тора стеснялась себя.
Макэйо предпочитал спать один. И терпеть не мог растрепанных женщин, утверждая, что утренние часы лучше проводить в одиночестве. Хильда с ним соглашалась. Были ли они правы?
— Это… это важно.
— Если важно, то говори. — Райгрэ перевернулся на бок и перекинул через Тору руку. — Ты знаешь, что у тебя по утрам кончик носа белеет? А щеки, напротив, розовые… мягкие… теплые…
Ужасно.
И волосы всклокочены. И сама она, полусонная, разморенная, выглядит отнюдь не так, как должна бы. И щеки да, горят, особенно когда он прикасается к ним.
— Тот господин в театре…
— Ты его все-таки знаешь? — Райгрэ нахмурился.
Он не любит ложь, но Тора не солгала.
— Я не уверена, что это он… и что он вообще имеет отношение… и просто я подумала, что вдруг это связано, и…
Тора говорила совсем не то и не так, как должна бы. Мямлила. Заикалась. Путалась в словах. Хильда останется недовольна. Она справилась бы лучше.
— И… я действительно только однажды встречалась с высшими… это давно.
— Спокойно, найденыш. — Его пальцы перехватывают запястье девушки. — Не торопись. Тот, с кем ты встречалась, тебя обидел?
— Не меня. Не только меня.
— Но кого-то?
У Торы получилось кивнуть.
— И где встречались?
Надо рассказать. Вчера они с Хильдой репетировали эту историю, но теперь слова вдруг потерялись.
— Давно?
— Очень. Еще до войны… в Каменном логе.
Мама говорила, что бояться не стоит, что, к сожалению ли, к счастью ли, но кровь Ртути не столь сильна. И Тора, конечно, услышит зов, но сумеет с ним справиться.
— Не лезь в низину. — В те дни она почти ни на шаг не отходила от дочери. Видимо, несмотря на собственные уверения, все же страшилась, что случится непоправимое, — рудные жилы заберут Тору. — Иди по краю.
Это же и отец повторил.
— Пусть высшие в огне купаются, — добавил он, — а нам и малого довольно…
Разумеется, Тора боялась. И чем ближе подходил назначенный срок, тем сильнее становился страх. Она сбегала на кухню, садилась около огромной печи и смотрела в разверстое жерло, приучая себя не бояться пламени. Ведь кухарка-то не боится, ловко подбрасывает дрова, ковыряется железной кочергой, разбивая черные обгорелые поленья, и заставляет огонь служить.
И Каменный лог виделся Торе этакой огромной печью. Только выпекались в ней отнюдь не пироги.
А на самом деле… на самом деле Каменный лог ни на что не похож.
Нет ни стен, ни решеток, ни заборов. Нет ворот, которые отрезали бы путь к отступлению. Но есть Привратник. Про него поговаривали, будто бы он вечен и проклят, обречен до скончания времен сидеть у черной змеи разлома — единственного разлома в обсидиановом кольце скал. Зачем Привратник нужен, Тора не поняла. Он просто был, как были дрожащий от нестерпимого жара воздух и сухая растрескавшаяся земля.
Первый же вдох лишил обоняния: нос и рот забило мелкой пылью.
— Это сейчас он спит, — сказал кто-то и за руку схватил, сжал так, что девочка зашипела от боли. — А потом, когда выходить будем, он проснется.
— Отпусти.
Ее не услышали.
Рядом, вышагивая спокойно, словно на прогулке, держался мальчишка из высших. Он был каким-то очень длинным, и Тора не доставала ему даже до плеча. Но она прежде никогда не видела высших, и, наверное, это правильно, что он крупнее.
— Проснется и будет ждать, когда все пойдут назад. — Он говорил, не глядя на Тору, точно и не для нее. Но отпускать не собирался и как-то так запястье повернул, что стало еще больнее. — И тех, кто будет последним, добьет. Последние — всегда самые слабые… зачем им жить?
Тора видела острый подбородок, и щеку с узором крупных родинок, и брезгливо поджатую губу, словно ее сопровождающему было противно находится рядом с Торой.
— Мир надо избавлять от всяких уродов. Так мама говорит. Когда я вырасту, я приму такой закон, чтобы вымески вообще на свет не появлялись…
— Законы принимает король, — возразила девочка.
— Я вырасту и стану королем.
Он произнес это так уверенно, что Тора замолчала и поневоле перевела взгляд на Привратника, который и вправду дремал, разлегшись на камне.
— Он никогда не становится ни псом, ни человеком, — продолжил парень. — Это чтобы удобнее было. Зубы-то у пса острее, а у человека — руки ловкие. До кого зубами не дотянется, того молотом добивает…
Он вдруг остановился и, выпустив руку спутницы, — кожа сделалась красной, воспаленной — сказал:
— Так что не выходи последней. Я предупредил.
Тора говорила себе, что не следует ему верить: мальчишки вообще врать горазды, ее братец тоже постоянно что-то придумывает. И этот ничуть не лучше. Значит, нечего бояться. Но мимо Привратника шла, затаив дыхание. А он не спал, дремал, поглядывая на щенков сквозь длинные, женские какие-то ресницы.
Стоило переступить край разлома, как все переменилось.
Каменный лог не пугал — он пел.
Тора никогда не слышала музыки более прекрасной. Шелест пепла, переливы волн раскаленной лавы. Гул камня, самой земли. И свист пара, что вырывается из гранитного плена, спеша предупредить о новом разломе.
Голоса.
И струны, каждая звучит по-своему.
Белесые тона серебра. Звонкое железо. Контральто белой платины тонет в свинцовых басах.
Золото.
Сурьма.
Шепот Ртути, которая спешит приветствовать сородича, уговаривая не бояться.
Сила наполняет Тору до кончиков пальцев, что вдруг становятся неимоверно тяжелыми, такими, что не удержать. Девочка опускается на четвереньки. Ей вовсе не больно и не страшно. Ей радостно, потому что пламя, дикое, ярое, ласкает. Оно рассыпает вуаль из искр, приглашая играть.
Это длится долго… бесконечно почти.
Бег по камням — Торе не следует соваться в низину, ей и края хватит, того, где правят тени. Они соглашаются поиграть и манят, манят за собой.
Те, кто искал приключений. Впечатлений. Денег. Или помощи рода.
Так или иначе, но рядом всегда находилась женщина, которая желала бы разделить с Оденом постель, неважно, на какой срок. В Гримхольде в их числе попадались и альвы, но их Оден старательно избегал, не из брезгливости, но уж больно хрупкими они казались.
Одинаковыми.
Узкие лица с неестественно тонкими чертами, но непременно длинноносые. Глаза всех оттенков зеленого. Пухлые губы. Фигуры, лишенные всякой женственности.
Вправду ивовые прутья, одинаково гладкие и ровные со всех сторон.
У Одена вызывали отторжение и запах, и вид, и движения, плавные, текучие какие-то, словно сам воздух, окружавший альвинов, был иным, медвяно-плотным.
А вот к Эйо его влекло, и отнюдь не как к потенциальному источнику.
Воздержание сказывалось?
Вероятно. Последней его женщиной была вдова-полукровка. Невысокая и кряжистая, она обладала спокойным норовом, была молчалива и покорна. Оден не помнил ее лица, но помнил пышную грудь с синими веточками сосудов, мягкие складочки на боках и уютную округлость бедер.
Ему в принципе нравились такие женщины, было в них что-то успокаивающее.
А может, прав Виттар, говоря, что в каждой Оден видел ту первую, которая появилась в старом поместье с легкой отцовской руки.
В ней не было ни юности, ни особой красоты, но присутствовала некая тяжеловесная дородность, сперва показавшаяся отвратительной.
— Не нравлюсь? — Она ходила медленно, степенно, и широкие юбки колыхались, обнажая белесые щиколотки. — Погоди, еще неделька — и тебе все равно будет, кого завалить.
Он тогда плохо понимал, что с ним происходит.
А другие женщины, те, на которых Оден начал засматриваться, вдруг исчезли. Да и вовсе старый дом обезлюдел.
— Так оно безопасней. — Толстуха сама готовила и сама подавала еду, не давая себе труда озаботиться такой мелочью, как сервировка. Она и о салфетках порой забывала. — Мало ли, еще порвешь кого невзначай, потом сам жалеть станешь.
— А сама не боишься?
Ему хотелось задеть эту женщину. Напугать. Причинить ей боль. Но она рассмеялась, и голос был хриплым, прокуренным:
— Я с вашим братом обращаться умею. Да и крепкая. Выдержу.
Она не соврала.
И осталась в поместье на месяц, приучая Одена ладить с самим собой, ласковыми уговорами заставляя живое железо отступать, удовлетворяя жадное диковатое любопытство и как-то легко выдерживая весь его подростковый напор.
По прошествии месяца Оден предложил ей остаться.
— Не стоит, — ответила она, скалясь желтоватыми зубами. — Привяжешься еще, потом маяться станешь. Ни пользы в том, ни добра.
Уже потом, подыскивая кого-нибудь для Виттара, — не так-то много было тех, кто рисковал связываться с молодыми псами, пусть и за хорошую плату, — Оден надеялся встретить ту самую женщину. Не для найма, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Не получилось.
А может, и к лучшему, что не получилось.
Неуместные воспоминания. Эйо, устроившись на сгибе руки, — хорошо хоть сбегать не пытается — тоже задумалась, но, похоже, нынешние мысли ее не имели ничего общего ни с лагерем, ни с храмом. Девушка была спокойна, умиротворена и настолько расслаблена, что тянуло повторить эксперимент.
Но спешить не стоило: слишком легко все испортить.
Будет завтра.
И послезавтра.
И целая безумная уйма дней.
Оден сам не заметил, как уснул. Переход был резким, болезненным.
Жар близкого огня. Черная решетка, на которой раскаляются щипцы. Стена с желтым пятном света, прокопченная корона над факелом и знакомый протяжный скрип ворота.
Звенят натянутые до предела сухожилия, но боли нет.
— Я просто решила напомнить. — Королева Мэб восседает на ржавом троне, ощетинившемся шипами. Над головой ее раскрыл объятия железный обруч, в котором зажимали голову. Острые зубья его еще блестят от крови. — А боль… если тебе не хватает…
Она касается когтем металла, и звон возвращает чувствительность, но не голос. Оден кричит, но не произносит ни слова.
— Так лучше. Мы же не хотим никого разбудить, правильно?
Сон. Просто сон.
Изуродованный, рожденный его больным разумом, который выплескивает воспоминания. Разум заставляет тело верить в то, что пыточная вернулась.
И дыба.
Щипцы. Тиски. Ножи. Шипы и иглы.
Аист. Кевтонский крест. Кошачья лапа…
В первый раз ему казалось, что любую боль можно выдержать с честью, но его быстро избавили от иллюзий.
— Какой же ты упрямый, — вздыхает королева и взмахом руки останавливает палача.
Одену снова позволяют остаться целым. Если вдруг окажется, что палач перестарался, а бывало и такое, за дверью обнаружится доктор. Королева по-своему заботлива.
И вправду не любит игрушки терять.
— Разве это имеет значение? Реальность. Сон. Слишком зыбкая между ними граница. Сейчас для тебя боль реальна, верно? А я могу оставить тебя здесь надолго… навсегда.
— Игра… закончится.
— Сообразительный. — Она унимает боль. — Мы оба не хотим, чтобы игра закончилась вот так. Мне будет скучно. Тебе — неприятно.
— Чего ты… хочешь…
— Тебя. Признай, что принадлежишь мне.
— Нет.
Оден жмурится и стискивает зубы, хотя знает, что эту боль невозможно перетерпеть. Но королева настроена миролюбиво.
— Я просто напоминала. — Она оказывается рядом и, наклонившись, заглядывает в глаза. — Чтобы не было между нами недопонимания.
Пыточной больше нет. И подземелья.
Ямы.
Ошейника.
Вновь травяное море спешит припасть к босым ногам королевы Мэб. Мертвые лозы ее венца вдруг выпускают зеленые листья. Здесь она другая. Королева Грез и Туманов легко меняет лица, и нынешнее — детское.
Но все равно — ее.
Оден узнает это лицо из тысяч других.
— Скажи, ты ведь не собираешься ее отпускать? — Вместо трона — гамак, и босые ступни касаются длинных колосьев. — Ну… потом. — Ей идет лукавая улыбка. — Ты же к ней привязался, правда? Это так мило… И вот не надо мне говорить, что тебе женщину надо. Надо. И очень конкретную. Другим ведь ты не рассказывал о детских страхах… Кстати, дорогой, во сне действительно можно умереть. Уснуть и не проснуться.
Оден уже понял, но он слишком взрослый, чтобы бояться смерти. В мире есть вещи и похуже.
— Так ответь, ты не собираешься отпускать эту девочку?
— Не мне решать.
— А кому?
— Есть род…
— Ты так искренне доказывал, что там она лишняя… тебе ведь хочется, чтобы она оказалась там лишней, правда? — Узкие пальчики королевской ножки зажимают лиловое соцветие и тянут, обрывая мягкие нежные лепестки. — А даже если нет, то ты договоришься, верно? Вряд ли за нее будут держаться. Уступят… Сколько ты готов заплатить?
— Сколько попросят. Что попросят.
Она молчит, смотрит, склонив голову к плечу, и острые колючки терний впиваются в нежную кожу. Кровь королевы красна.
— Я о ней позабочусь.
— Благородный порыв. Только… а если она не захочет, чтобы ты о ней заботился? Что ты будешь делать тогда, Оден?
Она идет по траве, не к нему, а от него, и стебли гнутся под тяжестью королевской длани.
— Или мы оба знаем, что ее мнение не важно? Признай. Ты же привык получать то, что хочешь… и найдешь слова, чтобы успокоить совесть. Например… например, скажешь себе, что эта девочка не понимает, насколько опасно быть одной в таком ужасном мире. Она ведь слишком юна. Наивна. Она нуждается в защите. В покровителе. В ком-то, кто за нее решит, как ей правильно жить.
Туманы прячутся в сетях травы. Им нельзя верить.
— Хотя… — Королева оборачивается и прижимает палец к губам. — Мы ведь не станем заглядывать так далеко. Возможно, ты еще передумаешь. Мужчины вообще легко меняют решения.
Сон рассыпается.
Но Оден долго лежит, пытаясь понять, является ли темнота, его окружающая, остатком сна или же следствием его слепоты. Хуже нет, чем застрять между сном и явью. Спасает затекшая рука, и Оден осторожно шевелит пальцами, пытаясь разогнать кровь и не разбудить Эйо.
Королева Мэб умеет мешать ложь и правду.
Мир действительно опасен. А Эйо — слишком нежная, чтобы и дальше выживать в одиночку. Но удерживать ее силой Оден не станет.
Глава 21
Призраки за спиной
Райгрэ просыпался быстро и резко, вздрагивал, тем самым будил Тору, но некоторое время лежал рядом, словно давая ей возможность привыкнуть к пробуждению.
— Доброе утро. — Райгрэ всегда целовал ее в макушку, и если сперва Тора не понимала, зачем, то сейчас просто привыкла.
Утро и вправду становилось чуть более добрым.
Глядя на него, хотелось улыбаться.
Но не сегодня.
— Мне… нужно с вами поговорить. — По утрам Тора стеснялась себя.
Макэйо предпочитал спать один. И терпеть не мог растрепанных женщин, утверждая, что утренние часы лучше проводить в одиночестве. Хильда с ним соглашалась. Были ли они правы?
— Это… это важно.
— Если важно, то говори. — Райгрэ перевернулся на бок и перекинул через Тору руку. — Ты знаешь, что у тебя по утрам кончик носа белеет? А щеки, напротив, розовые… мягкие… теплые…
Ужасно.
И волосы всклокочены. И сама она, полусонная, разморенная, выглядит отнюдь не так, как должна бы. И щеки да, горят, особенно когда он прикасается к ним.
— Тот господин в театре…
— Ты его все-таки знаешь? — Райгрэ нахмурился.
Он не любит ложь, но Тора не солгала.
— Я не уверена, что это он… и что он вообще имеет отношение… и просто я подумала, что вдруг это связано, и…
Тора говорила совсем не то и не так, как должна бы. Мямлила. Заикалась. Путалась в словах. Хильда останется недовольна. Она справилась бы лучше.
— И… я действительно только однажды встречалась с высшими… это давно.
— Спокойно, найденыш. — Его пальцы перехватывают запястье девушки. — Не торопись. Тот, с кем ты встречалась, тебя обидел?
— Не меня. Не только меня.
— Но кого-то?
У Торы получилось кивнуть.
— И где встречались?
Надо рассказать. Вчера они с Хильдой репетировали эту историю, но теперь слова вдруг потерялись.
— Давно?
— Очень. Еще до войны… в Каменном логе.
Мама говорила, что бояться не стоит, что, к сожалению ли, к счастью ли, но кровь Ртути не столь сильна. И Тора, конечно, услышит зов, но сумеет с ним справиться.
— Не лезь в низину. — В те дни она почти ни на шаг не отходила от дочери. Видимо, несмотря на собственные уверения, все же страшилась, что случится непоправимое, — рудные жилы заберут Тору. — Иди по краю.
Это же и отец повторил.
— Пусть высшие в огне купаются, — добавил он, — а нам и малого довольно…
Разумеется, Тора боялась. И чем ближе подходил назначенный срок, тем сильнее становился страх. Она сбегала на кухню, садилась около огромной печи и смотрела в разверстое жерло, приучая себя не бояться пламени. Ведь кухарка-то не боится, ловко подбрасывает дрова, ковыряется железной кочергой, разбивая черные обгорелые поленья, и заставляет огонь служить.
И Каменный лог виделся Торе этакой огромной печью. Только выпекались в ней отнюдь не пироги.
А на самом деле… на самом деле Каменный лог ни на что не похож.
Нет ни стен, ни решеток, ни заборов. Нет ворот, которые отрезали бы путь к отступлению. Но есть Привратник. Про него поговаривали, будто бы он вечен и проклят, обречен до скончания времен сидеть у черной змеи разлома — единственного разлома в обсидиановом кольце скал. Зачем Привратник нужен, Тора не поняла. Он просто был, как были дрожащий от нестерпимого жара воздух и сухая растрескавшаяся земля.
Первый же вдох лишил обоняния: нос и рот забило мелкой пылью.
— Это сейчас он спит, — сказал кто-то и за руку схватил, сжал так, что девочка зашипела от боли. — А потом, когда выходить будем, он проснется.
— Отпусти.
Ее не услышали.
Рядом, вышагивая спокойно, словно на прогулке, держался мальчишка из высших. Он был каким-то очень длинным, и Тора не доставала ему даже до плеча. Но она прежде никогда не видела высших, и, наверное, это правильно, что он крупнее.
— Проснется и будет ждать, когда все пойдут назад. — Он говорил, не глядя на Тору, точно и не для нее. Но отпускать не собирался и как-то так запястье повернул, что стало еще больнее. — И тех, кто будет последним, добьет. Последние — всегда самые слабые… зачем им жить?
Тора видела острый подбородок, и щеку с узором крупных родинок, и брезгливо поджатую губу, словно ее сопровождающему было противно находится рядом с Торой.
— Мир надо избавлять от всяких уродов. Так мама говорит. Когда я вырасту, я приму такой закон, чтобы вымески вообще на свет не появлялись…
— Законы принимает король, — возразила девочка.
— Я вырасту и стану королем.
Он произнес это так уверенно, что Тора замолчала и поневоле перевела взгляд на Привратника, который и вправду дремал, разлегшись на камне.
— Он никогда не становится ни псом, ни человеком, — продолжил парень. — Это чтобы удобнее было. Зубы-то у пса острее, а у человека — руки ловкие. До кого зубами не дотянется, того молотом добивает…
Он вдруг остановился и, выпустив руку спутницы, — кожа сделалась красной, воспаленной — сказал:
— Так что не выходи последней. Я предупредил.
Тора говорила себе, что не следует ему верить: мальчишки вообще врать горазды, ее братец тоже постоянно что-то придумывает. И этот ничуть не лучше. Значит, нечего бояться. Но мимо Привратника шла, затаив дыхание. А он не спал, дремал, поглядывая на щенков сквозь длинные, женские какие-то ресницы.
Стоило переступить край разлома, как все переменилось.
Каменный лог не пугал — он пел.
Тора никогда не слышала музыки более прекрасной. Шелест пепла, переливы волн раскаленной лавы. Гул камня, самой земли. И свист пара, что вырывается из гранитного плена, спеша предупредить о новом разломе.
Голоса.
И струны, каждая звучит по-своему.
Белесые тона серебра. Звонкое железо. Контральто белой платины тонет в свинцовых басах.
Золото.
Сурьма.
Шепот Ртути, которая спешит приветствовать сородича, уговаривая не бояться.
Сила наполняет Тору до кончиков пальцев, что вдруг становятся неимоверно тяжелыми, такими, что не удержать. Девочка опускается на четвереньки. Ей вовсе не больно и не страшно. Ей радостно, потому что пламя, дикое, ярое, ласкает. Оно рассыпает вуаль из искр, приглашая играть.
Это длится долго… бесконечно почти.
Бег по камням — Торе не следует соваться в низину, ей и края хватит, того, где правят тени. Они соглашаются поиграть и манят, манят за собой.
