Она выплясывает, с легкостью меняя обличья, счастливая от того, что живое железо в крови покорно. Его слишком мало, чтобы бунтовать, но достаточно, чтобы Тора тоже была живой.
Искры садятся на морду, не жалят, но поддразнивают, и Тора подпрыгивает от счастья, пытаясь собрать все до одной. На языке искры горькие.
Все обрывается с криком, в котором столько боли, что Тора выпускает из пасти пепельного мотылька, — они во множестве вьются над разломами базальта.
Крик длится долго…
Он из долины.
И Тора решается сунуться туда, где клокочут старые могучие жилы. Она крадется, и красная, подаренная Ртутью, шкура сливается с раскаленным гранитом. Камней много, и Тора перетекает от одного к другому. Останавливается на краю.
Дальше — столп пламени.
И огромный белый пес. Его тело покрыто чешуей, а три ряда игл на хребте подняты. Щелкает длинный хвост с кисточкой стальных крючьев, мощные когти раздирают камень.
Пес стоит, склонив голову на бок, и рассматривает огонь. В нем же не то пляшет, не то мечется фигура пса ли, человека… все больше человека. Тот кричит. И пытается вырваться. Но всякий раз, стоит сделать шаг за пределы огненного кольца, белый пес оказывается на пути. В какой-то момент крик стихает, и тот, кто горел, падает на камни. Пес некоторое время ждет, а не дождавшись, уходит… и Тора прижимается к камням, боясь, что ее заметят.
Она лежит долго.
И когда ветер швыряет под лапы черный жирный пепел, решается встать.
Ей удается вернуться к кромке, и Каменный лог еще зовет поиграть, но Тора больше не слышит музыки, и тогда жилы ее отпускают.
Тора без труда нашла путь к выходу, но не она одна.
Перед разломом лежал пес. Тот самый огромный пес белой масти.
И стоило Торе показаться, как он обернулся в ее сторону и зарычал…
Он лежал там долго… оказалось, целую неделю, хотя в Каменном логе время шло совершенно иначе. Пес позволял проходить мимо себя всем, кроме Торы. А на нее скалился. Не нападал, просто рычал, предупреждая, что если она подойдет ближе, то умрет.
И она осталась… ждала, ждала… а когда не осталось никого, кроме них с псом, он наконец поднялся и неторопливо потрусил к выходу.
Тора же, добравшись до разлома, вдруг вспомнила о Привратнике.
И о молоте.
Мальчишки врут… придумывают… пугают… и этот всего-навсего хотел напугать Тору… и у него почти получилось. Почти. Тора не собирается верить этим россказням.
Она выйдет.
Первые несколько шагов дались легко, но чем дальше, тем страшнее становилось. Вдруг вспомнилось, что голова у Привратника и впрямь скорее собачья, нежели человеческая. И что плечи огромные, а руки длинные, молот в таких держать удобно…
Тора все же доползла до той стороны, удерживая внезапно потяжелевшее второе свое обличье, готовая в любой миг скрыться в разломе. И когда Привратник повернулся к ней, она замерла.
— Ты потерялась, девочка? — спросил он низким сиплым голосом. — Пить хочешь?
Пить она хотела безумно.
Привратник достал из-под камня не молот, но серебряную флягу:
— Что ж ты так? Родители небось изволновались… Ничего, я позову, и за тобой придут.
Теплая, с кисловатым вкусом вода показалась в тот миг вкусной до невозможности. Тора пила и пила, а Привратник не говорил, что ей уже хватит.
И вовсе он не был страшным…
Потом за ней действительно пришли, и хорошо, потому как сил у Торы не осталось совершенно. Мама, увидев ее, заплакала, а папа стал говорить, что все хорошо, потому как хорошо закончилось.
— Не знал, что ты умеешь оборачиваться, — сказал райгрэ.
— Это было только один раз и… больше не повторялось.
Тора пробовала, дома, и потом на побережье, но живого железа в ней было слишком мало, а жилы — далеко.
— Ты кому-нибудь рассказывала о том, что видела? — Райгрэ водил пальцем по запястью, и сердце, колотившееся быстро-быстро, успокаивалось.
— Да. Папе.
— И что твой отец?
— Он сказал, что мне, наверное, привиделось. Что это морок был. В Каменном логе случаются мороки. А у меня воображение живое.
Когда же Тора стала возражать, то накричал на нее. Велел забыть о всяких глупостях. Сказал, что если дочь станет рассказывать, то ее отправят в сумасшедший дом.
— А потом мы уехали на побережье… сестра очень сильно болела. Ей нужен был морской воздух.
Райгрэ кивнул, но видно было, что думает он о чем-то своем, ни с Торой, ни с ее сестрой — как она теперь? — не связанном.
— Только сначала мне лилии прислали…
Огромную корзину белых-белых лилий, в которых пряталась карточка с золотыми виньетками. Тот же белый картон, те же буквы, выведенные неровным нервным почерком.
«Ты не слабая. Обещаю, что мы еще встретимся».
— И вчера вот тоже… с запиской. И я вспомнила. Я действительно не знаю других высших, — шепотом добавила Тора. — И если тот из театра… у него ведь тоже белые волосы.
Только рисунок родинок другой.
— Не бойся, найденыш. — Райгрэ поцеловал запястье. — Уж от щенка-то я тебя как-нибудь защитить сумею.
— Он сильный.
И давным-давно перестал быть щенком.
— Сила, найденыш, — далеко не самое главное. — Это сказано настолько спокойным тоном, что девушке хочется верить. — Но отныне никаких цветов и подарков. Я распоряжусь.
Белые лилии Виттар отнес к помойке собственноручно, о чем искренне жалел, поскольку успел пропитаться тягучим цветочным ароматом.
Убийство в Каменном логе… Сколько лет прошло? Пять или шесть, а то и больше. Жертва? Неизвестна. Свидетель? Ненадежен. Перепуганной девчонке и вправду могло привидеться.
Вот только, будь дело в иллюзиях, разве стал бы ее отец затыкать дочери рот и так спешно вывозить семью? А Лунное Железо — искать встречи?
Сам Атрум староват, и в Каменном логе он побывал задолго до Виттара.
Тогда кто?
Выяснить будет несложно: достаточно поднять записи за тот год. И при личной встрече хорошенько присмотреться к наглому щенку. Вот только сейчас Виттара должно интересовать совсем другое дело, более свежее, но, по предчувствию, никак не менее мерзкое.
Леди Аветта явилась в назначенный срок.
Сухонькая женщина с потерянным взглядом в чересчур большом для нее платье. Оно было неновым и перешивалось наспех, но вряд ли нынешней ночью, и значит, беда пришла в семью давно. Леди Аветта молчала, разглядывая Виттара, и не было в ней ни страха, ни почтения — горе лишило ее способности мыслить здраво. А быть может, она и сама рада была бы вызвать его гнев и умереть.
Впрочем, у Виттара другие планы.
— Присаживайтесь.
Она послушно опустилась на самый краешек дивана. Светло-желтая ткань обивки резко контрастировала с чернотой ее наряда.
— Чем могу служить благородному райгрэ? — шепотом произнесла леди.
— Рассказом о вашем сыне.
Леди Аветта вздрогнула.
— Меня уполномочили расследовать его смерть…
— И вновь представить дело несчастным случаем? Или на этот раз вы назначите кого-нибудь виновным? — Она вздернула острый подбородок, демонстрируя, что молчать не намерена.
— Или действительно найти виновных.
А ему не верят.
— Хотите сказать, что действительно посадите кого-то из… этих?
Человек. Только человек способен настолько утратить чувство меры, чтобы поставить под сомнения слова райгрэ.
— То есть вы можете назвать имена? — Ее свидетельства недостаточно, но Виттар хотя бы поймет, где искать доказательства.
Леди Аветта, которая никогда не была леди, а была обыкновенной женщиной обыкновенной же судьбы, одной из сотни тысяч таких же женщин, обитавших в городе, поникла.
— Я… не знаю их по именам. Айло не рассказывал. Он вообще ничего мне не рассказывал, но… — Женщина вдруг растерянно оглянулась, словно опасалась, что в гостиной есть еще кто-то, кроме нее и Виттара. — Я умоляла его бросить все… уехать… но он же упрямый, в отца. Сбежал бы… Мы на ярмарке встретились с его отцом. Он привез вересковый мед на продажу, а я… я кружева плела.
Она посмотрела на собственные руки, закрытые чехлами перчаток. Не единожды чиненные, те не в состоянии были скрыть, что пальцы разбухли и сделались недостаточно ловки для тонкой работы кружевницы. Ее болезнь и смерть мужа — иначе Виттар беседовал бы с ним, подкосили благополучие семьи.
— Мы хорошо жили… это после войны тяжело стало. И Айло хотел бросить учебу. А он ведь талантливый… был.
Виттар мысленно согласился с утверждением: наброски ему понравились.
— Он по вечерам на бакалейщика работал… и еще по утрам в булочной, посыльным. А потом — на занятия. Только все равно мало. С нас денег за жилье требовали, месяц от месяца больше… он же альв — значит, враг. Но какой из Айло альв? Силой лоза обошла, ни капельки не досталось… талант только. Айло мой рисовал чудесно. А Романа пела… соловушка.
— Романа — это…
— Кузина его… сестрицы моей покойной дочка. Сестрица давно уже… отошла, а Ромочка с нами осталась. Муж мой так и сказал — ничего, как-нибудь да вырастим. И растили.
Леди Аветта замолчала, и молчание длилось минуты две.
— Хотите знать, как все было? А я расскажу! — Она вдруг сорвалась на крик и кулачки сжала, словно собиралась напасть на Виттара. — Я расскажу!
— Будьте столь любезны.
Все же разговоры со свидетелями требовали изрядной выдержки.
— Она пела, наша девочка… хорошо пела, но разве пением прокормишься? А работу найти попробуй. О нет, ее не хотели брать… разве что подавальщицей. Неделю отработала, а ей ни монетки медной не заплатили… Она и пошла в натурщицы. Там ведь Айло, что плохого случиться, если Айло рядом? Они с рождения неразлучны были… ближе, чем родные. И в могилу вместе, почитай, сошли.
Она не плакала. Не то слезы закончились, не то горе выжгло саму способность их ронять, но леди Аветта теперь говорила спокойно.
— Не подумайте плохого. Она вовсе не была из тех… девок. Она раздевалась и сидела, по часу, по два… порой весь день. И просто сидела. А ее рисовали.
В альбоме кузена не было тех эскизов.
— Я знаю, что ей предлагали за… но Ромочка отказывала. Всем отказывала.
Или мать так думала.
Королевская академия изящных искусств… заповедник юных девиц не самого тяжелого поведения. Кто требует высокой морали от будущей актрисы или же балерины? Напротив, мечта многих — отыскать покровителя, который поможет сделать карьеру.
Или хотя бы скрасит унылое существование в четырех стенах.
Балетные крыски, живущие на крохотную стипендию, по расписанию, по распорядку, со слабой надеждой на грядущее величие, всегда отличались цинизмом и особым здравомыслием, которое из всех ухажеров помогало выбрать самого перспективного.
А выбрав, вытянуть из него столько, сколько получится.
Вряд ли что-то сильно с той поры изменилось…
— Она пропала…
— Когда?
— Два месяца… пропала. А через день вернулась… вернули… и… вот. — Сложенный втрое лист она вытащила из рукава. — Сказали, что она сама захотела.
Договор на отказ от претензий.
Стандартный. И оформлен по всем правилам.
Подпись. Печать.
Хотя матери и не хотелось признавать, но ее приемная дочь продала себя, всего на одну ночь, но, кажется, и этого оказалось слишком много.
Пожалуй, Виттар поспешил с выводами: опытные девицы к подобным договорам относились с предубеждением. Значит, первый опыт… неудачный, судя по всему.
— Они заплатили… и больше, чем здесь написано.
Двадцать золотых — неплохая цена для девочки из бедного района.
Но опытная крыска вытянула бы минимум втрое.
Безо всяких бумаг.
— За нанесенный ущерб… сказали, что подавать жалобу бессмысленно. Айло все равно подал… пробовал, но оказалось, что моя девочка сама виновата… что нет оснований…
— Ее порвали?
От договора слабо, еле уловимо, пахло кровью. Запах старый. И значит ли это, что девушка, подписывавшая бумагу, была ранена?
Могли ли ее заставить?
Если свидетели, чьи подписи стояли на договоре, из числа стаи, а нотариус хорошо знаком, то да.
Леди Аветта не спешила отвечать на вопрос. Она дышала ртом, часто и неглубоко, а руку прижимала к груди.
— Ее… обесчестили.
Это Виттар и сам уже понял. Его интересовало другое: ни один договор не дает права нападать.
— Тот… тот, кто это сделал… он не был в человеческом облике. Доктор сказал. Мы позвали доктора, чтобы помог… мы заплатили… а он… он сказал, что надо радоваться, что жива. Что если ее… тот, кто с ней был, что если он потерял контроль, то мог просто убить.
Предчувствие не обмануло. Дело оказалось куда более мерзким, чем представлялось изначально. Кто покупает для подростка неопытную девушку? Это ведь убийство… Или дело не в возрасте, но во вкусах? Тогда жертв должно быть больше.
Или схему отработали?
Покупка. Договор. Компенсация семье.
Деньги как способ решения проблемы. Отсутствие пострадавших. И у полиции нет повода открывать дело. Да и не особо стремятся они, понимая предел своих возможностей.
Тот, кто решил играть, постепенно уверился, что дозволено все.
— А Ромочка жива осталась. Только она отошла и жить не захотела… повесилась.
И кузен не сумел смириться с потерей.
Знал ли он тех, кто был виновен в случившемся? Или речь шла исключительно о подозрениях, которые молодой и глупый альвин решил проверить?
Слежку устроил?
Бросил обвинения в лицо?
Либо же все было иначе. Именно его провоцировали безнаказанностью? Двусмысленными шутками и, возможно, эскизами из числа тех, что отсутствуют в альбоме.
Как бы то ни было, но Стальной Король не зря обратил внимание именно на эту смерть.
А хуже всего то, что на договоре стояла знакомая печать: женщину покупал дом Лунного Железа.
Совпадение?
Следы войны
Нет, в чем Одена нельзя было упрекнуть, так это в непоследовательности.
В отличие от меня.
Я нервничала. И злилась. И тут же успокаивалась, уговаривая, что в конце концов всегда могу отступить. И сама же себе возражала, что вести себя подобным образом — глупость.
Но при этом ничего не могла поделать.
Зато ночь прошла без кошмаров. Им в том бедламе, который творился в моей голове, определенно не хватило места. Уже от этого становилось смешно.
Я проснулась на рассвете и выползла из-под тяжелой лапы Одена. Травы качались, оседланные росами, костер погас, а на краю поля виднелись белые плесы тумана.
Оден или спал, или притворялся спящим, я же, присев на корточки, его разглядывала, пытаясь понять, можно ли считать Одена красивым.
Нет, он определенно лучше того первого и единственного моего ухажера, который, если разобраться, и ухажером-то не был, так, сосед и старый приятель, казавшийся мне неимоверно взрослым. И прыщи на лбу не отпугивали, и привычка с важным видом сплевывать сквозь зубы, и уши оттопыренные. Помнится, летом они обгорали и шелушились.
Искры садятся на морду, не жалят, но поддразнивают, и Тора подпрыгивает от счастья, пытаясь собрать все до одной. На языке искры горькие.
Все обрывается с криком, в котором столько боли, что Тора выпускает из пасти пепельного мотылька, — они во множестве вьются над разломами базальта.
Крик длится долго…
Он из долины.
И Тора решается сунуться туда, где клокочут старые могучие жилы. Она крадется, и красная, подаренная Ртутью, шкура сливается с раскаленным гранитом. Камней много, и Тора перетекает от одного к другому. Останавливается на краю.
Дальше — столп пламени.
И огромный белый пес. Его тело покрыто чешуей, а три ряда игл на хребте подняты. Щелкает длинный хвост с кисточкой стальных крючьев, мощные когти раздирают камень.
Пес стоит, склонив голову на бок, и рассматривает огонь. В нем же не то пляшет, не то мечется фигура пса ли, человека… все больше человека. Тот кричит. И пытается вырваться. Но всякий раз, стоит сделать шаг за пределы огненного кольца, белый пес оказывается на пути. В какой-то момент крик стихает, и тот, кто горел, падает на камни. Пес некоторое время ждет, а не дождавшись, уходит… и Тора прижимается к камням, боясь, что ее заметят.
Она лежит долго.
И когда ветер швыряет под лапы черный жирный пепел, решается встать.
Ей удается вернуться к кромке, и Каменный лог еще зовет поиграть, но Тора больше не слышит музыки, и тогда жилы ее отпускают.
Тора без труда нашла путь к выходу, но не она одна.
Перед разломом лежал пес. Тот самый огромный пес белой масти.
И стоило Торе показаться, как он обернулся в ее сторону и зарычал…
Он лежал там долго… оказалось, целую неделю, хотя в Каменном логе время шло совершенно иначе. Пес позволял проходить мимо себя всем, кроме Торы. А на нее скалился. Не нападал, просто рычал, предупреждая, что если она подойдет ближе, то умрет.
И она осталась… ждала, ждала… а когда не осталось никого, кроме них с псом, он наконец поднялся и неторопливо потрусил к выходу.
Тора же, добравшись до разлома, вдруг вспомнила о Привратнике.
И о молоте.
Мальчишки врут… придумывают… пугают… и этот всего-навсего хотел напугать Тору… и у него почти получилось. Почти. Тора не собирается верить этим россказням.
Она выйдет.
Первые несколько шагов дались легко, но чем дальше, тем страшнее становилось. Вдруг вспомнилось, что голова у Привратника и впрямь скорее собачья, нежели человеческая. И что плечи огромные, а руки длинные, молот в таких держать удобно…
Тора все же доползла до той стороны, удерживая внезапно потяжелевшее второе свое обличье, готовая в любой миг скрыться в разломе. И когда Привратник повернулся к ней, она замерла.
— Ты потерялась, девочка? — спросил он низким сиплым голосом. — Пить хочешь?
Пить она хотела безумно.
Привратник достал из-под камня не молот, но серебряную флягу:
— Что ж ты так? Родители небось изволновались… Ничего, я позову, и за тобой придут.
Теплая, с кисловатым вкусом вода показалась в тот миг вкусной до невозможности. Тора пила и пила, а Привратник не говорил, что ей уже хватит.
И вовсе он не был страшным…
Потом за ней действительно пришли, и хорошо, потому как сил у Торы не осталось совершенно. Мама, увидев ее, заплакала, а папа стал говорить, что все хорошо, потому как хорошо закончилось.
— Не знал, что ты умеешь оборачиваться, — сказал райгрэ.
— Это было только один раз и… больше не повторялось.
Тора пробовала, дома, и потом на побережье, но живого железа в ней было слишком мало, а жилы — далеко.
— Ты кому-нибудь рассказывала о том, что видела? — Райгрэ водил пальцем по запястью, и сердце, колотившееся быстро-быстро, успокаивалось.
— Да. Папе.
— И что твой отец?
— Он сказал, что мне, наверное, привиделось. Что это морок был. В Каменном логе случаются мороки. А у меня воображение живое.
Когда же Тора стала возражать, то накричал на нее. Велел забыть о всяких глупостях. Сказал, что если дочь станет рассказывать, то ее отправят в сумасшедший дом.
— А потом мы уехали на побережье… сестра очень сильно болела. Ей нужен был морской воздух.
Райгрэ кивнул, но видно было, что думает он о чем-то своем, ни с Торой, ни с ее сестрой — как она теперь? — не связанном.
— Только сначала мне лилии прислали…
Огромную корзину белых-белых лилий, в которых пряталась карточка с золотыми виньетками. Тот же белый картон, те же буквы, выведенные неровным нервным почерком.
«Ты не слабая. Обещаю, что мы еще встретимся».
— И вчера вот тоже… с запиской. И я вспомнила. Я действительно не знаю других высших, — шепотом добавила Тора. — И если тот из театра… у него ведь тоже белые волосы.
Только рисунок родинок другой.
— Не бойся, найденыш. — Райгрэ поцеловал запястье. — Уж от щенка-то я тебя как-нибудь защитить сумею.
— Он сильный.
И давным-давно перестал быть щенком.
— Сила, найденыш, — далеко не самое главное. — Это сказано настолько спокойным тоном, что девушке хочется верить. — Но отныне никаких цветов и подарков. Я распоряжусь.
Белые лилии Виттар отнес к помойке собственноручно, о чем искренне жалел, поскольку успел пропитаться тягучим цветочным ароматом.
Убийство в Каменном логе… Сколько лет прошло? Пять или шесть, а то и больше. Жертва? Неизвестна. Свидетель? Ненадежен. Перепуганной девчонке и вправду могло привидеться.
Вот только, будь дело в иллюзиях, разве стал бы ее отец затыкать дочери рот и так спешно вывозить семью? А Лунное Железо — искать встречи?
Сам Атрум староват, и в Каменном логе он побывал задолго до Виттара.
Тогда кто?
Выяснить будет несложно: достаточно поднять записи за тот год. И при личной встрече хорошенько присмотреться к наглому щенку. Вот только сейчас Виттара должно интересовать совсем другое дело, более свежее, но, по предчувствию, никак не менее мерзкое.
Леди Аветта явилась в назначенный срок.
Сухонькая женщина с потерянным взглядом в чересчур большом для нее платье. Оно было неновым и перешивалось наспех, но вряд ли нынешней ночью, и значит, беда пришла в семью давно. Леди Аветта молчала, разглядывая Виттара, и не было в ней ни страха, ни почтения — горе лишило ее способности мыслить здраво. А быть может, она и сама рада была бы вызвать его гнев и умереть.
Впрочем, у Виттара другие планы.
— Присаживайтесь.
Она послушно опустилась на самый краешек дивана. Светло-желтая ткань обивки резко контрастировала с чернотой ее наряда.
— Чем могу служить благородному райгрэ? — шепотом произнесла леди.
— Рассказом о вашем сыне.
Леди Аветта вздрогнула.
— Меня уполномочили расследовать его смерть…
— И вновь представить дело несчастным случаем? Или на этот раз вы назначите кого-нибудь виновным? — Она вздернула острый подбородок, демонстрируя, что молчать не намерена.
— Или действительно найти виновных.
А ему не верят.
— Хотите сказать, что действительно посадите кого-то из… этих?
Человек. Только человек способен настолько утратить чувство меры, чтобы поставить под сомнения слова райгрэ.
— То есть вы можете назвать имена? — Ее свидетельства недостаточно, но Виттар хотя бы поймет, где искать доказательства.
Леди Аветта, которая никогда не была леди, а была обыкновенной женщиной обыкновенной же судьбы, одной из сотни тысяч таких же женщин, обитавших в городе, поникла.
— Я… не знаю их по именам. Айло не рассказывал. Он вообще ничего мне не рассказывал, но… — Женщина вдруг растерянно оглянулась, словно опасалась, что в гостиной есть еще кто-то, кроме нее и Виттара. — Я умоляла его бросить все… уехать… но он же упрямый, в отца. Сбежал бы… Мы на ярмарке встретились с его отцом. Он привез вересковый мед на продажу, а я… я кружева плела.
Она посмотрела на собственные руки, закрытые чехлами перчаток. Не единожды чиненные, те не в состоянии были скрыть, что пальцы разбухли и сделались недостаточно ловки для тонкой работы кружевницы. Ее болезнь и смерть мужа — иначе Виттар беседовал бы с ним, подкосили благополучие семьи.
— Мы хорошо жили… это после войны тяжело стало. И Айло хотел бросить учебу. А он ведь талантливый… был.
Виттар мысленно согласился с утверждением: наброски ему понравились.
— Он по вечерам на бакалейщика работал… и еще по утрам в булочной, посыльным. А потом — на занятия. Только все равно мало. С нас денег за жилье требовали, месяц от месяца больше… он же альв — значит, враг. Но какой из Айло альв? Силой лоза обошла, ни капельки не досталось… талант только. Айло мой рисовал чудесно. А Романа пела… соловушка.
— Романа — это…
— Кузина его… сестрицы моей покойной дочка. Сестрица давно уже… отошла, а Ромочка с нами осталась. Муж мой так и сказал — ничего, как-нибудь да вырастим. И растили.
Леди Аветта замолчала, и молчание длилось минуты две.
— Хотите знать, как все было? А я расскажу! — Она вдруг сорвалась на крик и кулачки сжала, словно собиралась напасть на Виттара. — Я расскажу!
— Будьте столь любезны.
Все же разговоры со свидетелями требовали изрядной выдержки.
— Она пела, наша девочка… хорошо пела, но разве пением прокормишься? А работу найти попробуй. О нет, ее не хотели брать… разве что подавальщицей. Неделю отработала, а ей ни монетки медной не заплатили… Она и пошла в натурщицы. Там ведь Айло, что плохого случиться, если Айло рядом? Они с рождения неразлучны были… ближе, чем родные. И в могилу вместе, почитай, сошли.
Она не плакала. Не то слезы закончились, не то горе выжгло саму способность их ронять, но леди Аветта теперь говорила спокойно.
— Не подумайте плохого. Она вовсе не была из тех… девок. Она раздевалась и сидела, по часу, по два… порой весь день. И просто сидела. А ее рисовали.
В альбоме кузена не было тех эскизов.
— Я знаю, что ей предлагали за… но Ромочка отказывала. Всем отказывала.
Или мать так думала.
Королевская академия изящных искусств… заповедник юных девиц не самого тяжелого поведения. Кто требует высокой морали от будущей актрисы или же балерины? Напротив, мечта многих — отыскать покровителя, который поможет сделать карьеру.
Или хотя бы скрасит унылое существование в четырех стенах.
Балетные крыски, живущие на крохотную стипендию, по расписанию, по распорядку, со слабой надеждой на грядущее величие, всегда отличались цинизмом и особым здравомыслием, которое из всех ухажеров помогало выбрать самого перспективного.
А выбрав, вытянуть из него столько, сколько получится.
Вряд ли что-то сильно с той поры изменилось…
— Она пропала…
— Когда?
— Два месяца… пропала. А через день вернулась… вернули… и… вот. — Сложенный втрое лист она вытащила из рукава. — Сказали, что она сама захотела.
Договор на отказ от претензий.
Стандартный. И оформлен по всем правилам.
Подпись. Печать.
Хотя матери и не хотелось признавать, но ее приемная дочь продала себя, всего на одну ночь, но, кажется, и этого оказалось слишком много.
Пожалуй, Виттар поспешил с выводами: опытные девицы к подобным договорам относились с предубеждением. Значит, первый опыт… неудачный, судя по всему.
— Они заплатили… и больше, чем здесь написано.
Двадцать золотых — неплохая цена для девочки из бедного района.
Но опытная крыска вытянула бы минимум втрое.
Безо всяких бумаг.
— За нанесенный ущерб… сказали, что подавать жалобу бессмысленно. Айло все равно подал… пробовал, но оказалось, что моя девочка сама виновата… что нет оснований…
— Ее порвали?
От договора слабо, еле уловимо, пахло кровью. Запах старый. И значит ли это, что девушка, подписывавшая бумагу, была ранена?
Могли ли ее заставить?
Если свидетели, чьи подписи стояли на договоре, из числа стаи, а нотариус хорошо знаком, то да.
Леди Аветта не спешила отвечать на вопрос. Она дышала ртом, часто и неглубоко, а руку прижимала к груди.
— Ее… обесчестили.
Это Виттар и сам уже понял. Его интересовало другое: ни один договор не дает права нападать.
— Тот… тот, кто это сделал… он не был в человеческом облике. Доктор сказал. Мы позвали доктора, чтобы помог… мы заплатили… а он… он сказал, что надо радоваться, что жива. Что если ее… тот, кто с ней был, что если он потерял контроль, то мог просто убить.
Предчувствие не обмануло. Дело оказалось куда более мерзким, чем представлялось изначально. Кто покупает для подростка неопытную девушку? Это ведь убийство… Или дело не в возрасте, но во вкусах? Тогда жертв должно быть больше.
Или схему отработали?
Покупка. Договор. Компенсация семье.
Деньги как способ решения проблемы. Отсутствие пострадавших. И у полиции нет повода открывать дело. Да и не особо стремятся они, понимая предел своих возможностей.
Тот, кто решил играть, постепенно уверился, что дозволено все.
— А Ромочка жива осталась. Только она отошла и жить не захотела… повесилась.
И кузен не сумел смириться с потерей.
Знал ли он тех, кто был виновен в случившемся? Или речь шла исключительно о подозрениях, которые молодой и глупый альвин решил проверить?
Слежку устроил?
Бросил обвинения в лицо?
Либо же все было иначе. Именно его провоцировали безнаказанностью? Двусмысленными шутками и, возможно, эскизами из числа тех, что отсутствуют в альбоме.
Как бы то ни было, но Стальной Король не зря обратил внимание именно на эту смерть.
А хуже всего то, что на договоре стояла знакомая печать: женщину покупал дом Лунного Железа.
Совпадение?
Глава 22
Следы войны
Нет, в чем Одена нельзя было упрекнуть, так это в непоследовательности.
В отличие от меня.
Я нервничала. И злилась. И тут же успокаивалась, уговаривая, что в конце концов всегда могу отступить. И сама же себе возражала, что вести себя подобным образом — глупость.
Но при этом ничего не могла поделать.
Зато ночь прошла без кошмаров. Им в том бедламе, который творился в моей голове, определенно не хватило места. Уже от этого становилось смешно.
Я проснулась на рассвете и выползла из-под тяжелой лапы Одена. Травы качались, оседланные росами, костер погас, а на краю поля виднелись белые плесы тумана.
Оден или спал, или притворялся спящим, я же, присев на корточки, его разглядывала, пытаясь понять, можно ли считать Одена красивым.
Нет, он определенно лучше того первого и единственного моего ухажера, который, если разобраться, и ухажером-то не был, так, сосед и старый приятель, казавшийся мне неимоверно взрослым. И прыщи на лбу не отпугивали, и привычка с важным видом сплевывать сквозь зубы, и уши оттопыренные. Помнится, летом они обгорали и шелушились.
