Я направился к жене. Поликсена сама вышла мне навстречу: она запахивала вышитый халат, накинутый поверх белой ночной сорочки, под ее глазами залегли тени.
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга в молчании. Из детской тоже не доносилось ни звука.
- Что Нестор? - наконец спросил я.
- Я покормила его, а сейчас Мелисса с ним вышла в садик, - ответила жена. Она поправила повязки, стягивавшие грудь. - А что произошло у тебя?
Она выглядела необычайно серьезной и сосредоточенной.
- Ксеркс сделал меня придворным музыкантом, - ответил я. - Чтобы я всегда состоял при нем!
Поликсена негромко ахнула. Я усмехнулся.
- Да-да... Теперь ты долго не увидишь своего Крита!
Поликсена прижала руку ко рту - как тогда, когда я передал ей первый разговор с царицей. Вдруг я понял, что у моей супруги опять появилась надежда «исправить положение» - то есть умаслить Аместриду и образумить меня, чтобы все-таки получить ионийский трон!
Я стиснул зубы и сжал кулаки; но сил на злость почти не осталось... Поликсена, однако, не стала ничего говорить - подошла и погладила меня по голове, а я поцеловал ее. Нас по-прежнему было только двое друг у друга!
Потом Артабаз позвал меня, сказав, что ванна готова. Я не позволил мальчику прислуживать мне во время купания, чтобы он не питал напрасных надежд. Хотя я чувствовал, что юный евнух не забудет того, что он предложил мне, и от чего я отказался вчера ночью!
В тот же день меня навестил Эриду. Вавилонянин предлагал помочь нам бежать: предлагал деньги и надежных провожатых. Я был изрядно удивлен: Эриду всегда отличался рассудительностью, а сейчас подбивал меня на какой-то мальчишеский бунт!
Я был благодарен, но ответ мог дать только один.
- Я никуда не побегу, Эриду.
Наш благороднейший евнух побледнел от разочарования.
- Почему? Из страха... или из-за золота?
Я улыбнулся, почти не обидевшись.
- Нас, скорее всего, поймают - да и где ты найдешь сейчас в Вавилоне надежных провожатых? И деньги для меня важны, ты прав. Но мои цепи крепче золотых.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
- Я не допущу, чтобы на тебя пало подозрение в соучастии! Ксеркс за это может сделать с тобой что угодно, хотя ты прекрасно справляешься со своими обязанностями!
Эриду помедлил и кивнул.
- Да, Ксеркс может, - тихо ответил он. Покачал головой. - Однако потом бежать вам будет гораздо труднее.
- Потом и поглядим, - сказал я как можно беспечнее.
Однако же, когда я примирился с таким поворотом судьбы, дело понемногу пошло на лад... если только так можно сказать о нашем положении. Прежде всего, моих обязанностей при Эриду никто не отменил. Оставаясь важным чиновником, я сделался придворным музыкантом; но мои услуги требовались вовсе не так часто, как я боялся. Пиров, подобных первому, Ксеркс долго не устраивал; позднее я несколько раз играл на малых обедах, для самого царя с супругой и небольшого круга приближенных. А также меня приглашали на женскую половину петь и играть для одной Аместриды.
Вот внимание царицы, хотя и лестное, оказалось докучным и пугающим. Такие существа видят жизнь совсем иначе, нежели простые смертные!
Ксеркс был изнеженный, жестокий сластолюбец - но Аместрида теперь казалась мне еще хуже своего царя: ей, в отличие от него, не приходилось изо дня в день выполнять утомительные обязанности, из которых складывается управление государством, и Аместрида изведала только приятную сторону власти. Подобные женщины убеждены: что бы они ни сделали, сколько бы горя ни причинили другим, это не имеет никакого значения, поскольку весь мир существует для их удовольствия! И царица верила, что своим покровительством может осчастливить любого!
Однако я в самом деле доставлял ей удовольствие, я был чем-то новым. Кроме того, добавилось еще одно неожиданное обстоятельство, расположившее царицу ко мне.
Узнав, что жену мою пользует лекарь-египтянин, Аместрида пожелала немедленно видеть его. Как и мы с Поликсеной, она разочаровалась в вавилонских врачах: хотя персидская царица была красивой и моложавой, ее юность осталась далеко позади, и, очевидно, какие-то ее женские недомогания требовали внимания. Каса помог ей - Аместрида повеселела после нескольких его посещений и наградила серебром нас обоих, египтянина и меня. Без таких, как я, мир мог бы обойтись: а хорошие врачи нужны всем и всегда!
Каса оказал нам еще одну большую услугу, помимо врачебных: незадолго до приезда Ксеркса я опять начал делить ложе с женой, а у египтянина с собой был запас драгоценного сильфия. Поликсена нуждалась в отдыхе после родов, и мы пока не могли себе позволить завести еще одного ребенка. В Вавилоне цена киренской травы взлетела до небес; но теперь у меня было чем заплатить за такое средство!
Так мой выбор опять приносил мне сладкие и горькие плоды, которых я не чаял. И, благодаря близости к персидскому двору, я теперь был осведомлен о многом. Я наконец-то встретился с Демаратом - лицом к лицу столкнулся с предателем-спартанцем! Именно этот низложенный царь со всей определенностью сообщил мне, что Ксеркс намерен объявить войну Элладе уже нынешней весной.
Я заметил Демарата намного раньше, чем заговорил с ним: в первый раз я увидел его возлежавшим на пиру, когда все уже были пьяны, а я готовился уйти. Бывший спартанский царь, назначенный теперь сатрапом Пергама, обнимал сразу двух танцовщиц, которые подносили ему лакомые куски и поили вином. Это был человек могучего сложения с длинными пепельными волосами - светлые волосы первыми бросились мне в глаза; одет он был по-гречески, в белый с золотом хитон, а плащ на нем был царского пурпура. Это напоминание об алых плащах спартиатов показалось особенно оскорбительно.
Потом Демарат поднял голову... глаза у него были тоже светлые. Он обвел мутным взглядом сборище; и, хотя спартанец осоловел от вина, он увидел среди азиатов меня, как и я его. И тогда Демарат широко улыбнулся и отсалютовал мне своим массивным кубком.
Мне стало совсем тошно... Я сбежал из зала, не дожидаясь дозволения, и пошел прочь. Я давно не ощущал такого отвращения к себе и ко всей моей теперешней жизни... Но самую большую брезгливость вызывал этот лакедемонянин. Ведь его никто не запугивал, не вынуждал силой, в отличие от меня! Он сам решил переметнуться и беззастенчиво вкушал плоды своей измены!
Мне совсем не хотелось столкнуться с Демаратом снова; но, в то же время, я ощущал какое-то неодолимое притяжение к этому эллину, почти моему соотечественнику. Мне ужасно хотелось узнать, что толкнуло его на предательство. И, возможно, выведать какие-нибудь военные планы персов! Ведь Демарат, несомненно, намерен служить персидскому царю силой оружия; и я понимал, что это не такой человек, чтобы позволить использовать себя вслепую. Даже самому Ксерксу!
Я не искал с ним встречи специально - но это произошло случайно, как судьба всегда сводит людей в таких обстоятельствах. Я шел вечером от Эриду - шел один, потому что коридоры хорошо охранялись и освещались. Да и не такая я был теперь важная птица, чтобы всюду таскаться с собственной охраной. И, завернув за угол, я остановился от неожиданности.
Следующий коридор был уровнем ниже, и выходил на террасу - ее ограждал висячий садик, ряд длинных емкостей с землей, в которых буйно разрослись глициния и азалия. И над этой живой изгородью я увидел мощную фигуру в алом хитоне и таком же гиматии. Демарат замер на террасе, как будто любовался огнями дремлющего Вавилона; хотя мне сразу стало ясно, что спартанцу нет никакого дела до городских красот.
Я хотел было уже отступить обратно, но потом рассердился на свою трусость и, спустившись по ступенькам, разделявшим два коридора, направился прямо к Демарату. Я невольно держался ближе к синей кирпичной стене, покрытой рельефами. Демарат, хотя и казался поглощенным раздумьями, обернулся на стук моей палки почти сразу.
Его по-гречески правильное, хотя и несколько обрюзгшее, лицо выразило изумление - а потом на губах расплылась усмешка.
- А, голубенькие глазки, - сказал он.
Мне показалось, что он снова пьян! Но нет: на сей раз лаконец был совершенно трезв, и это пугало еще больше. Я привык, что все новые знакомые первым делом обращают внимание на мои ноги; однако Демарат успел заглянуть в глаза. И, быть может, увидеть еще дальше этого.
Я крепче сжал посох и остановился на расстоянии от спартанца.
- У тебя ко мне дело? - полюбопытствовал он.
Лет ему было уже под пятьдесят - но я внезапно осознал, что он больше меня раза в два, а сильнее, должно быть, раза в три! И я заговорил прежде, чем решимость покинула меня.
- Почему ты променял свою великую Спарту на Персию?
Тут я ужаснулся: ведь я собирался спросить совсем другое! Но было поздно. Лицо спартанского царя выразило высокомерное презрение, он скрестил на груди мускулистые руки.
- Меня поражает, как некоторые любят судить о том, чего в глаза не видели, - сказал он. - Ты поешь хвалу Спарте? Такой, как ты, не прожил бы там и часа, - ты это знаешь, актеришка?
Спартиат впервые скользнул глазами по моей нескладной фигуре.
- Знаю, - ответил я, стараясь сохранять спокойствие и достоинство. - Но это не значит, что...
- Мне известны многие соплеменники, покинувшие Спарту, - перебил меня Демарат: как будто не слышал. - Но я не знаю ни одного, кто бы туда вернулся!
Он рассмеялся.
- И я ни разу не пожалел, что расплевался со спартанцами, - только теперь я понял, как много потерял с ними времени. Мои дорогие собратья грязны, тупы и обучены только убивать, - сказал он.
- Это неправда!.. - вырвалось у меня. Я был поражен в самое сердце: как будто Демарат своими словами уничтожал все светлое, во что верил я, а главное - мой отец.
- Сущая правда!
Демарат взглянул мне в глаза, явно наслаждаясь этой битвой без правил.
- Или, быть может, ты веришь в другие их достоинства? Веришь, что спартанцы честнее и благороднее прочих? Я тебя опять разочарую, цыпленочек!
Он оскалился.
- Я был оклеветан и изгнан ни за что - представь себе, царь Клеомен подкупил пифию, чтобы объявить меня незаконнорожденным! Каково?
- Если судить обо всех спартанцах по тебе... - опять начал я; но тут Демарат одним прыжком оказался рядом. Он побагровел, и я понял, что своими необдуманными выпадами привел его в бешенство. Я отшатнулся к стене, прижавшись лопатками к синим кирпичам: мне стало по-настоящему страшно.
- Судить меня ты не смеешь, - выдохнул изменник мне в самое лицо. Я ощутил его холодную хватку у себя на горле: задыхаясь, я попытался разжать железные пальцы, но это было бесполезно. Демарат был истинным спартанцем - как все они, обученным с колыбели убивать и только убивать!
- Отпусти... меня... - сумел выдавить я.
Светлобородое лицо Демарата приблизилось вплотную, как будто он хотел меня поцеловать. Но его серые глаза были ледяными.
- Мне бы следовало затолкать твои слова обратно тебе в глотку. Чтоб ты на коленях молил о прощении, - процедил он. - Или я прямо тут сверну тебе шею, и никто о тебе даже не вспомнит!
Но даже теперь молить о прощении я не намеревался: я крепко закусил губу. Пальцы спартанского царя сжались сильнее, причиняя невыносимую боль; перед моими глазами вспыхнули звезды. И тут до меня донесся отзвук сапог: по соседнему коридору проходил персидский дозор.
- Помогите! - крикнул я; но крик вышел совсем слабым, и его унес ночной ветер. Персы ушли, не обратив внимания.
Мой враг рассмеялся.
- Ну, теперь ты понял, чего ты стоишь?..
Из последних сил я лягнул его отягощенной сандалией; но хватка на горле не ослабла. Мир померк у меня перед глазами, и я уже прощался с жизнью. Но тут Демарат внезапно разжал руку: я свалился на пол, почти без сознания.
Кажется, я все-таки лишился чувств: потому что когда я открыл глаза, рядом никого не было. Я с трудом поднялся и подобрал палку, а другой рукой тронул шею. Боль была ужасная: наверное, там проступили синяки, которые позже почернеют.
Я заковылял к выходу - до него было совсем недалеко: я повернул направо, двигаясь мимо висячего сада, потом спустился еще на пять ступенек и очутился на широкой площадке, откуда лестница вела к воротам. И там я снова обнаружил Демарата. Как будто он поджидал меня.
- Еще хочешь? - спросил он ровным голосом, не поворачиваясь.
Неожиданно я рассмеялся. Я ощутил небывалую жажду жизни и даже торжествовал над этим неустрашимым воином, которому не хватило духу меня прикончить.
- Я всегда хочу еще, - сказал я сипло. - И у меня вправду был к тебе вопрос.
Тут спартанец повернулся, в непритворном изумлении.
- Ну? - произнес он.
Я ощущал, что эта схватка странным образом сблизила нас, - пусть и ненадолго...
- Ксеркс двинет войско на Элладу этой весной? - задал я вопрос: тот самый, что намеревался задать с самого начала.
- Да, - угрюмо ответил Демарат. - Надеюсь, он наведет там порядок.
Я кивнул... но чувствовал, что лучше не искушать судьбу снова. Демарат без труда совладал бы со мною - и, уж конечно, он был для Ксеркса куда ценнее меня.
Я отправился домой. По дороге я ни о чем не думал; только старался прикрывать шею. Хорошо хоть, было темно.
Поликсена открыла мне сама. В доме тоже царил полумрак; однако когда я шагнул в круг света от лампы, жена громко вскрикнула.
- Кто это тебя?..
Я криво усмехнулся.
- Что, так плохо?
- Ужасно, - ответила Поликсена, морща лоб. - Пойдем в комнату, скорее!
Мы прошли в спальню, и жена усадила меня в кресло около ночника. А потом поднесла зеркало.
- Гляди!..
Горло мое теперь болело еще сильнее и, казалось, распухло чуть ли не вдвое. И синяки выглядели еще хуже, чем я думал.
Поликсена упала на колени напротив кресла и сжала горячими ладонями мои ноги.
- Ты дрался, тебя душили, кто это был?.. - воскликнула она, впиваясь в меня глазами.
Я заколебался... но Поликсена заслуживала того, чтобы знать. И я рассказал ей, хриплым полушепотом, то и дело срываясь на кашель. Когда я закончил, жена прижала ладонь к моим губам: она заявила, что ей все ясно и я теперь могу помолчать и отдохнуть, пока она будет меня лечить. Она казалась одновременно разгневанной и удовлетворенной.
Поликсена вышла в коридор, где уже дожидался Артабаз: она велела мальчику приготовить мне питье, а сама принесла мазь, алоэ с бараньим жиром. Осторожно намазала мои синяки и замотала мне шею шерстяным платком. Артабаз согрел мне молока с медом и имбирем: как при простуде. Когда я напился, мне сразу стало легче.
Я поблагодарил жену и слугу и, усмехнувшись, сказал Поликсене:
- Тебе придется достать мне какой-нибудь шелковый шарф, чтобы я смог выходить на люди. А мне придется объяснить царице, почему я вдруг стал все время одеваться по-персидски.
Поликсена сдвинула брови.
- Нет, к царице ты сейчас не пойдешь! - воскликнула она.
Я так и подобрался.
- Что ты сказала?..
- Ты не можешь петь и долго еще не сможешь, - ответила Поликсена, глядя на меня. В ее изумрудных глазах появилась мольба. - Послушай меня, господин мой!
Я рассмеялся и зашелся кашлем.
- Я давно заметил - ты называешь меня «господин», когда хочешь чего-нибудь добиться.
Моя азиатка улыбнулась, но спорить с этим не стала.
- Питфей, царица должна уважать и ценить тебя, - сказала она. - И ты сам тоже должен показать ей, что ценишь себя! Извести Аместриду, что ты болен и не сможешь к ней приходить, пока не поправишься!
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга в молчании. Из детской тоже не доносилось ни звука.
- Что Нестор? - наконец спросил я.
- Я покормила его, а сейчас Мелисса с ним вышла в садик, - ответила жена. Она поправила повязки, стягивавшие грудь. - А что произошло у тебя?
Она выглядела необычайно серьезной и сосредоточенной.
- Ксеркс сделал меня придворным музыкантом, - ответил я. - Чтобы я всегда состоял при нем!
Поликсена негромко ахнула. Я усмехнулся.
- Да-да... Теперь ты долго не увидишь своего Крита!
Поликсена прижала руку ко рту - как тогда, когда я передал ей первый разговор с царицей. Вдруг я понял, что у моей супруги опять появилась надежда «исправить положение» - то есть умаслить Аместриду и образумить меня, чтобы все-таки получить ионийский трон!
Я стиснул зубы и сжал кулаки; но сил на злость почти не осталось... Поликсена, однако, не стала ничего говорить - подошла и погладила меня по голове, а я поцеловал ее. Нас по-прежнему было только двое друг у друга!
Потом Артабаз позвал меня, сказав, что ванна готова. Я не позволил мальчику прислуживать мне во время купания, чтобы он не питал напрасных надежд. Хотя я чувствовал, что юный евнух не забудет того, что он предложил мне, и от чего я отказался вчера ночью!
В тот же день меня навестил Эриду. Вавилонянин предлагал помочь нам бежать: предлагал деньги и надежных провожатых. Я был изрядно удивлен: Эриду всегда отличался рассудительностью, а сейчас подбивал меня на какой-то мальчишеский бунт!
Я был благодарен, но ответ мог дать только один.
- Я никуда не побегу, Эриду.
Наш благороднейший евнух побледнел от разочарования.
- Почему? Из страха... или из-за золота?
Я улыбнулся, почти не обидевшись.
- Нас, скорее всего, поймают - да и где ты найдешь сейчас в Вавилоне надежных провожатых? И деньги для меня важны, ты прав. Но мои цепи крепче золотых.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
- Я не допущу, чтобы на тебя пало подозрение в соучастии! Ксеркс за это может сделать с тобой что угодно, хотя ты прекрасно справляешься со своими обязанностями!
Эриду помедлил и кивнул.
- Да, Ксеркс может, - тихо ответил он. Покачал головой. - Однако потом бежать вам будет гораздо труднее.
- Потом и поглядим, - сказал я как можно беспечнее.
Однако же, когда я примирился с таким поворотом судьбы, дело понемногу пошло на лад... если только так можно сказать о нашем положении. Прежде всего, моих обязанностей при Эриду никто не отменил. Оставаясь важным чиновником, я сделался придворным музыкантом; но мои услуги требовались вовсе не так часто, как я боялся. Пиров, подобных первому, Ксеркс долго не устраивал; позднее я несколько раз играл на малых обедах, для самого царя с супругой и небольшого круга приближенных. А также меня приглашали на женскую половину петь и играть для одной Аместриды.
Вот внимание царицы, хотя и лестное, оказалось докучным и пугающим. Такие существа видят жизнь совсем иначе, нежели простые смертные!
Ксеркс был изнеженный, жестокий сластолюбец - но Аместрида теперь казалась мне еще хуже своего царя: ей, в отличие от него, не приходилось изо дня в день выполнять утомительные обязанности, из которых складывается управление государством, и Аместрида изведала только приятную сторону власти. Подобные женщины убеждены: что бы они ни сделали, сколько бы горя ни причинили другим, это не имеет никакого значения, поскольку весь мир существует для их удовольствия! И царица верила, что своим покровительством может осчастливить любого!
Однако я в самом деле доставлял ей удовольствие, я был чем-то новым. Кроме того, добавилось еще одно неожиданное обстоятельство, расположившее царицу ко мне.
Узнав, что жену мою пользует лекарь-египтянин, Аместрида пожелала немедленно видеть его. Как и мы с Поликсеной, она разочаровалась в вавилонских врачах: хотя персидская царица была красивой и моложавой, ее юность осталась далеко позади, и, очевидно, какие-то ее женские недомогания требовали внимания. Каса помог ей - Аместрида повеселела после нескольких его посещений и наградила серебром нас обоих, египтянина и меня. Без таких, как я, мир мог бы обойтись: а хорошие врачи нужны всем и всегда!
Каса оказал нам еще одну большую услугу, помимо врачебных: незадолго до приезда Ксеркса я опять начал делить ложе с женой, а у египтянина с собой был запас драгоценного сильфия. Поликсена нуждалась в отдыхе после родов, и мы пока не могли себе позволить завести еще одного ребенка. В Вавилоне цена киренской травы взлетела до небес; но теперь у меня было чем заплатить за такое средство!
Так мой выбор опять приносил мне сладкие и горькие плоды, которых я не чаял. И, благодаря близости к персидскому двору, я теперь был осведомлен о многом. Я наконец-то встретился с Демаратом - лицом к лицу столкнулся с предателем-спартанцем! Именно этот низложенный царь со всей определенностью сообщил мне, что Ксеркс намерен объявить войну Элладе уже нынешней весной.
Глава 9
Я заметил Демарата намного раньше, чем заговорил с ним: в первый раз я увидел его возлежавшим на пиру, когда все уже были пьяны, а я готовился уйти. Бывший спартанский царь, назначенный теперь сатрапом Пергама, обнимал сразу двух танцовщиц, которые подносили ему лакомые куски и поили вином. Это был человек могучего сложения с длинными пепельными волосами - светлые волосы первыми бросились мне в глаза; одет он был по-гречески, в белый с золотом хитон, а плащ на нем был царского пурпура. Это напоминание об алых плащах спартиатов показалось особенно оскорбительно.
Потом Демарат поднял голову... глаза у него были тоже светлые. Он обвел мутным взглядом сборище; и, хотя спартанец осоловел от вина, он увидел среди азиатов меня, как и я его. И тогда Демарат широко улыбнулся и отсалютовал мне своим массивным кубком.
Мне стало совсем тошно... Я сбежал из зала, не дожидаясь дозволения, и пошел прочь. Я давно не ощущал такого отвращения к себе и ко всей моей теперешней жизни... Но самую большую брезгливость вызывал этот лакедемонянин. Ведь его никто не запугивал, не вынуждал силой, в отличие от меня! Он сам решил переметнуться и беззастенчиво вкушал плоды своей измены!
Мне совсем не хотелось столкнуться с Демаратом снова; но, в то же время, я ощущал какое-то неодолимое притяжение к этому эллину, почти моему соотечественнику. Мне ужасно хотелось узнать, что толкнуло его на предательство. И, возможно, выведать какие-нибудь военные планы персов! Ведь Демарат, несомненно, намерен служить персидскому царю силой оружия; и я понимал, что это не такой человек, чтобы позволить использовать себя вслепую. Даже самому Ксерксу!
Я не искал с ним встречи специально - но это произошло случайно, как судьба всегда сводит людей в таких обстоятельствах. Я шел вечером от Эриду - шел один, потому что коридоры хорошо охранялись и освещались. Да и не такая я был теперь важная птица, чтобы всюду таскаться с собственной охраной. И, завернув за угол, я остановился от неожиданности.
Следующий коридор был уровнем ниже, и выходил на террасу - ее ограждал висячий садик, ряд длинных емкостей с землей, в которых буйно разрослись глициния и азалия. И над этой живой изгородью я увидел мощную фигуру в алом хитоне и таком же гиматии. Демарат замер на террасе, как будто любовался огнями дремлющего Вавилона; хотя мне сразу стало ясно, что спартанцу нет никакого дела до городских красот.
Я хотел было уже отступить обратно, но потом рассердился на свою трусость и, спустившись по ступенькам, разделявшим два коридора, направился прямо к Демарату. Я невольно держался ближе к синей кирпичной стене, покрытой рельефами. Демарат, хотя и казался поглощенным раздумьями, обернулся на стук моей палки почти сразу.
Его по-гречески правильное, хотя и несколько обрюзгшее, лицо выразило изумление - а потом на губах расплылась усмешка.
- А, голубенькие глазки, - сказал он.
Мне показалось, что он снова пьян! Но нет: на сей раз лаконец был совершенно трезв, и это пугало еще больше. Я привык, что все новые знакомые первым делом обращают внимание на мои ноги; однако Демарат успел заглянуть в глаза. И, быть может, увидеть еще дальше этого.
Я крепче сжал посох и остановился на расстоянии от спартанца.
- У тебя ко мне дело? - полюбопытствовал он.
Лет ему было уже под пятьдесят - но я внезапно осознал, что он больше меня раза в два, а сильнее, должно быть, раза в три! И я заговорил прежде, чем решимость покинула меня.
- Почему ты променял свою великую Спарту на Персию?
Тут я ужаснулся: ведь я собирался спросить совсем другое! Но было поздно. Лицо спартанского царя выразило высокомерное презрение, он скрестил на груди мускулистые руки.
- Меня поражает, как некоторые любят судить о том, чего в глаза не видели, - сказал он. - Ты поешь хвалу Спарте? Такой, как ты, не прожил бы там и часа, - ты это знаешь, актеришка?
Спартиат впервые скользнул глазами по моей нескладной фигуре.
- Знаю, - ответил я, стараясь сохранять спокойствие и достоинство. - Но это не значит, что...
- Мне известны многие соплеменники, покинувшие Спарту, - перебил меня Демарат: как будто не слышал. - Но я не знаю ни одного, кто бы туда вернулся!
Он рассмеялся.
- И я ни разу не пожалел, что расплевался со спартанцами, - только теперь я понял, как много потерял с ними времени. Мои дорогие собратья грязны, тупы и обучены только убивать, - сказал он.
- Это неправда!.. - вырвалось у меня. Я был поражен в самое сердце: как будто Демарат своими словами уничтожал все светлое, во что верил я, а главное - мой отец.
- Сущая правда!
Демарат взглянул мне в глаза, явно наслаждаясь этой битвой без правил.
- Или, быть может, ты веришь в другие их достоинства? Веришь, что спартанцы честнее и благороднее прочих? Я тебя опять разочарую, цыпленочек!
Он оскалился.
- Я был оклеветан и изгнан ни за что - представь себе, царь Клеомен подкупил пифию, чтобы объявить меня незаконнорожденным! Каково?
- Если судить обо всех спартанцах по тебе... - опять начал я; но тут Демарат одним прыжком оказался рядом. Он побагровел, и я понял, что своими необдуманными выпадами привел его в бешенство. Я отшатнулся к стене, прижавшись лопатками к синим кирпичам: мне стало по-настоящему страшно.
- Судить меня ты не смеешь, - выдохнул изменник мне в самое лицо. Я ощутил его холодную хватку у себя на горле: задыхаясь, я попытался разжать железные пальцы, но это было бесполезно. Демарат был истинным спартанцем - как все они, обученным с колыбели убивать и только убивать!
- Отпусти... меня... - сумел выдавить я.
Светлобородое лицо Демарата приблизилось вплотную, как будто он хотел меня поцеловать. Но его серые глаза были ледяными.
- Мне бы следовало затолкать твои слова обратно тебе в глотку. Чтоб ты на коленях молил о прощении, - процедил он. - Или я прямо тут сверну тебе шею, и никто о тебе даже не вспомнит!
Но даже теперь молить о прощении я не намеревался: я крепко закусил губу. Пальцы спартанского царя сжались сильнее, причиняя невыносимую боль; перед моими глазами вспыхнули звезды. И тут до меня донесся отзвук сапог: по соседнему коридору проходил персидский дозор.
- Помогите! - крикнул я; но крик вышел совсем слабым, и его унес ночной ветер. Персы ушли, не обратив внимания.
Мой враг рассмеялся.
- Ну, теперь ты понял, чего ты стоишь?..
Из последних сил я лягнул его отягощенной сандалией; но хватка на горле не ослабла. Мир померк у меня перед глазами, и я уже прощался с жизнью. Но тут Демарат внезапно разжал руку: я свалился на пол, почти без сознания.
Кажется, я все-таки лишился чувств: потому что когда я открыл глаза, рядом никого не было. Я с трудом поднялся и подобрал палку, а другой рукой тронул шею. Боль была ужасная: наверное, там проступили синяки, которые позже почернеют.
Я заковылял к выходу - до него было совсем недалеко: я повернул направо, двигаясь мимо висячего сада, потом спустился еще на пять ступенек и очутился на широкой площадке, откуда лестница вела к воротам. И там я снова обнаружил Демарата. Как будто он поджидал меня.
- Еще хочешь? - спросил он ровным голосом, не поворачиваясь.
Неожиданно я рассмеялся. Я ощутил небывалую жажду жизни и даже торжествовал над этим неустрашимым воином, которому не хватило духу меня прикончить.
- Я всегда хочу еще, - сказал я сипло. - И у меня вправду был к тебе вопрос.
Тут спартанец повернулся, в непритворном изумлении.
- Ну? - произнес он.
Я ощущал, что эта схватка странным образом сблизила нас, - пусть и ненадолго...
- Ксеркс двинет войско на Элладу этой весной? - задал я вопрос: тот самый, что намеревался задать с самого начала.
- Да, - угрюмо ответил Демарат. - Надеюсь, он наведет там порядок.
Я кивнул... но чувствовал, что лучше не искушать судьбу снова. Демарат без труда совладал бы со мною - и, уж конечно, он был для Ксеркса куда ценнее меня.
Я отправился домой. По дороге я ни о чем не думал; только старался прикрывать шею. Хорошо хоть, было темно.
Поликсена открыла мне сама. В доме тоже царил полумрак; однако когда я шагнул в круг света от лампы, жена громко вскрикнула.
- Кто это тебя?..
Я криво усмехнулся.
- Что, так плохо?
- Ужасно, - ответила Поликсена, морща лоб. - Пойдем в комнату, скорее!
Мы прошли в спальню, и жена усадила меня в кресло около ночника. А потом поднесла зеркало.
- Гляди!..
Горло мое теперь болело еще сильнее и, казалось, распухло чуть ли не вдвое. И синяки выглядели еще хуже, чем я думал.
Поликсена упала на колени напротив кресла и сжала горячими ладонями мои ноги.
- Ты дрался, тебя душили, кто это был?.. - воскликнула она, впиваясь в меня глазами.
Я заколебался... но Поликсена заслуживала того, чтобы знать. И я рассказал ей, хриплым полушепотом, то и дело срываясь на кашель. Когда я закончил, жена прижала ладонь к моим губам: она заявила, что ей все ясно и я теперь могу помолчать и отдохнуть, пока она будет меня лечить. Она казалась одновременно разгневанной и удовлетворенной.
Поликсена вышла в коридор, где уже дожидался Артабаз: она велела мальчику приготовить мне питье, а сама принесла мазь, алоэ с бараньим жиром. Осторожно намазала мои синяки и замотала мне шею шерстяным платком. Артабаз согрел мне молока с медом и имбирем: как при простуде. Когда я напился, мне сразу стало легче.
Я поблагодарил жену и слугу и, усмехнувшись, сказал Поликсене:
- Тебе придется достать мне какой-нибудь шелковый шарф, чтобы я смог выходить на люди. А мне придется объяснить царице, почему я вдруг стал все время одеваться по-персидски.
Поликсена сдвинула брови.
- Нет, к царице ты сейчас не пойдешь! - воскликнула она.
Я так и подобрался.
- Что ты сказала?..
- Ты не можешь петь и долго еще не сможешь, - ответила Поликсена, глядя на меня. В ее изумрудных глазах появилась мольба. - Послушай меня, господин мой!
Я рассмеялся и зашелся кашлем.
- Я давно заметил - ты называешь меня «господин», когда хочешь чего-нибудь добиться.
Моя азиатка улыбнулась, но спорить с этим не стала.
- Питфей, царица должна уважать и ценить тебя, - сказала она. - И ты сам тоже должен показать ей, что ценишь себя! Извести Аместриду, что ты болен и не сможешь к ней приходить, пока не поправишься!
