Из-за этого я претерпел немало искушений... Поликсена отяжелела, вавилонская жара плохо действовала на нее, несмотря на окружавшие нас удобства; и я опасался часто докучать ей, чтобы не повредить ребенку. А моя молодая плоть требовала своего: и вавилонянки, которых я встречал во дворце и при храмах, все чаще задевали меня, делая мне искусные намеки.
Может быть, вы уже привычно представляете меня уродом, от которого шарахаются все женщины, кроме собственной жены? Теперь старость обезобразила меня, как других; но тогда, даже при своем столь явном недостатке, я вовсе не был уродлив. Хотя моя короткая нога с возрастом еще больше усохла и хромота увеличилась, лицо мое было открытым и приятным, голубые глаза и рыжеватые волосы казались местным жительницам удивительными; да и телом я пошел в красавца-отца, хотя оно сформировалось отчасти неправильно. Кроме того, все знали, что я помощник нового сатрапа: а для мужчины власть - лучшая косметика и украшение! Я не получил никакой придворной должности - я стал именоваться «наперсником», или «любимцем» правителя. В странах Востока нередки такие уклончивые обозначения важных людей.
Но Поликсена в это вавилонское лето стала молчаливой и словно бы отдалилась от меня: порою я замечал на себе ее странные взгляды, точно она опять поощряла меня к чему-то недозволенному и сама страшилась этого... К недозволенному рвалась и ее собственная душа: она подолгу просиживала за станком Фарнака, точно Пенелопа в ожидании Одиссея, и из-под ее рук выходили причудливые и пугающие картины.
Я открыл одну женскую особенность - едва ли не самую удивительную среди многих: женщины, особенно восточные, нередко сами склоняют своих мужей к распутству, потому что им лестно быть избранницами господина, который одержал много любовных побед. Возможно, я даже уронил себя в глазах незаконной дочери перса тем, что смотрел только на нее. Но я знаю: если бы я изменил ей, Поликсена бы все поняла в тот же день, в тот же час, и возненавидела бы мою измену и меня самого. Это отравило бы ребенка в ее утробе! Вот одно из противоречий, из которых складываются люди и их судьбы!
Бытует мнение, будто порок навеки пятнает только женщину, - а мужчина может очиститься от последствий греха так же легко, как смыть песок и масло после борьбы... Однако это гнусная, пагубная ложь. В эти нелегкие душные дни мы с Поликсеной словно стали чужими друг другу, а мои страсти не находили выхода и обращались внутрь: и тогда, чтобы укрепиться, я опять думал об отце. Я твердо знаю: Никострат был верен моей матери с первого дня и до последнего!
Я глядел на Поликсену - и вспоминал, как люто завидует моему счастью Фарнак. Уж он-то, конечно, одержал немало побед над женщинами! Я легко мог получить то, что было доступно любому блуднику в городе; но того, чем обладаю я, у блудника не будет никогда...
Потом Поликсена стала жаловаться на недомогания, боли в спине и отечность ног; и я забыл о себе, вместе с нею прислушиваясь к движениям ее чрева. Мы оба теперь были поглощены мыслью о ребенке - этой новой любовью, в которой выгорели мои похоти.
Эриду нашел себе помощников, которые пришлись ему по душе и с которыми он сработался: мой покровитель уже не нуждался во мне так часто, как раньше, и я больше времени проводил с женой. Поликсена полюбила гулять в висячих садах царицы Шамирам, расположенных в виду дворца, - к северо-востоку. Это еще одно чудо Вавилона: сады, устроенные с большим искусством на четырехступенчатой пирамиде. Площадки опираются на колонны: внутри них проложены трубы, и вода, поступающая наверх, потом сбегает по разветвленным каналам на террасы. Их соединяют лестницы из белого и розового камня: прогуливаясь по ним, всегда слышишь журчание воды. Наверху эти умиротворяющие звуки заглушают скрип колеса, которое без устали вращают сильные рабы у подножия всего сооружения, чтобы орошение не прекращалось.
Этот скрип и натужное кряхтенье рабов звучали в моей голове, даже когда мы поднимались на самый верх... Но Поликсену это не беспокоило. Женщина, готовящаяся родить, становится глуха ко всему, кроме ребенка у себя под сердцем.
Мы поднимались на террасу и там сидели под сенью кедров и пальм, словно бы удалившись от царств и от войн, бушевавших внизу. Потом мы спускались - нас всегда сопровождала стража, которую подобрали из вавилонян. С начальником нашей охраны, могучим Варад-Сином, я даже подружился. Он тоже был простолюдином, как Эриду.
Скифских стражников царицы мы отослали обратно - и с тех пор не слышали больше ничего о государыне персов. Хотя я ни на миг не забывал, какую обиду нанес ее самолюбию и чем это может обернуться.
Помимо стражи, число нашей прислуги также увеличилось: Поликсена взяла себе в помощь женщину-вавилонянку Умми и нового евнуха - на сей раз перса, еще мальчика, по имени Артабаз. Они не постоянно жили с нами, но являлись всякий раз по нужде. О будущих родах мы с Поликсеной тоже позаботились заранее: Поликсена отвергала услуги вавилонских лекарей, поскольку врачевание, в отличие от математики и архитектуры, тут развито не слишком хорошо, и среди врачей преобладают заклинатели и попросту мошенники, пользующиеся невежеством больных.
По моему совету Поликсена попросила, чтобы Эриду подыскал ей врача-египтянина. Это не так-то легко - даже в теперешнем Вавилоне, где смешалось столько народов и языков. Но мы нашли такого лекаря еще до конца лета - его прислали нам из Экбатаны, куда этот человек отправился на заработки из своей разоренной страны. Имя этого врача было Каса; прежде он был жрецом, как и многие из врачей Египта, - служителем Тота. Однако навыки египтян в большинстве своем не зависят от почитаемого ими бога, а своим искусством они прославились на всю ойкумену.
Поликсене этот строгий и учтивый бритоголовый египтянин сразу понравился: Каса умел осматривать женщин тщательно, не оскорбляя их чувств. Поликсена говорила с ним по-персидски, а я на его языке; к тому же, я и моя жена неплохо выучились аккадскому языку. Кто мог знать, пригодится ли нам весь этот груз знаний - в какой-нибудь другой жизни!
Время родов подошло осенью. Я в этот день был занят с Эриду, а Поликсена сидела в висячих садах - на счастье, вместе со своим врачом. Египтянин помог ей спуститься, и до нашего дома они дошли пешком: чтобы роженица могла отвлечься от болей. И пока схватки были еще нечастыми, моя жена вставала и ходила по спальне.
За мной послали сразу же, и я прибежал, вне себя от волнения. Поликсена обрадовалась мне; но потом замахала на меня обеими руками, чтобы я ушел.
- Госпожа не желает смущать тебя своим видом, - сказал Каса. Но по его лицу я понял, что он, как и Поликсена, считает это таинством, к которому не должны иметь касательства непосвященные... Поразительно, как жрецы умеют воздействовать на женщин! Особенно египетские!
Я, конечно, ушел, но остался поблизости. Неизвестно, что тяжелее, - рожать или слушать, как мучается родами любимая, которой ты не в силах ничем помочь!
Я не знаю, сколько прошло часов, - день сменился ночью, и мне представлялось, что минула вечность: хотя потом мне сказали, что роды были быстрыми и легкими. Когда раздался младенческий крик, я вскочил и бросился в комнату, не дожидаясь приглашения.
Египтянин держал на руках моего первенца - сына! И у него были черные волосы, как у Поликсены...
Я взял ребенка и вгляделся в его личико: я подумал, что когда его глаза откроются, они будут голубыми. А на кого он будет похож, когда подрастет?..
«На Фарнака», - внезапно подумал я.
Но даже эта непрошеная мысль не омрачила моего счастья. Я обнял жену, покрыл поцелуями ее влажный лоб. А Поликсена вдруг прошептала:
- Гляди, у него здоровые ножки!
И правда - мальчик был совершенно здоров! Мне казалось в этот миг, что я разом искупил все свое существование...
Я назвал ребенка Нестором, в честь героя Троянской войны: только теперь с победительной греческой стороны. Моя жена, как и бабка, носила имя несчастной дочери Приама. Я надеялся, что имя мужа, прославившегося не только храбростью, но и мудростью и рассудительностью, принесет нашему сыну удачу.
Поликсена быстро поправлялась, и малыш был здоров и быстро прибавлял в весе. Когда глазки у Нестора открылись, они оказались голубыми, как у меня... врач, правда, говорил, что у многих детей они при рождении светлые. Но у нашего мальчика они такими и остались.
Он рос и хорошел, однако меня напоминал мало - Нестор все более походил на мою жену и ее брата по матери, как я и предсказывал. Но он был мой, и я полюбил его.
Эриду не восстановил Этеменанки - к этой непосильной задаче пока что не стоило и приступать; и Эсагила, лишенная великого изваяния Мардука, покамест оставалась разрушенной: это был главный знак покорности Вавилона, который навсегда лишили своего царя и своего закона. Однако мой друг отстроил малые храмы, пострадавшие во время войны. Вавилоняне, в отличие от персов, - многобожники, с древней устоявшейся обрядностью, и в окрестностях города устроены обширные могильники. Хотя представления вавилонян о загробной жизни темны и неразвиты, в отличие от египетских: местные верования наполнены унынием. Однажды я прочел сочинение, которое мне показал один из уцелевших жрецов Эсагилы, - разговор господина и раба «об одиннадцати тщетностях»: надежды и на милость царя, и на любовь женщины, и на почитание народа, и на посмертное воздаяние. Меня поразила горькая мудрость этих табличек, вместивших в себя опыт древнего народа.
Хотя Эриду был истинным сыном своей страны, он, - как и я, - видел много больше, чем его соплеменники, и вернулся к ним со свежими силами и упованиями. Он полюбил нашего мальчика... часто, приходя к нам, он брал малыша на руки, качая его с нежностью матери; и глядел на него с тем же выражением, что раньше на мою жену. У вавилонян обязанность заботиться о душах усопших возлагается на их детей...
Однажды я сказал Эриду, что, когда Нестор подрастет, я расскажу моему сыну о нем и о том, кому мальчик обязан жизнью, после отца и матери. Нестор будет молиться о нем!
Эриду улыбнулся.
- Это лучшее, на что я мог бы рассчитывать, - сказал он.
Подобно мне, Эриду не придавал большого значения тому, к какому богу будут обращены молитвы мальчика: главное - их искренность. Я уповал, что еще смогу приехать в Вавилон с женой и сыном, когда Нестор достигнет сознательного возраста; но надежда на это была не слишком велика.
Нестору пошел третий месяц, когда власть Эриду подверглась первому серьезному испытанию. Ксеркс усердно готовился к войне, строя мосты, прокладывая каналы, засылая в разные греческие города послов и шпионов; однако Персии царь еще не покидал, и своим привычкам не изменил. Он намеревался опять прибыть в Вавилон этой зимой.
Ему хотелось отдохнуть от трудов и лично удостовериться в покорности своего нового сатрапа. Разумеется, с ним должна была приехать и царица.
Я старался не поддаваться страху преждевременно: теперь я был важный человек в Вавилоне, и, скорее всего, Аместрида не осмелилась бы вредить мне у царя под боком. Однако у меня состоялся пылкий разговор с женой. Впервые после того, как мы покинули Персеполь, Поликсена горько пеняла мне на отказ стать сатрапом Ионии.
- Ты понимаешь, что такой возможности у нас уже не будет? - кричала она. - Разве ты не мечтал об этом сам, почему ты струсил?..
Я пришел в бешенство. Я никогда не поднимал руки на Поликсену, и редко злился на нее, но тут едва удержался: я ткнул пальцем в стену, за которой в соседней комнате мирно спал наш сынишка.
- Ты хочешь, чтобы ему перерезали горло в колыбели? - спросил я. - Или хочешь, чтобы я предал все, за что сражаются эллины?
Поликсена побледнела.
- Нет, - прошептала она. - Но ведь ты смог бы...
- Нет, не смог бы, - отрезал я. - И хватит об этом!
Я знал, что Ксеркс привлек к себе на службу многих греков, и многие из наших служили ему добровольно. По слухам, при его дворе жил даже один спартанец - и не кто иной, как изгнанный из Лакедемона царь Демарат, предавший соплеменников: конечно, он многое рассказал Ксерксу про обычаи храбрейших из храбрых.* Я знал, как мало теперь нужно, чтобы покачнуть чашу весов в пользу персов!
Прибытие Ксеркса в Вавилон было обставлено столь же торжественно, как и возвращение в Персеполь. Но теперь я не мог наблюдать это с крыши, из толпы: я был в свите Эриду. Поликсена оставалась дома с Нестором. Я знал, что моя поддержка очень важна для моего друга; да и персам неплохо было бы убедиться, что я много значу для вавилонского сатрапа.
Эриду отправился навстречу Ксерксу по Дороге процессий, чтобы встретить великого царя у ворот. Я ехал сзади на моей Парфенопе.
Мы остановились, полные волнения... Навстречу нам двигалась блестящая кавалькада: персидский царь на сей раз тоже был верхом. Эриду и несколько знатнейших вавилонян приблизились к своему повелителю: все они спешились и простерлись ниц.
Я мысленно возблагодарил Ананке, что на сей раз нахожусь слишком далеко, чтобы потребовать от меня этого пресмыкательства. Я видел, что Эриду, поднявшись, заговорил с Ксерксом: царь царей с милостивой улыбкой распрашивал его, глядя сверху вниз. Царицы с Ксерксом не было - одни мужчины и евнухи; но это могло значить только, что Аместрида со своими девушками ожидает за воротами.
Наконец нас отпустили: главное нам еще предстояло.
Мы с Поликсеной сидели дома, но слышали суету во дворце, в честь прибытия великого государя... Наверняка Ксеркс закатит пир, а потом еще много дней будет веселиться: он должен ублажить свою преданную свору, даже если не желает этого сам. А значит, мы с Поликсеной все эти дни будем на волосок от смерти - если не всю зиму!
Тем вечером Эриду пришел к нам: я впервые за долгое время ощутил, насколько мой раб и покровитель нуждается во мне... Эриду сидел напротив нас в кресле, опустив свои большие руки, унизанные перстнями, и глядел на Поликсену, которая забавляла Нестора погремушкой из сухой тыквы. Иногда такое молчание сближает лучше всяких слов.
Наконец вавилонянин встал, опять превращаясь во властителя, и произнес, глядя на нас троих:
- Я сделаю что смогу.
Я понимающе кивнул.
- Я тоже, друг.
Эриду ушел. Мы оставались дома еще три дня - новости нам приносили слуги, особенно наш двенадцатилетний евнух Артабаз, которому я верил: мальчишка шнырял везде, но был еще слишком юн, чтобы двурушничать. Эриду у нас не появлялся, но персидский мальчик говорил, что он отчитывается перед царем, делает доклады по нескольку раз на дню. Значит, веселье могло подождать.
Но потом Эриду пришел к нам и сразу огорошил новостью.
- Послезавтра я устраиваю пир в честь прибытия царя... или это он сам себя чествует, - Эриду слегка улыбнулся, но закончил совсем мрачно:
- Ты приглашен. Ксеркс пожелал, чтобы ты лицедействовал для него.
Мне показалось в первый миг, что я ослышался... Потом я сглотнул и с трудом переспросил:
- Лицедействовал? Разве Ксерксу неизвестно, какое положение я занимаю здесь?
- Ксерксу известно все, господин, - тяжело ответил Эриду.
Он опять обратился ко мне как раньше - забывшись или желая меня возвысить в собственных глазах... Но это не подействовало.
- Я не смогу. Лучше смерть! - в ужасе выдавил я, представив, как буду позориться перед всеми этими блестящими персами.
Может быть, вы уже привычно представляете меня уродом, от которого шарахаются все женщины, кроме собственной жены? Теперь старость обезобразила меня, как других; но тогда, даже при своем столь явном недостатке, я вовсе не был уродлив. Хотя моя короткая нога с возрастом еще больше усохла и хромота увеличилась, лицо мое было открытым и приятным, голубые глаза и рыжеватые волосы казались местным жительницам удивительными; да и телом я пошел в красавца-отца, хотя оно сформировалось отчасти неправильно. Кроме того, все знали, что я помощник нового сатрапа: а для мужчины власть - лучшая косметика и украшение! Я не получил никакой придворной должности - я стал именоваться «наперсником», или «любимцем» правителя. В странах Востока нередки такие уклончивые обозначения важных людей.
Но Поликсена в это вавилонское лето стала молчаливой и словно бы отдалилась от меня: порою я замечал на себе ее странные взгляды, точно она опять поощряла меня к чему-то недозволенному и сама страшилась этого... К недозволенному рвалась и ее собственная душа: она подолгу просиживала за станком Фарнака, точно Пенелопа в ожидании Одиссея, и из-под ее рук выходили причудливые и пугающие картины.
Я открыл одну женскую особенность - едва ли не самую удивительную среди многих: женщины, особенно восточные, нередко сами склоняют своих мужей к распутству, потому что им лестно быть избранницами господина, который одержал много любовных побед. Возможно, я даже уронил себя в глазах незаконной дочери перса тем, что смотрел только на нее. Но я знаю: если бы я изменил ей, Поликсена бы все поняла в тот же день, в тот же час, и возненавидела бы мою измену и меня самого. Это отравило бы ребенка в ее утробе! Вот одно из противоречий, из которых складываются люди и их судьбы!
Бытует мнение, будто порок навеки пятнает только женщину, - а мужчина может очиститься от последствий греха так же легко, как смыть песок и масло после борьбы... Однако это гнусная, пагубная ложь. В эти нелегкие душные дни мы с Поликсеной словно стали чужими друг другу, а мои страсти не находили выхода и обращались внутрь: и тогда, чтобы укрепиться, я опять думал об отце. Я твердо знаю: Никострат был верен моей матери с первого дня и до последнего!
Я глядел на Поликсену - и вспоминал, как люто завидует моему счастью Фарнак. Уж он-то, конечно, одержал немало побед над женщинами! Я легко мог получить то, что было доступно любому блуднику в городе; но того, чем обладаю я, у блудника не будет никогда...
Потом Поликсена стала жаловаться на недомогания, боли в спине и отечность ног; и я забыл о себе, вместе с нею прислушиваясь к движениям ее чрева. Мы оба теперь были поглощены мыслью о ребенке - этой новой любовью, в которой выгорели мои похоти.
Эриду нашел себе помощников, которые пришлись ему по душе и с которыми он сработался: мой покровитель уже не нуждался во мне так часто, как раньше, и я больше времени проводил с женой. Поликсена полюбила гулять в висячих садах царицы Шамирам, расположенных в виду дворца, - к северо-востоку. Это еще одно чудо Вавилона: сады, устроенные с большим искусством на четырехступенчатой пирамиде. Площадки опираются на колонны: внутри них проложены трубы, и вода, поступающая наверх, потом сбегает по разветвленным каналам на террасы. Их соединяют лестницы из белого и розового камня: прогуливаясь по ним, всегда слышишь журчание воды. Наверху эти умиротворяющие звуки заглушают скрип колеса, которое без устали вращают сильные рабы у подножия всего сооружения, чтобы орошение не прекращалось.
Этот скрип и натужное кряхтенье рабов звучали в моей голове, даже когда мы поднимались на самый верх... Но Поликсену это не беспокоило. Женщина, готовящаяся родить, становится глуха ко всему, кроме ребенка у себя под сердцем.
Мы поднимались на террасу и там сидели под сенью кедров и пальм, словно бы удалившись от царств и от войн, бушевавших внизу. Потом мы спускались - нас всегда сопровождала стража, которую подобрали из вавилонян. С начальником нашей охраны, могучим Варад-Сином, я даже подружился. Он тоже был простолюдином, как Эриду.
Скифских стражников царицы мы отослали обратно - и с тех пор не слышали больше ничего о государыне персов. Хотя я ни на миг не забывал, какую обиду нанес ее самолюбию и чем это может обернуться.
Помимо стражи, число нашей прислуги также увеличилось: Поликсена взяла себе в помощь женщину-вавилонянку Умми и нового евнуха - на сей раз перса, еще мальчика, по имени Артабаз. Они не постоянно жили с нами, но являлись всякий раз по нужде. О будущих родах мы с Поликсеной тоже позаботились заранее: Поликсена отвергала услуги вавилонских лекарей, поскольку врачевание, в отличие от математики и архитектуры, тут развито не слишком хорошо, и среди врачей преобладают заклинатели и попросту мошенники, пользующиеся невежеством больных.
По моему совету Поликсена попросила, чтобы Эриду подыскал ей врача-египтянина. Это не так-то легко - даже в теперешнем Вавилоне, где смешалось столько народов и языков. Но мы нашли такого лекаря еще до конца лета - его прислали нам из Экбатаны, куда этот человек отправился на заработки из своей разоренной страны. Имя этого врача было Каса; прежде он был жрецом, как и многие из врачей Египта, - служителем Тота. Однако навыки египтян в большинстве своем не зависят от почитаемого ими бога, а своим искусством они прославились на всю ойкумену.
Поликсене этот строгий и учтивый бритоголовый египтянин сразу понравился: Каса умел осматривать женщин тщательно, не оскорбляя их чувств. Поликсена говорила с ним по-персидски, а я на его языке; к тому же, я и моя жена неплохо выучились аккадскому языку. Кто мог знать, пригодится ли нам весь этот груз знаний - в какой-нибудь другой жизни!
Время родов подошло осенью. Я в этот день был занят с Эриду, а Поликсена сидела в висячих садах - на счастье, вместе со своим врачом. Египтянин помог ей спуститься, и до нашего дома они дошли пешком: чтобы роженица могла отвлечься от болей. И пока схватки были еще нечастыми, моя жена вставала и ходила по спальне.
За мной послали сразу же, и я прибежал, вне себя от волнения. Поликсена обрадовалась мне; но потом замахала на меня обеими руками, чтобы я ушел.
- Госпожа не желает смущать тебя своим видом, - сказал Каса. Но по его лицу я понял, что он, как и Поликсена, считает это таинством, к которому не должны иметь касательства непосвященные... Поразительно, как жрецы умеют воздействовать на женщин! Особенно египетские!
Я, конечно, ушел, но остался поблизости. Неизвестно, что тяжелее, - рожать или слушать, как мучается родами любимая, которой ты не в силах ничем помочь!
Я не знаю, сколько прошло часов, - день сменился ночью, и мне представлялось, что минула вечность: хотя потом мне сказали, что роды были быстрыми и легкими. Когда раздался младенческий крик, я вскочил и бросился в комнату, не дожидаясь приглашения.
Египтянин держал на руках моего первенца - сына! И у него были черные волосы, как у Поликсены...
Я взял ребенка и вгляделся в его личико: я подумал, что когда его глаза откроются, они будут голубыми. А на кого он будет похож, когда подрастет?..
«На Фарнака», - внезапно подумал я.
Но даже эта непрошеная мысль не омрачила моего счастья. Я обнял жену, покрыл поцелуями ее влажный лоб. А Поликсена вдруг прошептала:
- Гляди, у него здоровые ножки!
И правда - мальчик был совершенно здоров! Мне казалось в этот миг, что я разом искупил все свое существование...
Я назвал ребенка Нестором, в честь героя Троянской войны: только теперь с победительной греческой стороны. Моя жена, как и бабка, носила имя несчастной дочери Приама. Я надеялся, что имя мужа, прославившегося не только храбростью, но и мудростью и рассудительностью, принесет нашему сыну удачу.
Поликсена быстро поправлялась, и малыш был здоров и быстро прибавлял в весе. Когда глазки у Нестора открылись, они оказались голубыми, как у меня... врач, правда, говорил, что у многих детей они при рождении светлые. Но у нашего мальчика они такими и остались.
Он рос и хорошел, однако меня напоминал мало - Нестор все более походил на мою жену и ее брата по матери, как я и предсказывал. Но он был мой, и я полюбил его.
Глава 7
Эриду не восстановил Этеменанки - к этой непосильной задаче пока что не стоило и приступать; и Эсагила, лишенная великого изваяния Мардука, покамест оставалась разрушенной: это был главный знак покорности Вавилона, который навсегда лишили своего царя и своего закона. Однако мой друг отстроил малые храмы, пострадавшие во время войны. Вавилоняне, в отличие от персов, - многобожники, с древней устоявшейся обрядностью, и в окрестностях города устроены обширные могильники. Хотя представления вавилонян о загробной жизни темны и неразвиты, в отличие от египетских: местные верования наполнены унынием. Однажды я прочел сочинение, которое мне показал один из уцелевших жрецов Эсагилы, - разговор господина и раба «об одиннадцати тщетностях»: надежды и на милость царя, и на любовь женщины, и на почитание народа, и на посмертное воздаяние. Меня поразила горькая мудрость этих табличек, вместивших в себя опыт древнего народа.
Хотя Эриду был истинным сыном своей страны, он, - как и я, - видел много больше, чем его соплеменники, и вернулся к ним со свежими силами и упованиями. Он полюбил нашего мальчика... часто, приходя к нам, он брал малыша на руки, качая его с нежностью матери; и глядел на него с тем же выражением, что раньше на мою жену. У вавилонян обязанность заботиться о душах усопших возлагается на их детей...
Однажды я сказал Эриду, что, когда Нестор подрастет, я расскажу моему сыну о нем и о том, кому мальчик обязан жизнью, после отца и матери. Нестор будет молиться о нем!
Эриду улыбнулся.
- Это лучшее, на что я мог бы рассчитывать, - сказал он.
Подобно мне, Эриду не придавал большого значения тому, к какому богу будут обращены молитвы мальчика: главное - их искренность. Я уповал, что еще смогу приехать в Вавилон с женой и сыном, когда Нестор достигнет сознательного возраста; но надежда на это была не слишком велика.
Нестору пошел третий месяц, когда власть Эриду подверглась первому серьезному испытанию. Ксеркс усердно готовился к войне, строя мосты, прокладывая каналы, засылая в разные греческие города послов и шпионов; однако Персии царь еще не покидал, и своим привычкам не изменил. Он намеревался опять прибыть в Вавилон этой зимой.
Ему хотелось отдохнуть от трудов и лично удостовериться в покорности своего нового сатрапа. Разумеется, с ним должна была приехать и царица.
Я старался не поддаваться страху преждевременно: теперь я был важный человек в Вавилоне, и, скорее всего, Аместрида не осмелилась бы вредить мне у царя под боком. Однако у меня состоялся пылкий разговор с женой. Впервые после того, как мы покинули Персеполь, Поликсена горько пеняла мне на отказ стать сатрапом Ионии.
- Ты понимаешь, что такой возможности у нас уже не будет? - кричала она. - Разве ты не мечтал об этом сам, почему ты струсил?..
Я пришел в бешенство. Я никогда не поднимал руки на Поликсену, и редко злился на нее, но тут едва удержался: я ткнул пальцем в стену, за которой в соседней комнате мирно спал наш сынишка.
- Ты хочешь, чтобы ему перерезали горло в колыбели? - спросил я. - Или хочешь, чтобы я предал все, за что сражаются эллины?
Поликсена побледнела.
- Нет, - прошептала она. - Но ведь ты смог бы...
- Нет, не смог бы, - отрезал я. - И хватит об этом!
Я знал, что Ксеркс привлек к себе на службу многих греков, и многие из наших служили ему добровольно. По слухам, при его дворе жил даже один спартанец - и не кто иной, как изгнанный из Лакедемона царь Демарат, предавший соплеменников: конечно, он многое рассказал Ксерксу про обычаи храбрейших из храбрых.* Я знал, как мало теперь нужно, чтобы покачнуть чашу весов в пользу персов!
Прибытие Ксеркса в Вавилон было обставлено столь же торжественно, как и возвращение в Персеполь. Но теперь я не мог наблюдать это с крыши, из толпы: я был в свите Эриду. Поликсена оставалась дома с Нестором. Я знал, что моя поддержка очень важна для моего друга; да и персам неплохо было бы убедиться, что я много значу для вавилонского сатрапа.
Эриду отправился навстречу Ксерксу по Дороге процессий, чтобы встретить великого царя у ворот. Я ехал сзади на моей Парфенопе.
Мы остановились, полные волнения... Навстречу нам двигалась блестящая кавалькада: персидский царь на сей раз тоже был верхом. Эриду и несколько знатнейших вавилонян приблизились к своему повелителю: все они спешились и простерлись ниц.
Я мысленно возблагодарил Ананке, что на сей раз нахожусь слишком далеко, чтобы потребовать от меня этого пресмыкательства. Я видел, что Эриду, поднявшись, заговорил с Ксерксом: царь царей с милостивой улыбкой распрашивал его, глядя сверху вниз. Царицы с Ксерксом не было - одни мужчины и евнухи; но это могло значить только, что Аместрида со своими девушками ожидает за воротами.
Наконец нас отпустили: главное нам еще предстояло.
Мы с Поликсеной сидели дома, но слышали суету во дворце, в честь прибытия великого государя... Наверняка Ксеркс закатит пир, а потом еще много дней будет веселиться: он должен ублажить свою преданную свору, даже если не желает этого сам. А значит, мы с Поликсеной все эти дни будем на волосок от смерти - если не всю зиму!
Тем вечером Эриду пришел к нам: я впервые за долгое время ощутил, насколько мой раб и покровитель нуждается во мне... Эриду сидел напротив нас в кресле, опустив свои большие руки, унизанные перстнями, и глядел на Поликсену, которая забавляла Нестора погремушкой из сухой тыквы. Иногда такое молчание сближает лучше всяких слов.
Наконец вавилонянин встал, опять превращаясь во властителя, и произнес, глядя на нас троих:
- Я сделаю что смогу.
Я понимающе кивнул.
- Я тоже, друг.
Эриду ушел. Мы оставались дома еще три дня - новости нам приносили слуги, особенно наш двенадцатилетний евнух Артабаз, которому я верил: мальчишка шнырял везде, но был еще слишком юн, чтобы двурушничать. Эриду у нас не появлялся, но персидский мальчик говорил, что он отчитывается перед царем, делает доклады по нескольку раз на дню. Значит, веселье могло подождать.
Но потом Эриду пришел к нам и сразу огорошил новостью.
- Послезавтра я устраиваю пир в честь прибытия царя... или это он сам себя чествует, - Эриду слегка улыбнулся, но закончил совсем мрачно:
- Ты приглашен. Ксеркс пожелал, чтобы ты лицедействовал для него.
Мне показалось в первый миг, что я ослышался... Потом я сглотнул и с трудом переспросил:
- Лицедействовал? Разве Ксерксу неизвестно, какое положение я занимаю здесь?
- Ксерксу известно все, господин, - тяжело ответил Эриду.
Он опять обратился ко мне как раньше - забывшись или желая меня возвысить в собственных глазах... Но это не подействовало.
- Я не смогу. Лучше смерть! - в ужасе выдавил я, представив, как буду позориться перед всеми этими блестящими персами.
