Я еще поартачился - но внутренне был согласен с женой. На другой день я послал Артабаза к царице: с извинениями и сожалениями.
И тогда случилось то, чего я никак не ожидал, но на что, видимо, рассчитывала Поликсена. Великая царская супруга пожелала навестить меня сама, чтобы узнать, чем я хвораю.
Когда стражники заколотили в мою дверь, я был захвачен врасплох и напуган. Но сумел встретить царицу: я низко поклонился и хрипло поприветствовал ее, а Аместрида милостиво протянула мне руку для поцелуя.
Она осведомилась о моем самочувствии, и я промямлил что-то неопределенное. Я не приготовился лгать насчет этого!
Аместрида уставилась на платок у меня на шее... а потом вдруг нахмурилась.
- Я думала, ты простужен! Но это не простуда!
Она быстро приблизилась ко мне и сорвала платок, чуть не оцарапав мне шею своими длинными накрашенными ногтями. Я залился краской и низко опустил голову, прячась от царственного взгляда; но черные глаза Аместриды жгли меня как уголья.
- Кто это был? - задала она тот же вопрос, что и моя жена. Однако в словах царицы таился куда более грозный смысл.
И вдруг моя мысль заработала с огромной скоростью. Я мог бы сейчас все рассказать про Демарата! И, очень вероятно, спартанского военачальника за этот пустяк отстранили бы от участия в походе... или даже казнили! Ксеркс мог быть неплохим правителем у себя в Азии, однако стратег и тактик из него, скорее всего, был неважный: и он вряд ли полностью сознавал, насколько ценны такие союзники и воины, как Демарат. Ну а царица понимала в войнах еще меньше - и, полагаю, Аместрида ужасно разгневалась бы на того, кто сломал ее любимую игрушку.
Я был очень близок к тому, чтобы назвать имя Демарата. Выдать предателя - что могло быть естественнее?.. Но я промолчал.
- Кто напал на тебя? Говори, я приказываю! - воскликнула Аместрида, теряя терпение.
- Я подрался с одним греком... Это моя вина, госпожа. Прошу меня простить, - ответил я, как можно более мягко и почтительно.
Аместрида все еще негодовала и недоумевала - и тогда я прибавил:
- Я не хотел бы, чтобы это дело получило огласку.
Аместрида немного помолчала... а потом недовольно обронила:
- Ну хорошо.
Персидская царица была отнюдь не глупа, и, конечно, догадалась, что я не хочу выдавать ей соплеменника. Но настаивать не стала и, пожелав мне скорейшего выздоровления, удалилась. А я все думал о Демарате.
Это был очень сильный, страстный человек - и наверняка он всей душой торжествовал победу над врагами, перейдя на сторону персов; но теперь его измена начала мучить его, не давая покоя.* Иначе он не распинался бы так передо мной, ощущая потребность оправдаться! И Демарат выместил на мне ту ненависть, которую питал в глубине души к самому себе!
И я думал - если я заставил его дрогнуть, посеял новые сомнения... я сочту, что пострадал не зря.
Голос ко мне вернулся через несколько дней, хотя я какое-то время опасался петь в полную силу; а вот кровоподтеки не рассасывались еще долго. И, как бы то ни было, когда Ксеркс собрался в поход, его спартанский союзник по-прежнему оставался с нами.
* Согласно Геродоту, Демарат действительно в итоге предупредил спартанцев о походе Ксеркса, воспользовавшись восковой табличкой: соскоблил воск, написал предупреждение и снова залил табличку воском. Смысл посылки разгадала царица Горго, жена Леонида (и дочь царя Клеомена, оговорившего Демарата).
Мы получили еще одну отсрочку: перед тем, как покинуть Азию, Ксеркс намеревался вернуться в Персеполь, на ежегодное празднование весеннего равноденствия. Быть может, царь царей медлил и спешил заручиться поддержкой своего бога, - воплощенного света, - потому что втайне страшился неведомой ему военной мощи греков?
Я разрывался между желанием предпринять попытку к бегству - и страхом навлечь на наши головы ужаснейшую кару. Всем известно, что больнее всего ранит измена того, кому доверяешь. А персы, на свой извращенный лад, теперь доверяли мне - особенно наша высочайшая покровительница! И если бы теперь я обманул ее, легкой смерти мне бы ждать не приходилось: за это время я достаточно наслушался про мастерство персидских палачей, и даже имел удовольствие видеть несколько публичных казней. Самая короткая и милосердная из них была казнь фальшивомонетчика, которому просто залили в глотку расплавленный свинец. А каждая из остальных совершалась по нескольку часов... Я уходил почти сразу, а многие из придворных оставались, и царица среди них: она глядела на муки жертв с не меньшим наслаждением, чем мужчины, а то и с большим. Участь моих жены и сына, случись мне прогневать Аместриду, мне было боязно даже вообразить!
Сейчас в это с трудом верится - но Поликсена за ту зиму тоже коротко сошлась с царицей: жена моя воспользовалась историей с Демаратом. Пока я сидел дома, лелея свой голос, или зарывался в архивы, Поликсена получила приглашение от государыни. Она стала довольно часто бывать у нее в гостях. Полагаю, что общество угодливых, безъязыких придворных женщин Аместриде давно наскучило, а моя жена была и в меру дерзка, и достаточно остроумна, чтобы скрасить досуг царицы. Конечно же, Поликсена брала с собой Нестора, - красота мальчика очаровала персиянку, и она сразу заметила его сходство с беглым Фарнаком.
Я и Поликсена встретились при дворе с младшими сыновьями самой Аместриды, теперь отроками: Гистаспом и Артаксерксом, весьма походившими на обоих родителей. Эти тонколицые, застенчивые, но, конечно, избалованные мальчики уже воспитывались как мужчины, однако по-прежнему много времени проводили в гареме, в обществе царственной матери. Она имела на них большое влияние. А у Артаксеркса обнаружился недостаток, похожий на мой: у него правая рука была длиннее левой. Возможно, я напоминал царице собственного сына...
Между прочим, Аместрида прознала о ткацком искусстве Поликсены и была им восхищена: царица изъявила желание сама покупать у моей жены все ковры для украшения своих покоев и подарков своим приближенным, причем не скупилась. Так Аместрида получила в собственность всю нашу семью! Это оказалось обременительно еще и в другом отношении: вокруг меня начали виться разные льстецы, искавшие милостей царицы и подобострастно просившие меня о ходатайстве. Среди них попадались и такие, кто намного превосходил меня знатностью. За кого-то я просил, кому-то отказывал - хотя мог составить о каждом только самое поверхностное суждение.
Я опять всерьез начал опасаться, что меня отравят, и радовался, что мы с женой редко разделяем трапезу с царицей: для себя мы закупали все на рынке. А у Аместриды имелись собственные слуги, пробовавшие пищу, - она никогда не принималась за еду, пока раб не отведает каждого блюда на ее глазах. Нам даже наливали любимые персами фруктовые напитки и вина из одного сосуда.
Конечно, мы с женой обогатились за эту зиму, - я никогда не имел и даже не видел столько денег сразу! Я предусмотрительно держал деньги не дома, а в городском банке, - эти чрезвычайно полезные учреждения, где можно получить ссуду под залог имущества и безопасно хранить крупные суммы, появились в Вавилоне не так давно, но уже процветают и крепнут с каждым годом.
И я сознавал: если я теперь покину Вавилон, мне нужны будут надежные люди не только для защиты семьи, но и для охраны моего состояния. Задача почти невыполнимая!
Если только не удастся нанять корабль прямо в порту, чтобы уплыть тайком. Но до этого еще долго. И самым разумным решением было оставаться в свите царицы, пока мы не покинем Азию.
Когда мы получили приказ собираться в путь, Эриду пришел к нам проститься. Прощание вышло долгим и трогательным: Поликсена плакала навзрыд, словно только теперь поняла, что мы навсегда оставляем нашего лучшего друга и защитника. Я тоже не удержался от слез. Он был как отец нам обоим!
Я играл ему и пел свои лучшие песни, мы втроем пили медовое вино с пряностями... Слов нам не хватало: слова часто не находятся, когда они нужнее всего. А напоследок Эриду извлек из-за пазухи бронзовую овальную подвеску на прочном кожаном шнурке - на обеих сторонах были выгравированы несколько сценок, изображающих богов, повергающих наземь ужасных зверообразных демонов.
- Это амулет семи небесных светил, или семи лиц Мардука, - отвращающий всякое зло, - сказал мой друг, взглянув на меня с глубоким чувством. - Если позволишь, я хотел бы надеть его твоему сыну, так же, как ты сам...
Эриду не досказал, коснувшись моего золотого бычка, по-прежнему висевшего у меня на груди.
Я кивнул.
- Ну конечно!
Большинство вавилонян суеверны до крайности - пожалуй, более, чем какой-либо другой известный мне народ; они постоянно ограждают себя от влияния злых духов, всех имен которых я даже не могу упомнить. Эриду никогда не отличался суеверием; но это был, конечно, особый случай.
Заплаканная Поликсена вынула из ивовой колыбельки и бережно подала вавилонянину наше дитя. Нестор не выносил, когда его тискали и щекотали персиянки в гареме, и начал капризничать, когда его приласкала сама царица, чем немало обидел ее; но всегда охотно шел на руки к нашему евнуху.
Эриду посмотрел в синие серьезные глаза малыша, потом надел ему амулет. Нестор был совсем не против. Эриду поцеловал ребенка в лобик.
- Пусть по происхождению Нестор эллин... и на четверть перс, - тут Эриду улыбнулся Поликсене, - по рождению он вавилонянин. Пусть хранят его древние боги нашей земли. И пусть когда-нибудь они призовут его домой.
- Нестор не забудет этого. Даю слово, - сказал я.
Эта подвеска висела на новом шнурке, но мне показалось, что сама она очень старинная, - неровные края, патина, покрывшая бронзу, возможно, говорили о великой эпохе Навуходоносора, Ашшурбанапала, а то и самого Хаммурапи.
Мы не расстались сразу - на другой день, когда пора было выдвигаться, сатрап Вавилонии должен был торжественно провожать царя до ворот. Но мы смогли только увидеть его, высокого и горделивого, в одеждах, расшитых золотыми монетами, и не успели перемолвиться ни словом. Эриду ехал в свите Ксеркса, а я с женой и слугами остался позади, в обозе, - мы сопровождали царицу.
Сложив с себя обязанности при Эриду, я был отныне в полном распоряжении государыни - поскольку Ксеркс давно уступил меня своей жене, для ее развлечения, и я был причислен к ее двору. У Аместриды, как и у ее предшественницы Атоссы, имелся свой малый двор, где она правила единолично; ей же принадлежала верховная власть в огромном гареме. Я сделался не то царицыным любимцем, не то рабом, не то придворным - персы не делают большого различия между этими понятиями: не говоря уже о том, что всякий, кто находится под властью их царя, считается собственностью царя, даже самый знатный.
Аместрида следовала за мужем с великой пышностью и без всякой спешки, множество нарядных ковровых повозок везли женщин гарема и вооруженных евнухов - их охранников, а также многочисленную прислугу, детей и питомцев, карликов, обезьянок и кошек. Они, разумеется, не могли выехать все сразу - и первые приближенные царицы собрались в первом дворе. Я с моими домашними также входили в их число.
Артабаз остался при нас - пусть никто не дарил его мне, и я его не покупал. Юный евнух также считался чем-то средним между любимым слугой и рабом, как и я сам, хотя я выплачивал ему жалованье; но перед отъездом мальчик выразил горячее желание служить мне и дальше. Наверное, он все-таки был влюблен в меня, - потому что я оказался первым из его хозяев, который не стал принуждать его к любви и проявил человеческую доброту... Я согласился, и Аместрида не возражала.
Я чувствовал, что этот юный перс исподволь ревнует меня к жене, и, возможно, станет в будущем причиной неприятностей; но он был хороший слуга и лучший помощник, которого мы могли бы найти.
Поликсена с сыном уселась в повозку - туда вошло все наше имущество; считая и сундучки с золотом и серебром, которые уместились под сиденья, так что моя жена попирала их ногами. Поликсена ни за что не хотела упускать деньги из виду - пожалуй, это было разумно. Артабаз присоединился к евнухам гарема, а с Поликсеной в повозку сели Мелисса и один стражников-вавилонян: царица сперва хотела опять навязать нам своих скифов, но Поликсена взмолилась о пощаде. Она сказала, что ее нос не вынесет такого испытания - сидеть со скифом в закрытом помещении всю дорогу. Аместрида рассмеялась и позволила моей жене поступать, как ей будет благоугодно.
Я поехал рядом на Парфенопе, как и некоторые из слуг-мужчин; не считая, разумеется, конных стражников с луками и кривыми мечами. Я также увидел юных царевичей - двух черноглазых гибких мальчиков, каждый из которых уже хорошо держался на коне и был вооружен луком и маленьким мечом в отделанных серебром ножнах. Они должны были сопровождать свою мать-царицу - старший, Дарий, находился при отце, и ускакал вперед. Потом я неоднократно замечал, как Артаксеркс и его брат по очереди подъезжают к матери, сидящей в повозке с крылатым золотым фаравахаром, и шепчутся с нею через окошко.
Я нигде не видел Демарата - но спартанский царь, скорее всего, тоже пристал к Ксерксу, избавив нас от своего общества. Меня это только радовало.
Мы с Поликсеной подошли поприветствовать царицу - я поцеловал ей руку через окошко, а жену мою Аместрида даже погладила по щеке, одарив улыбкой. Она выразила желание, чтобы мы всю дорогу держались поблизости. Разумеется, так мы и собирались сделать.
Нам с Поликсеной не пришлось наблюдать, как Ксеркс со своими телохранителями и приближенными покидает город: мы оставались ждать, чтобы не мешать царскому поезду. Потом тронулся поезд царицы - и когда мы следовали по Дороге процессий за государыней, казалось, что над всеми нами нет воли превыше воли Аместриды! Пожалуй, так и было. Ксеркс редко вмешивался в дела женина двора - ему хватало собственных забот.
Когда мы выехали через Ворота Иштар, Ксеркс уже оставил город позади - нас дожидалась только группа телохранителей, которые примкнули к царице.
Мы были во главе отряда; а я несколько раз оглядывался на длинный хвост, который пылил за нами, и спрашивал себя - неужели Ксеркс потащит все это воинство в поход? Я слышал, конечно, будто персидские цари всюду возят с собой жен, наложниц и детей, чтобы даже на войне устраиваться как дома. Но одно дело кочевать по степям, к чему азиаты привычны, а другое - пересекать море!
Вдруг меня это не на шутку обеспокоило. До сих пор я представлял это как нечто само собой разумеющееся - что с Ксерксом на войну отправится супруга, а значит, и мы. Но если Аместрида останется дома...
На первом привале, набравшись храбрости, я обратился с таким вопросом к ней самой.
- Госпожа, осмелюсь спросить - намерена ли ты сопровождать царя, когда он отправится на войну?
Аместрида, которая сидела на складном стульчике под балдахином, изумленно взглянула на меня - а потом покачала головой.
- Нет, царь будет на войне без меня, да сопутствует ему Ахура-Мазда! Мой муж возьмет с собой нашего старшего сына, а младшие дети останутся со мной. Мы отправимся в Экбатану, там летом лучше всего.
Она улыбнулась мне губами, блестевшими от масла с красной охрой.
- Тебе в Экбатане тоже понравится.
Сердце мое сжалось от тоски и страха. Но я сумел сохранить лицо и с поклоном поблагодарил царицу за любезное разъяснение.
И тогда случилось то, чего я никак не ожидал, но на что, видимо, рассчитывала Поликсена. Великая царская супруга пожелала навестить меня сама, чтобы узнать, чем я хвораю.
Когда стражники заколотили в мою дверь, я был захвачен врасплох и напуган. Но сумел встретить царицу: я низко поклонился и хрипло поприветствовал ее, а Аместрида милостиво протянула мне руку для поцелуя.
Она осведомилась о моем самочувствии, и я промямлил что-то неопределенное. Я не приготовился лгать насчет этого!
Аместрида уставилась на платок у меня на шее... а потом вдруг нахмурилась.
- Я думала, ты простужен! Но это не простуда!
Она быстро приблизилась ко мне и сорвала платок, чуть не оцарапав мне шею своими длинными накрашенными ногтями. Я залился краской и низко опустил голову, прячась от царственного взгляда; но черные глаза Аместриды жгли меня как уголья.
- Кто это был? - задала она тот же вопрос, что и моя жена. Однако в словах царицы таился куда более грозный смысл.
И вдруг моя мысль заработала с огромной скоростью. Я мог бы сейчас все рассказать про Демарата! И, очень вероятно, спартанского военачальника за этот пустяк отстранили бы от участия в походе... или даже казнили! Ксеркс мог быть неплохим правителем у себя в Азии, однако стратег и тактик из него, скорее всего, был неважный: и он вряд ли полностью сознавал, насколько ценны такие союзники и воины, как Демарат. Ну а царица понимала в войнах еще меньше - и, полагаю, Аместрида ужасно разгневалась бы на того, кто сломал ее любимую игрушку.
Я был очень близок к тому, чтобы назвать имя Демарата. Выдать предателя - что могло быть естественнее?.. Но я промолчал.
- Кто напал на тебя? Говори, я приказываю! - воскликнула Аместрида, теряя терпение.
- Я подрался с одним греком... Это моя вина, госпожа. Прошу меня простить, - ответил я, как можно более мягко и почтительно.
Аместрида все еще негодовала и недоумевала - и тогда я прибавил:
- Я не хотел бы, чтобы это дело получило огласку.
Аместрида немного помолчала... а потом недовольно обронила:
- Ну хорошо.
Персидская царица была отнюдь не глупа, и, конечно, догадалась, что я не хочу выдавать ей соплеменника. Но настаивать не стала и, пожелав мне скорейшего выздоровления, удалилась. А я все думал о Демарате.
Это был очень сильный, страстный человек - и наверняка он всей душой торжествовал победу над врагами, перейдя на сторону персов; но теперь его измена начала мучить его, не давая покоя.* Иначе он не распинался бы так передо мной, ощущая потребность оправдаться! И Демарат выместил на мне ту ненависть, которую питал в глубине души к самому себе!
И я думал - если я заставил его дрогнуть, посеял новые сомнения... я сочту, что пострадал не зря.
Голос ко мне вернулся через несколько дней, хотя я какое-то время опасался петь в полную силу; а вот кровоподтеки не рассасывались еще долго. И, как бы то ни было, когда Ксеркс собрался в поход, его спартанский союзник по-прежнему оставался с нами.
* Согласно Геродоту, Демарат действительно в итоге предупредил спартанцев о походе Ксеркса, воспользовавшись восковой табличкой: соскоблил воск, написал предупреждение и снова залил табличку воском. Смысл посылки разгадала царица Горго, жена Леонида (и дочь царя Клеомена, оговорившего Демарата).
Глава 10
Мы получили еще одну отсрочку: перед тем, как покинуть Азию, Ксеркс намеревался вернуться в Персеполь, на ежегодное празднование весеннего равноденствия. Быть может, царь царей медлил и спешил заручиться поддержкой своего бога, - воплощенного света, - потому что втайне страшился неведомой ему военной мощи греков?
Я разрывался между желанием предпринять попытку к бегству - и страхом навлечь на наши головы ужаснейшую кару. Всем известно, что больнее всего ранит измена того, кому доверяешь. А персы, на свой извращенный лад, теперь доверяли мне - особенно наша высочайшая покровительница! И если бы теперь я обманул ее, легкой смерти мне бы ждать не приходилось: за это время я достаточно наслушался про мастерство персидских палачей, и даже имел удовольствие видеть несколько публичных казней. Самая короткая и милосердная из них была казнь фальшивомонетчика, которому просто залили в глотку расплавленный свинец. А каждая из остальных совершалась по нескольку часов... Я уходил почти сразу, а многие из придворных оставались, и царица среди них: она глядела на муки жертв с не меньшим наслаждением, чем мужчины, а то и с большим. Участь моих жены и сына, случись мне прогневать Аместриду, мне было боязно даже вообразить!
Сейчас в это с трудом верится - но Поликсена за ту зиму тоже коротко сошлась с царицей: жена моя воспользовалась историей с Демаратом. Пока я сидел дома, лелея свой голос, или зарывался в архивы, Поликсена получила приглашение от государыни. Она стала довольно часто бывать у нее в гостях. Полагаю, что общество угодливых, безъязыких придворных женщин Аместриде давно наскучило, а моя жена была и в меру дерзка, и достаточно остроумна, чтобы скрасить досуг царицы. Конечно же, Поликсена брала с собой Нестора, - красота мальчика очаровала персиянку, и она сразу заметила его сходство с беглым Фарнаком.
Я и Поликсена встретились при дворе с младшими сыновьями самой Аместриды, теперь отроками: Гистаспом и Артаксерксом, весьма походившими на обоих родителей. Эти тонколицые, застенчивые, но, конечно, избалованные мальчики уже воспитывались как мужчины, однако по-прежнему много времени проводили в гареме, в обществе царственной матери. Она имела на них большое влияние. А у Артаксеркса обнаружился недостаток, похожий на мой: у него правая рука была длиннее левой. Возможно, я напоминал царице собственного сына...
Между прочим, Аместрида прознала о ткацком искусстве Поликсены и была им восхищена: царица изъявила желание сама покупать у моей жены все ковры для украшения своих покоев и подарков своим приближенным, причем не скупилась. Так Аместрида получила в собственность всю нашу семью! Это оказалось обременительно еще и в другом отношении: вокруг меня начали виться разные льстецы, искавшие милостей царицы и подобострастно просившие меня о ходатайстве. Среди них попадались и такие, кто намного превосходил меня знатностью. За кого-то я просил, кому-то отказывал - хотя мог составить о каждом только самое поверхностное суждение.
Я опять всерьез начал опасаться, что меня отравят, и радовался, что мы с женой редко разделяем трапезу с царицей: для себя мы закупали все на рынке. А у Аместриды имелись собственные слуги, пробовавшие пищу, - она никогда не принималась за еду, пока раб не отведает каждого блюда на ее глазах. Нам даже наливали любимые персами фруктовые напитки и вина из одного сосуда.
Конечно, мы с женой обогатились за эту зиму, - я никогда не имел и даже не видел столько денег сразу! Я предусмотрительно держал деньги не дома, а в городском банке, - эти чрезвычайно полезные учреждения, где можно получить ссуду под залог имущества и безопасно хранить крупные суммы, появились в Вавилоне не так давно, но уже процветают и крепнут с каждым годом.
И я сознавал: если я теперь покину Вавилон, мне нужны будут надежные люди не только для защиты семьи, но и для охраны моего состояния. Задача почти невыполнимая!
Если только не удастся нанять корабль прямо в порту, чтобы уплыть тайком. Но до этого еще долго. И самым разумным решением было оставаться в свите царицы, пока мы не покинем Азию.
Когда мы получили приказ собираться в путь, Эриду пришел к нам проститься. Прощание вышло долгим и трогательным: Поликсена плакала навзрыд, словно только теперь поняла, что мы навсегда оставляем нашего лучшего друга и защитника. Я тоже не удержался от слез. Он был как отец нам обоим!
Я играл ему и пел свои лучшие песни, мы втроем пили медовое вино с пряностями... Слов нам не хватало: слова часто не находятся, когда они нужнее всего. А напоследок Эриду извлек из-за пазухи бронзовую овальную подвеску на прочном кожаном шнурке - на обеих сторонах были выгравированы несколько сценок, изображающих богов, повергающих наземь ужасных зверообразных демонов.
- Это амулет семи небесных светил, или семи лиц Мардука, - отвращающий всякое зло, - сказал мой друг, взглянув на меня с глубоким чувством. - Если позволишь, я хотел бы надеть его твоему сыну, так же, как ты сам...
Эриду не досказал, коснувшись моего золотого бычка, по-прежнему висевшего у меня на груди.
Я кивнул.
- Ну конечно!
Большинство вавилонян суеверны до крайности - пожалуй, более, чем какой-либо другой известный мне народ; они постоянно ограждают себя от влияния злых духов, всех имен которых я даже не могу упомнить. Эриду никогда не отличался суеверием; но это был, конечно, особый случай.
Заплаканная Поликсена вынула из ивовой колыбельки и бережно подала вавилонянину наше дитя. Нестор не выносил, когда его тискали и щекотали персиянки в гареме, и начал капризничать, когда его приласкала сама царица, чем немало обидел ее; но всегда охотно шел на руки к нашему евнуху.
Эриду посмотрел в синие серьезные глаза малыша, потом надел ему амулет. Нестор был совсем не против. Эриду поцеловал ребенка в лобик.
- Пусть по происхождению Нестор эллин... и на четверть перс, - тут Эриду улыбнулся Поликсене, - по рождению он вавилонянин. Пусть хранят его древние боги нашей земли. И пусть когда-нибудь они призовут его домой.
- Нестор не забудет этого. Даю слово, - сказал я.
Эта подвеска висела на новом шнурке, но мне показалось, что сама она очень старинная, - неровные края, патина, покрывшая бронзу, возможно, говорили о великой эпохе Навуходоносора, Ашшурбанапала, а то и самого Хаммурапи.
Мы не расстались сразу - на другой день, когда пора было выдвигаться, сатрап Вавилонии должен был торжественно провожать царя до ворот. Но мы смогли только увидеть его, высокого и горделивого, в одеждах, расшитых золотыми монетами, и не успели перемолвиться ни словом. Эриду ехал в свите Ксеркса, а я с женой и слугами остался позади, в обозе, - мы сопровождали царицу.
Сложив с себя обязанности при Эриду, я был отныне в полном распоряжении государыни - поскольку Ксеркс давно уступил меня своей жене, для ее развлечения, и я был причислен к ее двору. У Аместриды, как и у ее предшественницы Атоссы, имелся свой малый двор, где она правила единолично; ей же принадлежала верховная власть в огромном гареме. Я сделался не то царицыным любимцем, не то рабом, не то придворным - персы не делают большого различия между этими понятиями: не говоря уже о том, что всякий, кто находится под властью их царя, считается собственностью царя, даже самый знатный.
Аместрида следовала за мужем с великой пышностью и без всякой спешки, множество нарядных ковровых повозок везли женщин гарема и вооруженных евнухов - их охранников, а также многочисленную прислугу, детей и питомцев, карликов, обезьянок и кошек. Они, разумеется, не могли выехать все сразу - и первые приближенные царицы собрались в первом дворе. Я с моими домашними также входили в их число.
Артабаз остался при нас - пусть никто не дарил его мне, и я его не покупал. Юный евнух также считался чем-то средним между любимым слугой и рабом, как и я сам, хотя я выплачивал ему жалованье; но перед отъездом мальчик выразил горячее желание служить мне и дальше. Наверное, он все-таки был влюблен в меня, - потому что я оказался первым из его хозяев, который не стал принуждать его к любви и проявил человеческую доброту... Я согласился, и Аместрида не возражала.
Я чувствовал, что этот юный перс исподволь ревнует меня к жене, и, возможно, станет в будущем причиной неприятностей; но он был хороший слуга и лучший помощник, которого мы могли бы найти.
Поликсена с сыном уселась в повозку - туда вошло все наше имущество; считая и сундучки с золотом и серебром, которые уместились под сиденья, так что моя жена попирала их ногами. Поликсена ни за что не хотела упускать деньги из виду - пожалуй, это было разумно. Артабаз присоединился к евнухам гарема, а с Поликсеной в повозку сели Мелисса и один стражников-вавилонян: царица сперва хотела опять навязать нам своих скифов, но Поликсена взмолилась о пощаде. Она сказала, что ее нос не вынесет такого испытания - сидеть со скифом в закрытом помещении всю дорогу. Аместрида рассмеялась и позволила моей жене поступать, как ей будет благоугодно.
Я поехал рядом на Парфенопе, как и некоторые из слуг-мужчин; не считая, разумеется, конных стражников с луками и кривыми мечами. Я также увидел юных царевичей - двух черноглазых гибких мальчиков, каждый из которых уже хорошо держался на коне и был вооружен луком и маленьким мечом в отделанных серебром ножнах. Они должны были сопровождать свою мать-царицу - старший, Дарий, находился при отце, и ускакал вперед. Потом я неоднократно замечал, как Артаксеркс и его брат по очереди подъезжают к матери, сидящей в повозке с крылатым золотым фаравахаром, и шепчутся с нею через окошко.
Я нигде не видел Демарата - но спартанский царь, скорее всего, тоже пристал к Ксерксу, избавив нас от своего общества. Меня это только радовало.
Мы с Поликсеной подошли поприветствовать царицу - я поцеловал ей руку через окошко, а жену мою Аместрида даже погладила по щеке, одарив улыбкой. Она выразила желание, чтобы мы всю дорогу держались поблизости. Разумеется, так мы и собирались сделать.
Нам с Поликсеной не пришлось наблюдать, как Ксеркс со своими телохранителями и приближенными покидает город: мы оставались ждать, чтобы не мешать царскому поезду. Потом тронулся поезд царицы - и когда мы следовали по Дороге процессий за государыней, казалось, что над всеми нами нет воли превыше воли Аместриды! Пожалуй, так и было. Ксеркс редко вмешивался в дела женина двора - ему хватало собственных забот.
Когда мы выехали через Ворота Иштар, Ксеркс уже оставил город позади - нас дожидалась только группа телохранителей, которые примкнули к царице.
Мы были во главе отряда; а я несколько раз оглядывался на длинный хвост, который пылил за нами, и спрашивал себя - неужели Ксеркс потащит все это воинство в поход? Я слышал, конечно, будто персидские цари всюду возят с собой жен, наложниц и детей, чтобы даже на войне устраиваться как дома. Но одно дело кочевать по степям, к чему азиаты привычны, а другое - пересекать море!
Вдруг меня это не на шутку обеспокоило. До сих пор я представлял это как нечто само собой разумеющееся - что с Ксерксом на войну отправится супруга, а значит, и мы. Но если Аместрида останется дома...
На первом привале, набравшись храбрости, я обратился с таким вопросом к ней самой.
- Госпожа, осмелюсь спросить - намерена ли ты сопровождать царя, когда он отправится на войну?
Аместрида, которая сидела на складном стульчике под балдахином, изумленно взглянула на меня - а потом покачала головой.
- Нет, царь будет на войне без меня, да сопутствует ему Ахура-Мазда! Мой муж возьмет с собой нашего старшего сына, а младшие дети останутся со мной. Мы отправимся в Экбатану, там летом лучше всего.
Она улыбнулась мне губами, блестевшими от масла с красной охрой.
- Тебе в Экбатане тоже понравится.
Сердце мое сжалось от тоски и страха. Но я сумел сохранить лицо и с поклоном поблагодарил царицу за любезное разъяснение.
