Фэй боялась, что Артур передумает, потому что друзья из большого города откроют ему глаза на его ошибку.
Она бы так и нервничала всю ночь, но около семи вечера пришло сообщение от Луизы. Сперва — симпатичная картинка с букетом белых лилий, а после, все в цветах и сердечках, приглашение к морю. «Девичник не обещаю, - написано было в конце, - но оторвемся по полной».
Тут Луиза не соврала, конечно. Оглядываясь назад, Фэй дложна была признать, что Луиза вообще никогда не врала. Она лишь виртуозно выкручивала мысли, превращая их порой в полную противоположность. Ловкость рук, как говорят фокусники, и никакого мошенничества.
Встреча была назначена на пляже, где они любили отдыхать еще в дестстве. Это было приятное, хорошо знакомое место, довольно уютное благодаря кустам самшита, высаженным у самой кромки песка, а также беседке в испанском стиле, с полом, выложенным поливной керамикой. Здесь частенько устраивались пикники. Пляж не был частным, его не огораживали, и проход к нему не запрещали, но почти все в округе знали, что это — место семьи Брикнелл, так что посторонние тут почти не появлялись. Это позволило Луизе заранее подготовиться: дорога к пляжу была ярко освещена факелами, а беседка увита разноцветной гирляндой, мигающей мириадами огоньков. Еще одна дорожка — свечи в стеклянных стаканах — вела к воде, удивительно спокойной в это время. Играла какая-то музыка из приемника, и бутылки вина уже ждали на столе, а также сыр, виноград и еще какие—то легкие закуски.
- Дорогая, привет! - Луиза выскочила из темноты, обняла Фэй порывисто и поцеловала в щеку, после чего протянула бокал. - За тебя! Девчонки задерживаются, без них просили не начинать, но пошли они к черту, сучки непунктуальные!
Фэй рассеяно кивнула. Она даже не знала, кого могла пригласить Луиза, ведь ни школьных, ни институтских подруг у нее не было. Фэй вообще тяжело сходилась с людьми.
- Пей, пей, - Луиза ударила ее кончиками пальцев по подбородку, и Фэй послушно сделала глоток терпкого красного вина. - Сира. А девчонкам потом штрафную нальем.
В голове почти сразу зашумело, наверное, из-за того, что Фэй сегодня почти ничего не ела на нервной почве. Отправив в рот пару кусочков сыра, она присела на кресло, лениво следя за тем, как суетится Луиза, обмениваясь с кем-то посланиями в телефоне. Она, наверное, должна была сейчас веселиться, наслаждаясь последним свободным вечером, но Фэй, очевидно, не умела веселиться.
Когда она очнулась, пришла в себя — главным образом от боли — было уже поздно.
Небольшая газовая горелка в руках Луизы смотрелась абсурдно. В первую секунду промелькнула мысль: она что, решила сделать крем-брюле? Но мысль эту сразу же смыло потоком боли, когда пламя коснулось щеки. Фэй пыталась закричать, но рот ее заклеен был куском плотного скотча. Тогда она отшатнулась, споткнулась обо что-то и упала на влажный песок.
- Мне очень жаль.
Луиза присела на корточки, водя включенной горелкой перед лицом застывшей от ужаса кузины. В эту минуту она казалась воплощением всего дьявольского, а в глазах ее сверкали совершенно безумные огни.
- Я надеялась, ты сама все поймешь. Но ты... я даже не знаю, Фэй, ты толстокожая или просто тупая?
Фэй замычала и попыталась отодвинуться, но сделать это оказалось непросто из-за связанных рук.
- Ты должна была оставить Артура. Ты ему не пара, и должна была это понимать. Ты — тупая жирная корова. Сколько нужно было сделать тебе намеков, чтобы дошло? Ты жирная, ты смотришься как настоящая свинья в свадебном платье. Ты тупая, мерзкая сука!
Луиза говорила монотонно, и от этого становилось еще страшнее. Если бы она бесновалась, кричала, переходя на визг — так она делала порой в детстве — Фэй воспринимала бы это как рядовую истерику. Но сейчас не оставалось сомнений: Луиза хочет убить ее. Осознание этого пришло как-то удивительно просто, естественно, и сковало все тело Фэй, не позволяя ей шевельнуться. Она даже не вздрогнула, когда горелка вновь оказалась возле лица, так была ошарашена чудовищной мыслью. Луиза, любимая кузина, один из самых дорогих и близких людей, желала ее смерти.
Боль от осознания этого была хуже, чем боль от прикосновения огня к коже.
Поднявшись спустя некий совершенно неясный Фэй промежуток времени — боль и страх не позволяли мыслить ясно — Луиза выключила горелку и безразлично бросила:
- Разбиритесь с ней. И подчистите все. Вы знаете, что делать.
И начался Ад. На Фэй со всех сторон обрушились удары: ногами, палками, чем угодно; по бокам, по животу, по спине, по ногам. Она сжалась в комок, пытаясь защитить от ударов хотя бы живот и голову, но не в силах была остановить издевательства. Или вытерпеть боль. И вскоре уже все потемнело у нее перед глазами, а боль стала странным отголоском, далеким эхом.
И снова вернулась, когда соленая океаническая вода вонзилась в ее раны иглами. Она была повсюду. И волны, волны были повсюду, подхватили ее, подбросили вверх и почти сразу потянули на дно. Фэй забарахталась из последних сил, тело ее не желало умирать, хотя разуму, кажется, было уже все равно. Но океан был сильнее. Океан всегда сильнее.
А придя в себя в третий раз, Фэй увидела Эдварда Шо. Это был первый раз, когда она попала к нему на яхту.
Она лежала на влажной палубе, а со всех сторон ее обступали причудливые лица среди которых, казалось, не было ни одного белого. И первой мыслью было, что она попала в руки торговцев людьми или пиратов. Мысль абсурдная, в тот момент, однако, не казалась ей таковой. Что еще она могла подумать, глядя глаза незнакомым арабам или азиатам? Затем ее подняли на руки и понесли, бережно, аккуратно, стараясь не причинить новой боли, и уложили на постель в карабельном лазарете, обставленном так, словно это VIP-палата в дорогой клинике. Позднее уже Фэй узнала, что у Эдварда Шо все по первому разряду, он может себе это позволить.
В четвертый раз она пришла в себя, когда закончилось действие лекарств.
Боль была сильной, но терпимой. Фэй вообще привыкла терпеть, ей казалось глупым бежать к родным из-за каждой ранки, и со временем эта привычка укоренилась глубоко. Ведь Луиза тоже никогда не жаловалась, а Фэй во всем старалась походить на кузину. Кузину, которая размахивала у ее лица газовой горелкой.
Вспомнив об этом, Фэй подняла тяжелую безвольную руку и попыталась коснуться щеки, но почти сразу же запястье ее удержали тонкие бледные пальцы.
- Не надо.
Не было сил шевелиться, и все что сумела Фей, это немного повернуть голову — боль в щеке от этого усилилась — и скосить глаза. Мужчина — тоже азиат, один из тех, кто ее вытащил из воды — опустил ее руку на постель, накрыл одеялом и отодвинулся.
- Мистер Лелуш, ваша пациентка пришла в себя.
В поле зрения Фэй появилось новое лицо, смуглое, с выразительным крупным носом и серьезными, даже мрачными темными глазами, и начался утомительный осмотр и опрос, словно в кино: сколько пальцев, помните ли вы свое имя, где болит, и все в том же духе. Отвечать у Фэй почти не было сил, и, кажется, она бормотала какую-то невнятицу. Наконец, вколов новую порцию обезболивающих, ее оставили в покое, наедине с ее мыслями.
С воспоминаниями.
Прошло несколько дней — не меньше четырех, но Фэй не могла сказать точно, потому что все слилось в ее голове в сплошной неразделимый поток мучительных минут — когда Ибрагим Лелуш, мрачноватый доктор-алжирец разрешил ей встать и походить немного по палате. Тогда Фэй впервые выглянула в иллюминатор и увидела знакомый берег с немного непривычного ракурса. Она находилась сейчас на яхте, одном из тех роскошных кораблей, что стояли в некотором отдалении, и которые она рассматривала несколько недель назад, стоя на маяке. Тогда они и подумать не могла, как все обернется.
В тот же день Фэй впервые взглянула на себя в зеркало и не заплакала только потому, что сил на это не было. Горелка оставила у нее на щеке уродливый ожег, обработанный сейчас какими-то особенными маслянистыми средствами, мерзкими на вид, и покрытый тонким слоем марли. Доктор Лелуш, не склонный к мягкому обращению, безжалостно сообщил, что останется шрам. А вот синяки, оставленные палкой и мысками тяжелых ботинок по всему телу, скоро пройдут.
- Ничего не сломано, и это главное, - Лелуш похлопал ее по плечу, прежде чем покинуть комнату.
Фэй опустилась на кровать. Ее трясло. Она никогда не была красавицей, но этот шрам... он перечеркивал всю ее жизнь, превращая ее из нелепой щекастой толстушки в настоящую уродину. Фэй предпочла бы остаться без ноги или без руки, это было не так заметно и не служило поводом для столь уж долгих пересудов. Но лицо... Хуже было бы только если бы она потеряла глаза.
Впрочем, тогда бы она ничего не видела.
А если бы она потеряла разум, то еще и не помнила.
Воспоминания о произошедшем на пляже крутились в голове, мешая спать. Не раз, и не два, и даже не десять Фэй порывалась спросить у мистера Шо, навещавшего ее по нескольку раз в день, о Луизе Брикнелл и о том, что говорят сейчас в городе, но страх останавливал. Страх и осознание того, что Луиза наверняка сейчас счастлива и, быть может, утешает Артура. А он почти наверняка поддается на ее чары, потому что Луиза — не нелепая толстушка Фэй. Луиза — настоящая красавица.
Еще Фэй мучила, сверля и сверля разум, мысль о том, почему кузина это сделала? Зависть? Была ли причина в том, что Фэй была главной наследницей? Но ведь она предлагала поделить все по честному, отдать дяде и Луизе по трети всего имущества. Ей и самой не нравилось такое положение дел, казалось несправедливым. Дядя занимался всеми делами виноградника, а Луиза была просто неподражаема, когда дело доходило до рекламы. Она была красива, она была во всех смыслах привлекательна и в отличие от Фэй прекрасно разбиралась в вине. Но дядя от своей трети отказался, и то же самое — как теперь понимала Фэй, под давлением отца — сделала и кузина. Фэй оставалась в Каса Феличита главной, даже если самой ей это не нравилось.
А может быть, дело было в Артуре? Но Фэй и тут... да, уступила бы жениха кузине. Она никогда не ощущала внутренне, что все у них по-настоящему. Всегда чувствовала себя самозванкой и первая бы согласилась, что Луиза рядом с Артуром смотрится куда привлекательнее. Как настоящая жена. Фэй отступила бы, даже не смотря на то, что ей было бы очень больно. Но почему... почему Луиза не заговорила с ней об этом? К чему подобная жестокость? Зачем было уродовать, бить, топить в океане ту, что считала Луизу самой близкой своей подругой?
Толстокожая и тупая, - проносилось в голове. Жирная. Тупая мерзкая сука. Этот голос в голове не умолкал, и Фэй часами сидела на постели, подтянув колени к груди и сжав виски руками. Однажды такой ее нашел Эдвард Шо.
- У-у, так не пойдет. Ибрагим, Ибрагиим! - бесцеремонно сдернув Фэй с постели, хозяин яхты потянул ее за собой, на ходу бросив выглянувшему из соседней каюты доктору: - Я выписываю твою пациентку.
- Ее показано солнце и усиленное питание, - проворчал Ибрагим и снова скрылся за дверью.
- Идем, - приобняв Фэй за плечи, Шо повел ее к лестнице наверх.
После долгих дней, проведенных в комнате, Фэй была ослеплена ярким солнечным светом. Стократ ярким оттого, что он отражался от переливистого моря и ото всех белых поверхностей, которых на яхте было великое множество.
- Фелиция, - отрекомендовал Шо, похлопав по полированной стене. - Лучшая яхта из всех возможных. Сто десять метров, развивает скорость до 18 узлов, способна бороздить океаны.
Фэй кивнула, соглашаясь, что яхта выглядит великолепно, и вид с нее открывается фантастический. Они поднялись на одну из открытых палуб, где был устроен небольшой бассейн — довольно шокирующая на взгляд Фей роскошь, вода на воде. Он был обрамлен деревянным настилом, источающим приятный кедровый запах, и вокруг были расставлены с одного только взгляда удобные шезлонги.
- Посиди тут. Я прослежу, чтобы тебе подготовили удобную каюту. И нашли какую-нибудь другую одежду. Хватит тебе разгуливать в больничной пижаме.
Фэй согласно кивнула. Она покорно плыла по течению, не зная, куда ей двигаться дальше и что ей делать. Самые очевидные решения: вернуться домой, сообщить в полицию — разбивались о страх. Фэй боялась, что все дома заодно, и еще больше боялась рассказать дяде Сэму о том, что сделала Луиза. И в глаза кузине посмотреть боялась. И Артуру...
Страхи окутывали ее плотным коконом.
- Виноград, - на столике рядом с шезлонгом появилась небольшая тарелка с удивительной на вид виноградной гроздью. Ягоды были огромные и сверкали, напоминая какие-то драгоценные камни. - Ибрагим велел принести тебе витамины.
Фэй, подняв голову, посмотрела на мужчину. Он был высоченный, длинноногий, и из-за того, что солнце было у него за спиной, и Фэй его видела в контр-ажуре, казался лишь причудливым силуэтом. Фантазией. Но вот он шевельнулся, сел на соседний шезлонг, и Фэй сумела рассмотреть его наконец. До этой минуты Сюй Цзимо, телохранителя мистера Шо, она видела только мельком.
Первое ее впечатление было почти правильным. На яхте за исключением двух горничных-латиноамериканок и одного матроса-немца все остальные были азиатами, арабами или чернокожими. Не американскими чернокожими, а африканцами — с кожей до того темной, что она, казалось, приобретала какое-то совершенно мистическое сияние. Хозяин был японец, а его телохранитель — китаец. Столь своеобразное собрание народов Фэй немного озадачивало, и она задавалась вопросом, получилось ли это случайно, или же Эдвард Шо намерено подбирал себе команду и прислугу подобным образом.
- Так и будешь пялиться? - грубовато спросил Сюй Цзимо. - Ешь.
Фэй отвела взгляд. В конце концов, она увидела уже все, что ей было нужно, и удовлетворила свое любопытство. До этой минуты она воспринимала долговязого охранника как странное бредовое видение, слишком необычное и привлекательное, чтобы быть правдой.
Однако, видение было весьма и весьма реалистично.
Он был высокий. Худощавый, сложеный почти безупречно — даже лучше Артура, которого до этой поры Фэй считала настоящим Аполлоном. У него были довольно правильные черты лица, чуть длинноватый нос, красиво очерченные губы и очень темные миндалевидной формы глаза с приподнятыми уголками. И всю эту красоту портило выражение.
Фэй отправила виноградину в рот. Сладко.
- К вечеру может начаться шторм, - безразличным тоном проговорил Сюй Цзимо, продолжая разглядывать горизонт. - Не ходи одна по палубе, это может быть опасно.
- Хорошо, - тихо отозвалась Фэй.
Не говоря больше ни слова, он поднялся и пошел вниз. Фэй проводила его взглядом, размышляя о том, насколько все вокруг ей кажутся странными.
Каюта, в которую проводила ее спустя некоторое время Милагрос, одна из горничных, выглядела совершенно сногсшибательно, заставляя в секунды забыть о том, что Фэй находится на воде. Здесь была широкая кровать, накрытая ультрамариново-синим покрывалом, небольшой удобный диванчик, журнальный столик возле него, и на нем — большая ваза с фруктами. Был туалетный столик со множеством хрустальных баночек и коробочек, сиротливо пустых, и платяной шкаф, скрытый в стене. За второй такой же дверью находился душ и туалет, также впечатляющий размерами и отделкой.
Она бы так и нервничала всю ночь, но около семи вечера пришло сообщение от Луизы. Сперва — симпатичная картинка с букетом белых лилий, а после, все в цветах и сердечках, приглашение к морю. «Девичник не обещаю, - написано было в конце, - но оторвемся по полной».
Тут Луиза не соврала, конечно. Оглядываясь назад, Фэй дложна была признать, что Луиза вообще никогда не врала. Она лишь виртуозно выкручивала мысли, превращая их порой в полную противоположность. Ловкость рук, как говорят фокусники, и никакого мошенничества.
Встреча была назначена на пляже, где они любили отдыхать еще в дестстве. Это было приятное, хорошо знакомое место, довольно уютное благодаря кустам самшита, высаженным у самой кромки песка, а также беседке в испанском стиле, с полом, выложенным поливной керамикой. Здесь частенько устраивались пикники. Пляж не был частным, его не огораживали, и проход к нему не запрещали, но почти все в округе знали, что это — место семьи Брикнелл, так что посторонние тут почти не появлялись. Это позволило Луизе заранее подготовиться: дорога к пляжу была ярко освещена факелами, а беседка увита разноцветной гирляндой, мигающей мириадами огоньков. Еще одна дорожка — свечи в стеклянных стаканах — вела к воде, удивительно спокойной в это время. Играла какая-то музыка из приемника, и бутылки вина уже ждали на столе, а также сыр, виноград и еще какие—то легкие закуски.
- Дорогая, привет! - Луиза выскочила из темноты, обняла Фэй порывисто и поцеловала в щеку, после чего протянула бокал. - За тебя! Девчонки задерживаются, без них просили не начинать, но пошли они к черту, сучки непунктуальные!
Фэй рассеяно кивнула. Она даже не знала, кого могла пригласить Луиза, ведь ни школьных, ни институтских подруг у нее не было. Фэй вообще тяжело сходилась с людьми.
- Пей, пей, - Луиза ударила ее кончиками пальцев по подбородку, и Фэй послушно сделала глоток терпкого красного вина. - Сира. А девчонкам потом штрафную нальем.
В голове почти сразу зашумело, наверное, из-за того, что Фэй сегодня почти ничего не ела на нервной почве. Отправив в рот пару кусочков сыра, она присела на кресло, лениво следя за тем, как суетится Луиза, обмениваясь с кем-то посланиями в телефоне. Она, наверное, должна была сейчас веселиться, наслаждаясь последним свободным вечером, но Фэй, очевидно, не умела веселиться.
Когда она очнулась, пришла в себя — главным образом от боли — было уже поздно.
ГЛАВА 7.
Небольшая газовая горелка в руках Луизы смотрелась абсурдно. В первую секунду промелькнула мысль: она что, решила сделать крем-брюле? Но мысль эту сразу же смыло потоком боли, когда пламя коснулось щеки. Фэй пыталась закричать, но рот ее заклеен был куском плотного скотча. Тогда она отшатнулась, споткнулась обо что-то и упала на влажный песок.
- Мне очень жаль.
Луиза присела на корточки, водя включенной горелкой перед лицом застывшей от ужаса кузины. В эту минуту она казалась воплощением всего дьявольского, а в глазах ее сверкали совершенно безумные огни.
- Я надеялась, ты сама все поймешь. Но ты... я даже не знаю, Фэй, ты толстокожая или просто тупая?
Фэй замычала и попыталась отодвинуться, но сделать это оказалось непросто из-за связанных рук.
- Ты должна была оставить Артура. Ты ему не пара, и должна была это понимать. Ты — тупая жирная корова. Сколько нужно было сделать тебе намеков, чтобы дошло? Ты жирная, ты смотришься как настоящая свинья в свадебном платье. Ты тупая, мерзкая сука!
Луиза говорила монотонно, и от этого становилось еще страшнее. Если бы она бесновалась, кричала, переходя на визг — так она делала порой в детстве — Фэй воспринимала бы это как рядовую истерику. Но сейчас не оставалось сомнений: Луиза хочет убить ее. Осознание этого пришло как-то удивительно просто, естественно, и сковало все тело Фэй, не позволяя ей шевельнуться. Она даже не вздрогнула, когда горелка вновь оказалась возле лица, так была ошарашена чудовищной мыслью. Луиза, любимая кузина, один из самых дорогих и близких людей, желала ее смерти.
Боль от осознания этого была хуже, чем боль от прикосновения огня к коже.
Поднявшись спустя некий совершенно неясный Фэй промежуток времени — боль и страх не позволяли мыслить ясно — Луиза выключила горелку и безразлично бросила:
- Разбиритесь с ней. И подчистите все. Вы знаете, что делать.
И начался Ад. На Фэй со всех сторон обрушились удары: ногами, палками, чем угодно; по бокам, по животу, по спине, по ногам. Она сжалась в комок, пытаясь защитить от ударов хотя бы живот и голову, но не в силах была остановить издевательства. Или вытерпеть боль. И вскоре уже все потемнело у нее перед глазами, а боль стала странным отголоском, далеким эхом.
И снова вернулась, когда соленая океаническая вода вонзилась в ее раны иглами. Она была повсюду. И волны, волны были повсюду, подхватили ее, подбросили вверх и почти сразу потянули на дно. Фэй забарахталась из последних сил, тело ее не желало умирать, хотя разуму, кажется, было уже все равно. Но океан был сильнее. Океан всегда сильнее.
А придя в себя в третий раз, Фэй увидела Эдварда Шо. Это был первый раз, когда она попала к нему на яхту.
Она лежала на влажной палубе, а со всех сторон ее обступали причудливые лица среди которых, казалось, не было ни одного белого. И первой мыслью было, что она попала в руки торговцев людьми или пиратов. Мысль абсурдная, в тот момент, однако, не казалась ей таковой. Что еще она могла подумать, глядя глаза незнакомым арабам или азиатам? Затем ее подняли на руки и понесли, бережно, аккуратно, стараясь не причинить новой боли, и уложили на постель в карабельном лазарете, обставленном так, словно это VIP-палата в дорогой клинике. Позднее уже Фэй узнала, что у Эдварда Шо все по первому разряду, он может себе это позволить.
В четвертый раз она пришла в себя, когда закончилось действие лекарств.
Боль была сильной, но терпимой. Фэй вообще привыкла терпеть, ей казалось глупым бежать к родным из-за каждой ранки, и со временем эта привычка укоренилась глубоко. Ведь Луиза тоже никогда не жаловалась, а Фэй во всем старалась походить на кузину. Кузину, которая размахивала у ее лица газовой горелкой.
Вспомнив об этом, Фэй подняла тяжелую безвольную руку и попыталась коснуться щеки, но почти сразу же запястье ее удержали тонкие бледные пальцы.
- Не надо.
Не было сил шевелиться, и все что сумела Фей, это немного повернуть голову — боль в щеке от этого усилилась — и скосить глаза. Мужчина — тоже азиат, один из тех, кто ее вытащил из воды — опустил ее руку на постель, накрыл одеялом и отодвинулся.
- Мистер Лелуш, ваша пациентка пришла в себя.
В поле зрения Фэй появилось новое лицо, смуглое, с выразительным крупным носом и серьезными, даже мрачными темными глазами, и начался утомительный осмотр и опрос, словно в кино: сколько пальцев, помните ли вы свое имя, где болит, и все в том же духе. Отвечать у Фэй почти не было сил, и, кажется, она бормотала какую-то невнятицу. Наконец, вколов новую порцию обезболивающих, ее оставили в покое, наедине с ее мыслями.
С воспоминаниями.
ГЛАВА 8.
Прошло несколько дней — не меньше четырех, но Фэй не могла сказать точно, потому что все слилось в ее голове в сплошной неразделимый поток мучительных минут — когда Ибрагим Лелуш, мрачноватый доктор-алжирец разрешил ей встать и походить немного по палате. Тогда Фэй впервые выглянула в иллюминатор и увидела знакомый берег с немного непривычного ракурса. Она находилась сейчас на яхте, одном из тех роскошных кораблей, что стояли в некотором отдалении, и которые она рассматривала несколько недель назад, стоя на маяке. Тогда они и подумать не могла, как все обернется.
В тот же день Фэй впервые взглянула на себя в зеркало и не заплакала только потому, что сил на это не было. Горелка оставила у нее на щеке уродливый ожег, обработанный сейчас какими-то особенными маслянистыми средствами, мерзкими на вид, и покрытый тонким слоем марли. Доктор Лелуш, не склонный к мягкому обращению, безжалостно сообщил, что останется шрам. А вот синяки, оставленные палкой и мысками тяжелых ботинок по всему телу, скоро пройдут.
- Ничего не сломано, и это главное, - Лелуш похлопал ее по плечу, прежде чем покинуть комнату.
Фэй опустилась на кровать. Ее трясло. Она никогда не была красавицей, но этот шрам... он перечеркивал всю ее жизнь, превращая ее из нелепой щекастой толстушки в настоящую уродину. Фэй предпочла бы остаться без ноги или без руки, это было не так заметно и не служило поводом для столь уж долгих пересудов. Но лицо... Хуже было бы только если бы она потеряла глаза.
Впрочем, тогда бы она ничего не видела.
А если бы она потеряла разум, то еще и не помнила.
Воспоминания о произошедшем на пляже крутились в голове, мешая спать. Не раз, и не два, и даже не десять Фэй порывалась спросить у мистера Шо, навещавшего ее по нескольку раз в день, о Луизе Брикнелл и о том, что говорят сейчас в городе, но страх останавливал. Страх и осознание того, что Луиза наверняка сейчас счастлива и, быть может, утешает Артура. А он почти наверняка поддается на ее чары, потому что Луиза — не нелепая толстушка Фэй. Луиза — настоящая красавица.
Еще Фэй мучила, сверля и сверля разум, мысль о том, почему кузина это сделала? Зависть? Была ли причина в том, что Фэй была главной наследницей? Но ведь она предлагала поделить все по честному, отдать дяде и Луизе по трети всего имущества. Ей и самой не нравилось такое положение дел, казалось несправедливым. Дядя занимался всеми делами виноградника, а Луиза была просто неподражаема, когда дело доходило до рекламы. Она была красива, она была во всех смыслах привлекательна и в отличие от Фэй прекрасно разбиралась в вине. Но дядя от своей трети отказался, и то же самое — как теперь понимала Фэй, под давлением отца — сделала и кузина. Фэй оставалась в Каса Феличита главной, даже если самой ей это не нравилось.
А может быть, дело было в Артуре? Но Фэй и тут... да, уступила бы жениха кузине. Она никогда не ощущала внутренне, что все у них по-настоящему. Всегда чувствовала себя самозванкой и первая бы согласилась, что Луиза рядом с Артуром смотрится куда привлекательнее. Как настоящая жена. Фэй отступила бы, даже не смотря на то, что ей было бы очень больно. Но почему... почему Луиза не заговорила с ней об этом? К чему подобная жестокость? Зачем было уродовать, бить, топить в океане ту, что считала Луизу самой близкой своей подругой?
Толстокожая и тупая, - проносилось в голове. Жирная. Тупая мерзкая сука. Этот голос в голове не умолкал, и Фэй часами сидела на постели, подтянув колени к груди и сжав виски руками. Однажды такой ее нашел Эдвард Шо.
- У-у, так не пойдет. Ибрагим, Ибрагиим! - бесцеремонно сдернув Фэй с постели, хозяин яхты потянул ее за собой, на ходу бросив выглянувшему из соседней каюты доктору: - Я выписываю твою пациентку.
- Ее показано солнце и усиленное питание, - проворчал Ибрагим и снова скрылся за дверью.
- Идем, - приобняв Фэй за плечи, Шо повел ее к лестнице наверх.
После долгих дней, проведенных в комнате, Фэй была ослеплена ярким солнечным светом. Стократ ярким оттого, что он отражался от переливистого моря и ото всех белых поверхностей, которых на яхте было великое множество.
- Фелиция, - отрекомендовал Шо, похлопав по полированной стене. - Лучшая яхта из всех возможных. Сто десять метров, развивает скорость до 18 узлов, способна бороздить океаны.
Фэй кивнула, соглашаясь, что яхта выглядит великолепно, и вид с нее открывается фантастический. Они поднялись на одну из открытых палуб, где был устроен небольшой бассейн — довольно шокирующая на взгляд Фей роскошь, вода на воде. Он был обрамлен деревянным настилом, источающим приятный кедровый запах, и вокруг были расставлены с одного только взгляда удобные шезлонги.
- Посиди тут. Я прослежу, чтобы тебе подготовили удобную каюту. И нашли какую-нибудь другую одежду. Хватит тебе разгуливать в больничной пижаме.
Фэй согласно кивнула. Она покорно плыла по течению, не зная, куда ей двигаться дальше и что ей делать. Самые очевидные решения: вернуться домой, сообщить в полицию — разбивались о страх. Фэй боялась, что все дома заодно, и еще больше боялась рассказать дяде Сэму о том, что сделала Луиза. И в глаза кузине посмотреть боялась. И Артуру...
Страхи окутывали ее плотным коконом.
- Виноград, - на столике рядом с шезлонгом появилась небольшая тарелка с удивительной на вид виноградной гроздью. Ягоды были огромные и сверкали, напоминая какие-то драгоценные камни. - Ибрагим велел принести тебе витамины.
Фэй, подняв голову, посмотрела на мужчину. Он был высоченный, длинноногий, и из-за того, что солнце было у него за спиной, и Фэй его видела в контр-ажуре, казался лишь причудливым силуэтом. Фантазией. Но вот он шевельнулся, сел на соседний шезлонг, и Фэй сумела рассмотреть его наконец. До этой минуты Сюй Цзимо, телохранителя мистера Шо, она видела только мельком.
Первое ее впечатление было почти правильным. На яхте за исключением двух горничных-латиноамериканок и одного матроса-немца все остальные были азиатами, арабами или чернокожими. Не американскими чернокожими, а африканцами — с кожей до того темной, что она, казалось, приобретала какое-то совершенно мистическое сияние. Хозяин был японец, а его телохранитель — китаец. Столь своеобразное собрание народов Фэй немного озадачивало, и она задавалась вопросом, получилось ли это случайно, или же Эдвард Шо намерено подбирал себе команду и прислугу подобным образом.
- Так и будешь пялиться? - грубовато спросил Сюй Цзимо. - Ешь.
Фэй отвела взгляд. В конце концов, она увидела уже все, что ей было нужно, и удовлетворила свое любопытство. До этой минуты она воспринимала долговязого охранника как странное бредовое видение, слишком необычное и привлекательное, чтобы быть правдой.
Однако, видение было весьма и весьма реалистично.
Он был высокий. Худощавый, сложеный почти безупречно — даже лучше Артура, которого до этой поры Фэй считала настоящим Аполлоном. У него были довольно правильные черты лица, чуть длинноватый нос, красиво очерченные губы и очень темные миндалевидной формы глаза с приподнятыми уголками. И всю эту красоту портило выражение.
Фэй отправила виноградину в рот. Сладко.
- К вечеру может начаться шторм, - безразличным тоном проговорил Сюй Цзимо, продолжая разглядывать горизонт. - Не ходи одна по палубе, это может быть опасно.
- Хорошо, - тихо отозвалась Фэй.
Не говоря больше ни слова, он поднялся и пошел вниз. Фэй проводила его взглядом, размышляя о том, насколько все вокруг ей кажутся странными.
ГЛАВА 9.
Каюта, в которую проводила ее спустя некоторое время Милагрос, одна из горничных, выглядела совершенно сногсшибательно, заставляя в секунды забыть о том, что Фэй находится на воде. Здесь была широкая кровать, накрытая ультрамариново-синим покрывалом, небольшой удобный диванчик, журнальный столик возле него, и на нем — большая ваза с фруктами. Был туалетный столик со множеством хрустальных баночек и коробочек, сиротливо пустых, и платяной шкаф, скрытый в стене. За второй такой же дверью находился душ и туалет, также впечатляющий размерами и отделкой.
