- Куда ты увез его?
Отец хрипит еле слышно. Пока я решал судьбу Неманова, его успели прооперировать.
- Кого? – сажусь на стул рядом с его кроватью.
- Сын, я знаю тебя, ты не дашь ему умереть просто так, - отец пытается посмеяться, но тут же корчится от боли, закашливается и корчится сильнее.
Испытываю смешанное чувство наслаждения и жалости. Не понимаю, что должен испытывать. Не пойму, ненавижу ли еще его. Он сейчас так слаб, что мне хочется как-то помочь, но руки отказываются поправить его подушки, добавив удобства.
- Нихрена ты не знаешь, - грублю я.
- Прости меня, сын, - говорит еще тише, странно медленно, и воздух из него выходит со свистом.
- Бог простит.
В палате жарко, пахнет спиртом и лекарствами. Мне неуютно тут. Я не хочу тут находиться, тем более видеть отца таким. Не хочу испытывать к нему жалость. Он не достоин ни одного моего чувства. Зачем я вообще сижу тут? Я должен был ехать с Немановым, чтобы разведать все о смерти мамы и сестры. После случившегося в кабинете отца отпали последние сомнения о его причастности к этому. И пока я сижу тут, он может помереть, лишив меня возможности вытянуть из него нужную мне информацию. Но я должен находиться в больнице, при отце, когда тут появятся его люди и друзья, иначе подозрения в исчезновении Неманова лягут в первую очередь на меня.
- Он то простит, - подает голос отец, - Юленька бы простила, и Настя.
Морщины как-то странно резко проступают на его лбу, щеки впадают, а все лицо покрывается синюшной краской. Что за… Черт, кажется, ему совсем хреново. Зову врача, оперировавшего его, но после двухминутного осмотра, тот мотает головой в ответ на мой молчаливый вопрос, хочет позвать медсестер, но отец останавливает его.
- Я чувствую, не жилец я.., - хрипит мужчина. – Дай с сыном поговорить.
Мужчина в белом халате покидает палату с криками о подготовке операционной. Похоже, отца ждет повторная операция.
- Не думал, что это будет так…
Помирать, что ли, собрался? Снова кашляет и из его рта вылетают капли крови. Молчит какое-то время, собираясь с силами, и продолжает говорить немного окрепшим голосом.
- С ними я лежать хочу, Юр. С ними меня положи. Рядом.., - опять хриплый кровяной кашель, отец хватается за место ранения, бинт на котором покрылся большим пятном яркой крови, сглатывает, не отводя от меня глаз. – Юленька там справа, Настя слева. Ты меня со стороны сестры положи. Пусть между нами будет…
Совсем у него помутилось в башке что ли? Лежать он с ними хочет… нафига он им там нужен? Чтобы и в том мире подставить их? Тихо смеюсь, так и не отведя глаз от его осунувшегося лица.
- Пап, я тебя на другом конце Москвы прикопаю, или где ты там пропадал, пока их убивали? В Лондоне? Хочешь, закопаю у самого дорогого борделя? Про них забудь. Не хочу видеть твою рожу, когда к ним прихожу.
Зеленые, такие же, как мои, глаза отца закрываются. Он лежит не двигаясь несколько минут. Я даже начинаю думать, что он концы отдал. Но как только собираюсь подняться, чтобы позвать снова врача, глаза открываются. Только что тусклые и впавшие они приобретают блеск, кажется, даже посветлели.
- Значит, без памятника закопай, - пытается подняться, но лишь бессильно сжимает кулаки, - но с ними. И Саньку забери…
Его слова пропадают в суматохе, когда дверь в палату распахивается, впуская взъерошенную фигуру Самойлова старшего. За ним степенно входит дядя Рус и еще пара мужиков из службы безопасности. Хирург входит последним. На его слова о необходимости операции никто не обращает внимания. Собравшимся важно то, что отец хочет сказать. Самойлов садится на колени у кровати умирающего друга, хватает ослабевшую руку, а на мои плечи опускаются ладони моего наставника. Как-то спокойнее от них стает, увереннее, что ли. Поднимаю голову к дяде Русу, но он смотрит на своего шефа, вслушиваясь в каждых хриплый звук, выходящий из холодеющего тела. «С Настей меня положи, Юля пусть между будет» - отец теперь ищет поддержку у друга, кивающего на каждое слово. «И Саньку моего не оставляйте… Санька не виноват ни в чем, он хороший пацан… не успел я его перевезти… Саню не оставляйте… а меня с Юлей… с ними хочу лежать…цветы им ложите… а меня рядом…»
Захлебывается, но кашлянуть не успевает. Его лицо замирает резко, так, что рот остается открытым. В палате раздается тонкое пищанье, сопровождающееся красной полосой монитора и всхлипом дяди Димы, пытающимся сдержать слезу. А у меня слез нет, и внутри ничего не дергается. Холод, спокойствие и вопрос…
- А Саня – это..?
- Брат твой, - Самойлов старший прикрывает веки своего друга, оставаясь все так же стоять на коленях. – В Лондоне он, в колледже. Десять недавно исполнилось. Хороший пацан.
- Ну, - поднимаюсь, спихивая с плеч ладони охранника, - это хорошо, что хороший, значит, выживет.
- Неманов где? – а вот и то, от чего я спас дядьку – ходящие ходуном ноздри папиного друга.
- В соседней палате, - беру бутылек спирта, стоящий на полке шкафа, вливаю его в себя и с наслаждением произношу, - надеюсь, тоже сдох.
Покидаю палату и, не обращая внимания на вопросительные окрики Самойлова и дяди Руса, вылетаю из больницы, прыгаю в тачку и несусь прочь отсюда. Плевать, что они будут делать с телом отца. Ему ведь было плевать, что было со мной. После похорон жены и дочери он забыл обо мне. Ничего страшного, если и я забуду о нем.
Прошу продавщицу цветочного сплести венок из букета полевых цветов, набираю в супермаркете целый пакет киндер-сюрпризов и еду на кладбище. Обкладываю ноги мертвых цветами и шоколадом и вливаю в горло неразбавленный виски, прихваченный из багажника. «Ты ведь не будешь против, Юлямбер?» - спрашиваю у изваяния сестры, утаскивая от ее ног одно шоколадное яйцо. «Я привезу тебе еще. Прости, что я редко приезжаю, малышка, я постараюсь чаще. Хочешь, я тебе «ходилку» привезу? Поиграем. Ты ведь любишь. Обещаю, ты снова выиграешь, как всегда. Принцессы всегда выигрывают»
Меня трясет. Может, от холода, может, от того, что я смог, наконец, заговорить с сестрой. Или от того, что приходит понимание произошедшего. А может так проявляется страх? Не знаю, но заглушаю дрожь большими глотками алкоголя. «Ты была бы самой красивой девочкой на свете. Я никого не подпустил бы к тебе. Я любил бы тебя, малышка… прости, что оставил тебя в этом шкафу…»
Я не могу остановиться. Разговариваю с Юлей, словно она сидит рядом. Оправдываюсь, видя осуждение в ее детском взгляде. Ни слова не говорю маме. Я зол на нее… Она закрыла нас в шкафах, не оставив пути для отступления.
- Брат, ты как?
Рядом, на снег, садится тело. Мутным взглядом всматриваюсь, пытаясь понять, кто это. Кудри. Смеюсь, закидывая руку на плечо Коршуна.
- Мне пришлось бы отгонять тебя от нее, Мишель…
- И меня, - с другой стороны опускается Олег. – Она забрала мое сердце, как только появилась в вашем доме, завернутая в розовые пеленки.
Мы с Самойловым пялились на Юлю, как на настоящее чудо, не понимая, почему малышка орет не переставая. А потом поражались, как резко она засыпает. Мама с тетей Наташей отгоняли нас от люльки. Мы готовы были дни напролет следить за тем, как зевает маленькое существо, неизвестно откуда появившееся, как вытягивает пухлые ручонки и оглядывает новый мир разфокусированным взглядом. А потом придумывали игры, в которых Юленька могла участвовать наравне с нами.
- Она досталась бы мне, - меня прижимает к земле от веса оперевшегося на мои плечи Кобаря.
- Почему тебе? – совершенно серьезно интересуется Коршун.
- С твоим членом вечно неполадки, - объясняет Леха так же серьезно, - то лишай, то на нем повисла домработница, да и размер не аккуратный…
- А у тебя аккуратный? – на лице Мишеля появляется детский вопрос, как будто он того размера не видел.
- Стандартный, - важно отвечает Кобарь, отбирает у меня бутылку виски, вытаскивая горлышко изо рта, и делает глоток, хлопая меня по плечу в знак поддержки.
Круто, что они приехали. Знают, где меня найти. Я последнее время прописался у этой могилы. Желание видеть хотя бы памятник сестры побуждает ездить сюда каждую неделю. Я хочу еще чаще, но выбраться каждый день не получается. Сейчас лето, но дневная жара сменилась ночной прохладой. А Юля не любила холод. Под курточку ей одевали несколько свитеров, иначе малышка просто отказывалась выходить на улицу. Зато когда выходила, затащить ее домой было невозможно. Мне хочется согреть ее, мне кажется, ей холодно. А когда я мысленно согреваю детское тельце, мне жаль уходить, не поиграв с ней.
Парни помогают мне накинуть ветровку Лехи на мраморную фигурку Юли, сам я не в состоянии стоять на ногах. Вторая бутылка виски была лишней. Олег достает из машины букет полевых цветов для моей семьи, мы оба знаем предпочтения матерей друг друга. Прошу его одеть привезенный мной венок маме на голову. Открываем половину киндеров, выкладываем игрушки к ножкам изваяния малышки и уезжаем.
Самойлов старший и дядя Рус названивают весь день и всю следующую ночь. Не беру трубку. Не хочу разговаривать об отце, Неманове и… брате… пошли они все…
Забываюсь на пару дней в алкогольном угаре и девках, снятых в загородном барделе.
На похороны меня вытаскивают друзья.
Его все таки закопали рядом с Юлей. Самойлов старший был непреклонен. Я грозился даже выкопать его друга ночью и закопать в неизвестном месте. Но я был жутко пьян, вряд ли кто-то воспринял мою угрозу всерьез. Розе, приехавшей на похороны, удалось успокоить меня, и увезти домой.
Месяц пил. Страшно. С самого утра. Плохо помню и не понимаю, нафига пил? Я что, расстроен смертью отца?
Или дело в том, что все катится не в ту сторону, куда я смотрел? Все было четко продумано: армия, универ, полгода на отрыв после, а дальше работа. И рядом должна была быть Орловская. После окончания универа я собирался показать ей мир. Для начала увезти в домик мамы в Сен-Клу, уверен, ей понравилось бы во Франции. Потом прокатиться по Европе и улететь куда-нибудь на острова. Она ведь обожает море. Мы могли бы скрыться от людей на затерянном в океане островке и наслаждаться друг другом. А потом я привез бы ее в этот дом, она хотела тут жить.
Но я один. Не могу нормально уснуть, как бы ни напился. Мама и Юля постоянно перед глазами. Они или смеются, играя, или носятся наперегонки по коридорам дома, или снова и снова умирают. Я стараюсь не закрывать глаза, чтобы не видеть их, но тогда их голоса явственно просачиваются в голову, и я перестаю понимать, где реальность, а где сон. Заливаюсь алкоголем, слушаю тишину и не понимаю, что должен теперь делать. Олег и Мишка названивают друг за другом. Леха раз в день. Дядя Рус каждое утро, а Самойлов старший по вечерам. Алинка шлет сообщения, подходит срок оплаты квартиры, которую я снимаю для нее, чтобы не зависеть от правил ее родителей. Проверяю вызовы и снова вырубаю телефон. Не хочу разговаривать. Приказал охране никого не впускать. Давно не выходил никуда. Даже на кладбище не ездил. Там меня найдут. А мне нужно побыть одному, чтобы собраться и понять, как действовать дальше.
Беру предпоследнюю бутылку коньяка из бара, тут же набирая сообщение охране, чтобы заказали еще. Пью из горла. Рюмки перестали меня устраивать. Валюсь на диван в небольшой гостиной второго этажа и рассматриваю потолок. Мама постаралась с обустройством этого дома. Потолок украшен художественной лепниной, причудливыми узорами соединяющимися в круг, обрамляющий люстру из венецианского стекла. Стены обклеены шелковыми обоями, повторяющими рисунок лепнины. И вся мебель тут привезена из Венеции, так что возлежу на тахте девятнадцатого века, как настоящий дож. Ну а че, удобно. Глаза закрываются, но я тут же открываю их и тащу себя в душ, попутно врубая музыку, чтобы продержаться без сна еще хоть какое-то время. Не хочу снова видеть мертвых.
Глотаю капли прохладной воды, стекающей на меня из лейки, вспоминая, как к этой самой стене прижималась Тина. Я изучал пальцами ее внутренности, всматриваясь в кошачьи глаза. До сих пор помню, как менялся затуманенный желанием взгляд от каждого прикосновения. Вот интересно, если я попрошу дядю Руса привезти мне ее, он выполнит просьбу? Возможно. А потом в голове мелькает картинка зеленых глаз, закрывающихся от наслаждения в руках другого, и я думаю о том, что после чужих рук я не смогу относиться к ней, как прежде. Глотаю из горла бутылки алкоголь, теперь разбавленный душевой водой и прижимаюсь спиной к холодящему камню стены.
Да какого черта? Стою тут, как плаксивый пятиклассник и жалуюсь сам себе на неосуществившиеся планы. Плевать на отца и его нового сыночка! И на Орловскую тоже плевать! Раз она решила строить новую жизнь, так тому и быть! Я тоже способен на это.
Делаю крепкий глоток виски, задерживая жгучую жидкость во рту, полощу ей рот и выплевываю. Оставшиеся в бутылке несколько глотков выливаю под ноги. Вода тут же смывает алкоголь. Я даже не могу уследить за тем, как он растекается под ногами, и не чувствую запаха. Хочу включить холодную воду, чтобы немного прийти в себя, но не могу понять, куда следует потянуть рычаг. Вот так надрался. Пытаюсь приноровиться к рычагу и меня обдает кипятком. Ору от жжения всего тела, выключаю воду совсем, швыряю пустую бутылку в стену напротив и начинаю ржать.
Ну все. Помылся. Чист, как первый снег.
Валюсь на диван в комнатке у бассейна, закрываю глаза, погружаясь в пьяный сон. Если зеленые глаза снова придут во сне, я пошлю их. Не важно, будут они живыми или мертвыми.
- Да хватай ты его!
- Давай я за руки, а ты за ноги…
- А почему это я за ноги?
- Не тупи, у тебя же спецподготовка, если он брыкаться начнет, ты его удержать сможешь.
- Ну конечно, как всегда, Коршуна не жалко… Бросайте его на амбразуру! И что б вы все без меня делали?
- Слышь, кудрявый, молча давай хватай!
Вокруг моих ног обвиваются, словно железные кандалы, две лапищи. Руки оттягивают назад, тоже обхватывая. Открываю глаза, готовый заорать, но выходит слабый хрип «пацаны, вы че?»
Самойлов, нависающий надо мной в перевернутом виде, и счастливый от дерзкой выходки Коршун, ничего не отвечают, продолжают поднимать меня с дивана и тащат. Не понял сейчас. Что вообще, происходит?
Пытаюсь выбраться из железной хватки друзей, но я все еще пьян и ватное тело не слушается меня. Зато могу орать. Парни разгоняются, и теперь мое тело раскачивается на лету от бега несущих меня друзей.
- Открывай! – орет Мишель.
Поворачиваю голову в сторону бассейна, куда, похоже, они тащат меня, и дверь распахивается. Успеваю заметить, как раскланивается, словно выдрессированный дворецкий, Кобарь. Мат и ругательства помягче проносятся в моей голове, пока я лечу в бассейн, вертясь вокруг своей оси и жестко ударяюсь о водную гладь голым животом, и не только, плавки на мне отсутствуют. Вслух начинаю материть их еще в воде, отчего захлебываюсь и иду ко дну.
- А если он сдохнет? – доносится приглушенный голос кудрявого.
- Да не сдохнет он, Мих! – убеждает его Самойлов.
- О! Уже выныривает, - подтверждает слова Самойлова Леха.
- Вы ох..ли совсем? – ору я, выплывая на поверхность. – Кто, мать вашу, вас пустил? – пытаюсь выплыть на место помельче, чтобы стряхнуть воду с волос.
- Олег, давай!
Командный голос Коршуна разносится по акустически идеальному помещению тяжелым басом, и в ту же секунду в мою рожу несется плотная струя воды, выпущенная из шланга для чистки бассейна.
Отец хрипит еле слышно. Пока я решал судьбу Неманова, его успели прооперировать.
- Кого? – сажусь на стул рядом с его кроватью.
- Сын, я знаю тебя, ты не дашь ему умереть просто так, - отец пытается посмеяться, но тут же корчится от боли, закашливается и корчится сильнее.
Испытываю смешанное чувство наслаждения и жалости. Не понимаю, что должен испытывать. Не пойму, ненавижу ли еще его. Он сейчас так слаб, что мне хочется как-то помочь, но руки отказываются поправить его подушки, добавив удобства.
- Нихрена ты не знаешь, - грублю я.
- Прости меня, сын, - говорит еще тише, странно медленно, и воздух из него выходит со свистом.
- Бог простит.
В палате жарко, пахнет спиртом и лекарствами. Мне неуютно тут. Я не хочу тут находиться, тем более видеть отца таким. Не хочу испытывать к нему жалость. Он не достоин ни одного моего чувства. Зачем я вообще сижу тут? Я должен был ехать с Немановым, чтобы разведать все о смерти мамы и сестры. После случившегося в кабинете отца отпали последние сомнения о его причастности к этому. И пока я сижу тут, он может помереть, лишив меня возможности вытянуть из него нужную мне информацию. Но я должен находиться в больнице, при отце, когда тут появятся его люди и друзья, иначе подозрения в исчезновении Неманова лягут в первую очередь на меня.
- Он то простит, - подает голос отец, - Юленька бы простила, и Настя.
Морщины как-то странно резко проступают на его лбу, щеки впадают, а все лицо покрывается синюшной краской. Что за… Черт, кажется, ему совсем хреново. Зову врача, оперировавшего его, но после двухминутного осмотра, тот мотает головой в ответ на мой молчаливый вопрос, хочет позвать медсестер, но отец останавливает его.
- Я чувствую, не жилец я.., - хрипит мужчина. – Дай с сыном поговорить.
Мужчина в белом халате покидает палату с криками о подготовке операционной. Похоже, отца ждет повторная операция.
- Не думал, что это будет так…
Помирать, что ли, собрался? Снова кашляет и из его рта вылетают капли крови. Молчит какое-то время, собираясь с силами, и продолжает говорить немного окрепшим голосом.
- С ними я лежать хочу, Юр. С ними меня положи. Рядом.., - опять хриплый кровяной кашель, отец хватается за место ранения, бинт на котором покрылся большим пятном яркой крови, сглатывает, не отводя от меня глаз. – Юленька там справа, Настя слева. Ты меня со стороны сестры положи. Пусть между нами будет…
Совсем у него помутилось в башке что ли? Лежать он с ними хочет… нафига он им там нужен? Чтобы и в том мире подставить их? Тихо смеюсь, так и не отведя глаз от его осунувшегося лица.
- Пап, я тебя на другом конце Москвы прикопаю, или где ты там пропадал, пока их убивали? В Лондоне? Хочешь, закопаю у самого дорогого борделя? Про них забудь. Не хочу видеть твою рожу, когда к ним прихожу.
Зеленые, такие же, как мои, глаза отца закрываются. Он лежит не двигаясь несколько минут. Я даже начинаю думать, что он концы отдал. Но как только собираюсь подняться, чтобы позвать снова врача, глаза открываются. Только что тусклые и впавшие они приобретают блеск, кажется, даже посветлели.
- Значит, без памятника закопай, - пытается подняться, но лишь бессильно сжимает кулаки, - но с ними. И Саньку забери…
Его слова пропадают в суматохе, когда дверь в палату распахивается, впуская взъерошенную фигуру Самойлова старшего. За ним степенно входит дядя Рус и еще пара мужиков из службы безопасности. Хирург входит последним. На его слова о необходимости операции никто не обращает внимания. Собравшимся важно то, что отец хочет сказать. Самойлов садится на колени у кровати умирающего друга, хватает ослабевшую руку, а на мои плечи опускаются ладони моего наставника. Как-то спокойнее от них стает, увереннее, что ли. Поднимаю голову к дяде Русу, но он смотрит на своего шефа, вслушиваясь в каждых хриплый звук, выходящий из холодеющего тела. «С Настей меня положи, Юля пусть между будет» - отец теперь ищет поддержку у друга, кивающего на каждое слово. «И Саньку моего не оставляйте… Санька не виноват ни в чем, он хороший пацан… не успел я его перевезти… Саню не оставляйте… а меня с Юлей… с ними хочу лежать…цветы им ложите… а меня рядом…»
Захлебывается, но кашлянуть не успевает. Его лицо замирает резко, так, что рот остается открытым. В палате раздается тонкое пищанье, сопровождающееся красной полосой монитора и всхлипом дяди Димы, пытающимся сдержать слезу. А у меня слез нет, и внутри ничего не дергается. Холод, спокойствие и вопрос…
- А Саня – это..?
- Брат твой, - Самойлов старший прикрывает веки своего друга, оставаясь все так же стоять на коленях. – В Лондоне он, в колледже. Десять недавно исполнилось. Хороший пацан.
- Ну, - поднимаюсь, спихивая с плеч ладони охранника, - это хорошо, что хороший, значит, выживет.
- Неманов где? – а вот и то, от чего я спас дядьку – ходящие ходуном ноздри папиного друга.
- В соседней палате, - беру бутылек спирта, стоящий на полке шкафа, вливаю его в себя и с наслаждением произношу, - надеюсь, тоже сдох.
Покидаю палату и, не обращая внимания на вопросительные окрики Самойлова и дяди Руса, вылетаю из больницы, прыгаю в тачку и несусь прочь отсюда. Плевать, что они будут делать с телом отца. Ему ведь было плевать, что было со мной. После похорон жены и дочери он забыл обо мне. Ничего страшного, если и я забуду о нем.
Прошу продавщицу цветочного сплести венок из букета полевых цветов, набираю в супермаркете целый пакет киндер-сюрпризов и еду на кладбище. Обкладываю ноги мертвых цветами и шоколадом и вливаю в горло неразбавленный виски, прихваченный из багажника. «Ты ведь не будешь против, Юлямбер?» - спрашиваю у изваяния сестры, утаскивая от ее ног одно шоколадное яйцо. «Я привезу тебе еще. Прости, что я редко приезжаю, малышка, я постараюсь чаще. Хочешь, я тебе «ходилку» привезу? Поиграем. Ты ведь любишь. Обещаю, ты снова выиграешь, как всегда. Принцессы всегда выигрывают»
Меня трясет. Может, от холода, может, от того, что я смог, наконец, заговорить с сестрой. Или от того, что приходит понимание произошедшего. А может так проявляется страх? Не знаю, но заглушаю дрожь большими глотками алкоголя. «Ты была бы самой красивой девочкой на свете. Я никого не подпустил бы к тебе. Я любил бы тебя, малышка… прости, что оставил тебя в этом шкафу…»
Я не могу остановиться. Разговариваю с Юлей, словно она сидит рядом. Оправдываюсь, видя осуждение в ее детском взгляде. Ни слова не говорю маме. Я зол на нее… Она закрыла нас в шкафах, не оставив пути для отступления.
- Брат, ты как?
Рядом, на снег, садится тело. Мутным взглядом всматриваюсь, пытаясь понять, кто это. Кудри. Смеюсь, закидывая руку на плечо Коршуна.
- Мне пришлось бы отгонять тебя от нее, Мишель…
- И меня, - с другой стороны опускается Олег. – Она забрала мое сердце, как только появилась в вашем доме, завернутая в розовые пеленки.
Мы с Самойловым пялились на Юлю, как на настоящее чудо, не понимая, почему малышка орет не переставая. А потом поражались, как резко она засыпает. Мама с тетей Наташей отгоняли нас от люльки. Мы готовы были дни напролет следить за тем, как зевает маленькое существо, неизвестно откуда появившееся, как вытягивает пухлые ручонки и оглядывает новый мир разфокусированным взглядом. А потом придумывали игры, в которых Юленька могла участвовать наравне с нами.
- Она досталась бы мне, - меня прижимает к земле от веса оперевшегося на мои плечи Кобаря.
- Почему тебе? – совершенно серьезно интересуется Коршун.
- С твоим членом вечно неполадки, - объясняет Леха так же серьезно, - то лишай, то на нем повисла домработница, да и размер не аккуратный…
- А у тебя аккуратный? – на лице Мишеля появляется детский вопрос, как будто он того размера не видел.
- Стандартный, - важно отвечает Кобарь, отбирает у меня бутылку виски, вытаскивая горлышко изо рта, и делает глоток, хлопая меня по плечу в знак поддержки.
Круто, что они приехали. Знают, где меня найти. Я последнее время прописался у этой могилы. Желание видеть хотя бы памятник сестры побуждает ездить сюда каждую неделю. Я хочу еще чаще, но выбраться каждый день не получается. Сейчас лето, но дневная жара сменилась ночной прохладой. А Юля не любила холод. Под курточку ей одевали несколько свитеров, иначе малышка просто отказывалась выходить на улицу. Зато когда выходила, затащить ее домой было невозможно. Мне хочется согреть ее, мне кажется, ей холодно. А когда я мысленно согреваю детское тельце, мне жаль уходить, не поиграв с ней.
Парни помогают мне накинуть ветровку Лехи на мраморную фигурку Юли, сам я не в состоянии стоять на ногах. Вторая бутылка виски была лишней. Олег достает из машины букет полевых цветов для моей семьи, мы оба знаем предпочтения матерей друг друга. Прошу его одеть привезенный мной венок маме на голову. Открываем половину киндеров, выкладываем игрушки к ножкам изваяния малышки и уезжаем.
Самойлов старший и дядя Рус названивают весь день и всю следующую ночь. Не беру трубку. Не хочу разговаривать об отце, Неманове и… брате… пошли они все…
Забываюсь на пару дней в алкогольном угаре и девках, снятых в загородном барделе.
На похороны меня вытаскивают друзья.
Его все таки закопали рядом с Юлей. Самойлов старший был непреклонен. Я грозился даже выкопать его друга ночью и закопать в неизвестном месте. Но я был жутко пьян, вряд ли кто-то воспринял мою угрозу всерьез. Розе, приехавшей на похороны, удалось успокоить меня, и увезти домой.
Месяц пил. Страшно. С самого утра. Плохо помню и не понимаю, нафига пил? Я что, расстроен смертью отца?
Или дело в том, что все катится не в ту сторону, куда я смотрел? Все было четко продумано: армия, универ, полгода на отрыв после, а дальше работа. И рядом должна была быть Орловская. После окончания универа я собирался показать ей мир. Для начала увезти в домик мамы в Сен-Клу, уверен, ей понравилось бы во Франции. Потом прокатиться по Европе и улететь куда-нибудь на острова. Она ведь обожает море. Мы могли бы скрыться от людей на затерянном в океане островке и наслаждаться друг другом. А потом я привез бы ее в этот дом, она хотела тут жить.
Но я один. Не могу нормально уснуть, как бы ни напился. Мама и Юля постоянно перед глазами. Они или смеются, играя, или носятся наперегонки по коридорам дома, или снова и снова умирают. Я стараюсь не закрывать глаза, чтобы не видеть их, но тогда их голоса явственно просачиваются в голову, и я перестаю понимать, где реальность, а где сон. Заливаюсь алкоголем, слушаю тишину и не понимаю, что должен теперь делать. Олег и Мишка названивают друг за другом. Леха раз в день. Дядя Рус каждое утро, а Самойлов старший по вечерам. Алинка шлет сообщения, подходит срок оплаты квартиры, которую я снимаю для нее, чтобы не зависеть от правил ее родителей. Проверяю вызовы и снова вырубаю телефон. Не хочу разговаривать. Приказал охране никого не впускать. Давно не выходил никуда. Даже на кладбище не ездил. Там меня найдут. А мне нужно побыть одному, чтобы собраться и понять, как действовать дальше.
Беру предпоследнюю бутылку коньяка из бара, тут же набирая сообщение охране, чтобы заказали еще. Пью из горла. Рюмки перестали меня устраивать. Валюсь на диван в небольшой гостиной второго этажа и рассматриваю потолок. Мама постаралась с обустройством этого дома. Потолок украшен художественной лепниной, причудливыми узорами соединяющимися в круг, обрамляющий люстру из венецианского стекла. Стены обклеены шелковыми обоями, повторяющими рисунок лепнины. И вся мебель тут привезена из Венеции, так что возлежу на тахте девятнадцатого века, как настоящий дож. Ну а че, удобно. Глаза закрываются, но я тут же открываю их и тащу себя в душ, попутно врубая музыку, чтобы продержаться без сна еще хоть какое-то время. Не хочу снова видеть мертвых.
Глотаю капли прохладной воды, стекающей на меня из лейки, вспоминая, как к этой самой стене прижималась Тина. Я изучал пальцами ее внутренности, всматриваясь в кошачьи глаза. До сих пор помню, как менялся затуманенный желанием взгляд от каждого прикосновения. Вот интересно, если я попрошу дядю Руса привезти мне ее, он выполнит просьбу? Возможно. А потом в голове мелькает картинка зеленых глаз, закрывающихся от наслаждения в руках другого, и я думаю о том, что после чужих рук я не смогу относиться к ней, как прежде. Глотаю из горла бутылки алкоголь, теперь разбавленный душевой водой и прижимаюсь спиной к холодящему камню стены.
Да какого черта? Стою тут, как плаксивый пятиклассник и жалуюсь сам себе на неосуществившиеся планы. Плевать на отца и его нового сыночка! И на Орловскую тоже плевать! Раз она решила строить новую жизнь, так тому и быть! Я тоже способен на это.
Делаю крепкий глоток виски, задерживая жгучую жидкость во рту, полощу ей рот и выплевываю. Оставшиеся в бутылке несколько глотков выливаю под ноги. Вода тут же смывает алкоголь. Я даже не могу уследить за тем, как он растекается под ногами, и не чувствую запаха. Хочу включить холодную воду, чтобы немного прийти в себя, но не могу понять, куда следует потянуть рычаг. Вот так надрался. Пытаюсь приноровиться к рычагу и меня обдает кипятком. Ору от жжения всего тела, выключаю воду совсем, швыряю пустую бутылку в стену напротив и начинаю ржать.
Ну все. Помылся. Чист, как первый снег.
Валюсь на диван в комнатке у бассейна, закрываю глаза, погружаясь в пьяный сон. Если зеленые глаза снова придут во сне, я пошлю их. Не важно, будут они живыми или мертвыми.
- Да хватай ты его!
- Давай я за руки, а ты за ноги…
- А почему это я за ноги?
- Не тупи, у тебя же спецподготовка, если он брыкаться начнет, ты его удержать сможешь.
- Ну конечно, как всегда, Коршуна не жалко… Бросайте его на амбразуру! И что б вы все без меня делали?
- Слышь, кудрявый, молча давай хватай!
Вокруг моих ног обвиваются, словно железные кандалы, две лапищи. Руки оттягивают назад, тоже обхватывая. Открываю глаза, готовый заорать, но выходит слабый хрип «пацаны, вы че?»
Самойлов, нависающий надо мной в перевернутом виде, и счастливый от дерзкой выходки Коршун, ничего не отвечают, продолжают поднимать меня с дивана и тащат. Не понял сейчас. Что вообще, происходит?
Пытаюсь выбраться из железной хватки друзей, но я все еще пьян и ватное тело не слушается меня. Зато могу орать. Парни разгоняются, и теперь мое тело раскачивается на лету от бега несущих меня друзей.
- Открывай! – орет Мишель.
Поворачиваю голову в сторону бассейна, куда, похоже, они тащат меня, и дверь распахивается. Успеваю заметить, как раскланивается, словно выдрессированный дворецкий, Кобарь. Мат и ругательства помягче проносятся в моей голове, пока я лечу в бассейн, вертясь вокруг своей оси и жестко ударяюсь о водную гладь голым животом, и не только, плавки на мне отсутствуют. Вслух начинаю материть их еще в воде, отчего захлебываюсь и иду ко дну.
- А если он сдохнет? – доносится приглушенный голос кудрявого.
- Да не сдохнет он, Мих! – убеждает его Самойлов.
- О! Уже выныривает, - подтверждает слова Самойлова Леха.
- Вы ох..ли совсем? – ору я, выплывая на поверхность. – Кто, мать вашу, вас пустил? – пытаюсь выплыть на место помельче, чтобы стряхнуть воду с волос.
- Олег, давай!
Командный голос Коршуна разносится по акустически идеальному помещению тяжелым басом, и в ту же секунду в мою рожу несется плотная струя воды, выпущенная из шланга для чистки бассейна.
